Глава 8

Нефритовый дворец выполнял в Империи роль гостевого дома для высокопоставленных особ, поэтому даже в столице ему выделили довольно обширную территорию. Тот, кто пройдёт через арку главных ворот, вскоре окажется на обширной площади, где посреди расчищенного от леса газона, стоит величественное каменное здание.

Для жителей трущоб, где люди строят дома в любой щели, в которой едва хватит места прилечь одному человеку, такая обстановка кажется чем-то недостижимым. В лесу есть небольшие источники и ручьи, обитают птицы и дикие животные — почти как в природном парке. Если сравнивать эту атмосферу с чем-то знакомым, то это похоже на зелёный оазис в бетонных джунглях — например, на сады Синдзюку-гёэн или парк Хибия.

Однако, учитывая предназначение дворца как резиденции для государственных гостей, это место не было открыто для горожан, которые хотели бы просто отдохнуть здесь. Более того, любого, кто проникнет на территорию, либо прогонят стражники, либо арестуют. Поэтому местные жители могли лишь прогуливаться вдоль опушки окружающего дворец леса, лишь изредка пользуясь благами этой природы.

Но Шерри и Касель отважились войти в лес, окружающий Нефритовый дворец.

На их пути, как и ожидалось, встали рыцари ордена Пины.

Хотя небо на востоке только начало светать, дорога к главным воротам Нефритового дворца была полностью перекрыта всадниками в полном боевом облачении.

Они подумали, не пройти ли через лес по боковой тропе, чтобы проникнуть на территорию, но и там повсюду патрулировали солдаты с копьями и мечами — всё было очень строго.

— Хм. Я слышал, что рыцари госпожи Пины — это парадный орден, «армия женщин и детей», сборище ветеранов, решивших спокойно дослужить. Но, судя по всему, они далеко не так просты.

Можно было увидеть, что даже в такой момент ученица рыцаря — юная девушка — патрулирует вместе с опытным младшим офицером и получает от него наставления о том, куда следует обращать внимание и как чувствовать опасность.

Взгляд солдат, получающих указания от девушки, был словно у тех, кто оберегает дочь или внучку: они не придирались к мелким ошибкам, а вместо этого подбадривали её уместными замечаниями и помогали исправить недочёты.

Сами девушки тоже не зацикливались на разнице в статусе. Они внимательно прислушивались к словам опытных ветеранов, чей боевой опыт был неизмеримо больше.

Вероятно, именно поэтому, куда ни посмотри — в охране рыцарского ордена нет ни малейшей бреши. В таких условиях незаметно подобраться к Нефритовому дворцу совершенно невозможно. «Видимо, придётся дождаться официальной церемонии», — пробормотал Касель, прячась за стволом большого дерева.

— Ваша светлость. В таком случае, думаю, нам остаётся только открыто представиться и попросить провести нас внутрь. — сказала Шерри, притаившаяся в траве.

— Что?

— Если незаметно подобраться не получится, то другого выхода нет, я думаю.

— И что мы будем делать, если представимся?

— Мы пришли к Нефритовому дворцу по делу… Разве это не подойдёт? Зачем вообще нужно прятаться? — серьёзно спрашивает Шерри.

— Нет, конечно, ты права. Но разве нас просто так пропустят?

— В конце концов, рыцари не блокируют доступ к Нефритовому дворцу полностью. Думаю, если кто-то пришёл по делу или по работе, им разрешают пройти.

— Да, наверное, так и есть. Но сомневаюсь, что они согласятся принять нас.

— Решение об этом принимает японская делегация, не так ли? Поэтому, если мы открыто представимся, они хотя бы передадут наше обращение, как мне кажется.

— Пожалуй… Да, ты права.

Касель признал правоту слов Шерри. Вместе с девушкой он отступил назад и вышел на дорогу, ведущую к главным воротам Нефритового дворца.

Там они слегка поправили одежду, встали рядом и пошли открыто, без всякой скрытности. Затем, подняв руку в приветственном жесте, они с достоинством приблизились к отряду рыцарей, охранявшему ворота.

В такой ситуации реакция стражи изменилась: вместо того чтобы с подозрением допрашивать подозрительных лиц, они стали вести себя учтиво. К счастью, несмотря на то, что одежда Каселя была слегка испачкана, она явно принадлежала высокопоставленному аристократу.

— Нефритовый дворец в настоящее время закрыт для посещения по указу Его Императорского Величества. Позвольте спросить по долгу службы: с каким делом вы прибыли?

— Хм, благодарю за усердие. Я — сенатор Касель. И прибыл сюда по крайне важному делу к японскому послу.

— К-Касель, Ваша светлость?.. В такое время, без сопровождающих, только вдвоём с юной леди? Где ваш транспорт? И ваша охрана?

Солдат, вышедший к ним навстречу, беспокойно огляделся по сторонам, ища транспорт, на котором, как предполагалось, прибыл Касель с сопровождением. Похоже, он ошибочно принял Шерри за его дочь.

— Хм. Дело крайне срочное, к тому же в городе, должно быть, сейчас неспокойно из-за того происшествия. Поэтому мы оказались в таком положении. Прошу прощения за неудобства, но был бы очень признателен, если бы вы срочно передали наше обращение.

— Д-да. Я немедленно доложу вышестоящему офицеру, пожалуйста, подождите немного.

Так солдат-гонец, запыхавшись, бросился бежать.

Вскоре к ним подошла женщина-рыцарь для сопровождения. Похоже, их попытка открыто представиться оказалась правильной. Таким образом, двое успешно преодолели линию охраны, которую ещё недавно не могли пройти.

До Нефритового дворца осталось совсем немного.

Теперь, когда они оказались под защитой рыцарского ордена, можно было больше не опасаться внезапного нападения со стороны этих чистильщиков. Благодаря этому у них даже появилось душевное спокойствие, позволявшее обмениваться шутками.

Расслабившийся Касель начал расспрашивать сопровождающую женщину-рыцаря.

— В настоящее время командование рыцарями осуществляет заместитель, верно?

— Да. Принцесса Пина сейчас находится в Императорском дворце.

— А кто сейчас исполняет обязанности командира ордена?

— Старший рыцарь — Бозес Ко Палести.

— О-хо-хо, так это леди семьи Палести? Впечатляет.

Когда они наконец подошли к палатке командного пункта, женщина-рыцарь попросила немного подождать и, повернувшись ко входу, начала переговариваться с кем-то внутри.

В это время взгляд Шерри был прикован к зданию Нефритового дворца. Строго говоря, то место, где она сейчас стояла, уже находилось на территории дворца. Но, судя по тому, как несли стражу солдаты ордена, казалось, что где-то существует невидимая граница. И солдаты охраняли именно её.

Что же это за линия, отделяющая Шерри от Нефритового дворца? Где она проходит? Шерри стала искать её, оглядывая окрестности.

— О, юная леди, дальше этого места идти нельзя.

Солдат лет сорока с небольшим, стоявший неподвижно с копьём в руках, обратился к Шерри. Тот, кто до этого был неподвижен, словно манекен, внезапно пришёл в движение, из-за чего Шерри испуганно вскрикнула: «Ай!» — и шлепнулась на пятую точку.

Солдат помог ей подняться, взяв за руку, и объяснил:

— Отсюда уже начинается территория Нефритового дворца. Можно сказать, это своего рода государственная граница.

Шерри пристально посмотрела в направлении, куда солдат указал остриём копья — от шатра к Нефритовому дворцу, на расстояние в несколько шагов. Но никакой линии нигде не было видно, и она какое-то время не могла понять, о чём говорит солдат.

— Сколько ни ищи, никакой линии тут не найдёшь. Когда реализовывали соглашение между Империей и Японией, эту местность условно определили как границу. Вот и всё. Формально считается, что с того места, где начинается газон, — уже территория той стороны.

— Понятно. Значит, с этого места уже начинается Япония?

Шерри сказала это и посмотрела на границу, где цвет менялся с землисто-коричневой почвы на зелёный цвет газона.

Солдат сказал, что эту линию провели условно. Но даже так, по ту сторону этой черты начинается иной мир, куда не распространяется даже закон Империи. Для Шерри, которой угрожали имперским правосудием, эта линия была самой надёжной защитной стеной. И вот она сейчас прямо перед глазами. Стоит только её пересечь — и она будет в безопасности. От одной этой мысли ей хотелось тут же броситься бежать. На самом деле, если внезапно сорваться с места без предупреждения, казалось, что легко можно проскользнуть мимо этого солдата.

Но, похоже, все эти мысли ясно читались в выражении её глаз. Наверное, поэтому стражник предупредил её особо настойчиво:

— Не переходи эту черту. Наша задача — не пускать за неё тех, у кого нет разрешения. Ради этого нам разрешено делать что угодно. Понимаешь, о чём я? Без разрешения нельзя.

— Да, я понимаю.

Шерри вздохнула и кивнула. В этот момент сзади раздался окрик: «Шерри!»

Она обернулась и увидела, что Касель ждёт её.

Позади него женщина-рыцарь, словно говоря «можете входить», держала открытой полу шатра.

Бозес подошла к ним двоим и сначала предложил сесть.

Касель и Шерри, опустившись на стулья, наконец смогли расслабиться — они с облегчением опустили плечи. Видимо, до этого у них совсем не было времени передохнуть. «Так хочется просто заснуть прямо сейчас», — пробормотал Касель.

— Хорошо, что вы невредимы.

— Да, я в порядке. Но почти все мои домочадцы либо разбежались, либо погибли…

Касель поблагодарил девушку-денщика, подавшую ему напиток. За последние дни он будто постарел на десять лет. Шерри же с любопытством смотрела на девушку: та была почти её ровесницей, но уже служила в армии.

— Насчет вашей просьбы связаться с японской делегацией: гонец, которого я отправила, вернулся. К сожалению, ответ с той стороны был таков: «У нас нет причин для встречи, поэтому мы отказываем».

— Весьма прямолинейно, — понурив плечи, отозвался Касель.

— Вы действительно собирались просить политического убежища в Японии? Похоже, они относятся к этому с большой настороженностью.

— Полагаю… Это происходит не впервые?

— Да. До этого я уже несколько раз выступала посредником в подобных просьбах о защите.

— Судя по всему, успехом они не увенчались. Кстати, что стало с теми людьми?

— Если они не попались на глаза Чистильщикам, я помогала им добраться до окраины Имперской столицы, но дальше им приходится полагаться только на собственные силы.

— Понятно. В таком случае, нельзя ли попросить вас помочь и нам? Нам самим через ту суматоху не пробраться.

Даже не прислушиваясь, можно было услышать загонщиков, выслеживающих добычу. У Каселя больше не осталось той смелости, чтобы добровольно идти навстречу звукам, призванным обратить жертву в бегство.

— Если вас устроит , что мы просто выведем вас за пределы столицы… Разумеется, при условии, что нас не обнаружат.

Если его найдут, то наверняка потребуют выдать. В таком случае рыцарский орден будет вынужден подчиниться — таково уж их положение.

— Этого будет достаточно.

До сих пор даже выбраться за пределы Имперской столицы было непростой задачей, поэтому Касель считал, что если удастся хотя бы это, то уже будет достаточно. Однако Шерри такое положение дел не устраивало. Она была убеждена, что одного обмена посланиями недостаточно для того, чтобы считать переговоры с японской стороной полноценными. Ей сказали, что получили отказ, но действительно ли это было волей Сугавары? Упомянули ли они вообще её имя? Если бы Сугавара узнал о её прибытии, его реакция наверняка была бы иной.

— Прошу прощения, но... нельзя ли хотя бы встретиться с господином Сугаварой?

— Леди Шерри, это чужая страна. Не стоит настаивать на невозможном. — произнесла с укоризной Бифита, стоявшая рядом с Бозес.

— Но если я дам знать о своем присутствии, возможно, господин Сугавара примет меня.

— Ого, какая самоуверенность. И в каких же отношениях вы состоите с господином Сугаварой?

— Г-господин Сугавара — это человек, который в будущем станет моим мужем.

—…

Касель пожал плечами, Бозес слегка усмехнулся, а Бифиета, словно поражённая, переспросила:

— Что ты сказала?

— Я говорю, он мой будущий муж.

Когда юная девушка говорит о своих будущих мечтах, это очень трогательно. Но если из-за этого тобой начинают манипулировать, то как взрослый человек ты испытываешь довольно неприятное чувство. Более того, если в ситуации, где на кону стоит жизнь, приходится полагаться на столь неопределённые вещи и действовать исходя из них, это всё равно что, не глядя на карту, наугад решить, что «там есть оазис», и устремиться вглубь знойной пустыни. Это недопустимо — нужно во что бы то ни стало её остановить.

— Сколько тебе лет?

— Мне исполнилось двенадцать.

— Для замужества это чересчур рано, не находишь?

В этом мире возраст совершеннолетия наступает с пятнадцати лет.

— Это вопрос того, что думает об этом сам человек, а не то, о чём окружающие могут рассуждать и высказываться.

— Да, в нашей империи это так. Но, насколько мне известно, в Японии девушкам нельзя вступать в брак до шестнадцати лет. В той стране существует такой закон.

Бозес, изучавший японскую систему брака во время языковой стажировки в Арнусе, поделился своими знаниями. Но это лишь подстегнуло Шерри.

— Тогда просто отложим официальную церемонию до шестнадцати лет!

Бифита осознала: она обязана вмешаться. Надо выяснить всё до конца и показать девочке правду.

— Понятно. Значит, будем договариваться с Сугаварой напрямую.

— Могу я попросить тебя об этом? — спросила Бозес. На что Бифита легко согласилась и поднялась на ноги.

— Да, это не составит большого труда.

Так Бифита в качестве посланника отправилась в Нефритовый дворец. Это было время предрассветных сумерек, когда солнце ещё даже не выглнуло из-за горизонта.

Даже в столь ранний час заместитель министра Шираюри и другие дипломаты, а также военные чиновники в Нефритовом дворце уже проснулись и заняты сбором и анализом информации. Более того, в последнее время они почти не отдыхали и непрерывно работали. С тех пор как Зорзал захватил власть, атмосфера в столице стала неспокойной, и это чувствовалось даже здесь, за стенами Нефритового дворца. А то, что особый закон об Опричнине, вступивший в силу, ведёт ситуацию к чему-то крайне опасному, становится понятно любому — достаточно лишь прочесть его текст.

Фактически разведывательная сеть Сил Самообороны, развёрнутая в столице, в режиме реального времени сообщала о том, что аресты и задержания, проводимые опричниной, постепенно переходят на уровень «кровавой чистки». В особенности со вчерашнего дня их преследования стали настолько интенсивными, что напоминают настоящую охоту. Из-за этого все усилия по достижению примирения разрушаются. И грохот этого можно услышать .

— Ах, так… В таком случае заключение мирного соглашения, похоже, уже невозможно.

— Неужели ничего нельзя сделать? Так мы даже не сможем провести переговоры о возвращении тех, кто был похищен!

Сугавара громко щёлкнул языком и воскликнул почти в отчаянии:

— Все наши усилия идут прахом из-за медлительности политиков. Хоть бы они попытались спасти сторонников мирного урегулирования, организовать их эвакуацию или даже начать наступление на столицу! Мы ведь находимся в состоянии войны с Империей — так что неважно, будем ли мы бомбить или обстреливать: никаких проблем тут нет.

— Эй, эй, Сугавара!

Коллега предостерегающе окликнул его, и он замолчал. Здесь же присутствовала и Шираюри — представитель политиков.

Она с горькой улыбкой сказала:

— Ничего страшного. Я не стану поднимать шум из-за подобных пустых разговоров.

Но неловкая атмосфера, окутавшая помещение, была несомненной. Видимо, поэтому Сугавара, обернувшись к коллеге, сказал:

— Не мог бы ты ещё раз связаться с министерством?

Но пришедший в ответ, оставался прежним: «Воздержись от необдуманных действий. Ожидайте дальнейших указаний».

Конечно, если спасти одного, придётся спасать и двоих, а если спасти двоих — то четверо, пятеро и так далее, без конца. Это спровоцирует Опричнину, и ситуация только ещё больше накалится — такой ход событий вполне понятен. Но, несмотря на это, желание протянуть руку помощи и связанная с этим душевная боль — это и есть человеческая природа. Именно поэтому в их глазах министр Кано и премьер‑министр Морита кажутся недостаточно решительными, и из-за этого так и хочется отпустить пару колких замечаний.

В этот момент поступило сообщение от рыцарского ордена, охраняющего Нефритовый дворец.

Хотя это и называется «сообщением», но здесь нет телефонной линии, поэтому рыцарь-гонец лично прибывает и устно передаёт суть дела. Если бы это была ежедневная плановая связь, такого бы не происходило, но почти каждый раз, когда прибывают внезапно, это означает, что прибыл кто-то, ищущий убежища.

В такие моменты Сугавара и его люди всегда сожалеют, что не настояли на прокладке телефонной линии, пусть даже с некоторыми трудностями.

Отказывать в просьбе, глядя собеседнику в глаза, — даже если ты формально отказываешь не самому человеку, а лишь исполняешь приказ — всё равно создаёт значительное психологическое давление. А если речь идёт о вопросах жизни и смерти, то это ещё тяжелее. Если бы госпожа Бифита, прибывшая в роли гонца, не придерживалась холодной, отстранённой манеры, свойственной посланнику, чувство вины за то, что приходится отказывать в помощи знакомому, наверняка заставило бы кого-то бросить работу — и это было бы ещё не самым худшим последствием.

Но, что необычно, именно этим утром Бифита пришла снова, причём сразу вслед за предыдущим визитёром. Более того, она специально искала Сугавару и заявила, что у неё есть дело, которое она должна ему передать. Сугавара, под взглядами коллег, предложил Бифите сесть и сам опустился в кресло напротив неё.

— Что случилось? Опять кто-то ищет убежища?

— Нет, это касается человека, который совсем недавно просил о предоставлении убежища.

— Но я ведь уже отказал в этом.

Мысль о том, что кто-то возвращается к уже отклонённому вопросу, вызвала у него раздражение, из-за чего его тон стал несколько резким.

— Граф Касель — важная фигура среди сторонников мирного урегулирования. Мы тоже хотели бы помочь, но распоряжения нашего правительства остаются прежними.

Однако в этот раз Бифита, которая обычно просто говорит «Понятно» и без возражений отступает, словно взбунтовалась — её тон стал твёрже, и она ответила иначе:

— Но спутник графа настойчиво просит передать эту просьбу, причём специально для господина Сугавары… Мне было поручено лично передать вам это сообщение.

В этот момент из-за окна раздался голос девушки:

— Господин Сугавара! Это Шерри!

Сугавара невольно поднялся и посмотрел наружу.

— Господин Сугавара! Я пришла увидеться с вами!

Вдалеке за окном были видны солдаты, охраняющие Нефритовый дворец, и девушка, по всей видимости Шерри. Все присутствующие знали её. На торжестве по случаю возвращения пленников Шерри произвела хорошее впечатление: она ловко говорила по-японски и произносила приветственные слова, чем завоевала симпатию всех собравшихся. Именно поэтому теперь все взгляды устремились на Сугавару.

— У меня сообщение от неё.

— От Шерри?

— О? Значит, это не совсем ложь?

Бифита удивлённо округлила глаза. По крайней мере, стало ясно, что личные отношения между Сугаварой и Шерри, о которых она говорила, не просто плод воображения. Можно было с уверенностью заключить, что их связывает нечто большее, чем простое знакомство.

— По её словам, господин Сугавара должен стать её мужем?

— Всё не так.

Сугавара не мог ответить иначе.

На самом деле он никогда не давал подобных обещаний и всегда старался не подавать никаких надежд.

Тогда Бифита понимающе кивнула.

— Нет, всё в порядке. Я вовсе не думаю, что ты обманул её или совершил какой-то поступок, за который должен нести ответственность. У меня тоже в её возрасте был подобный опыт. Бывает, что воображение слишком разыграется. Стоит лишь проявить немного доброты — и в голове всё сразу становится розовым и цветочным. Я, например, совершенно теряла голову когда меня пытались защитить.

Возможно, вспомнив какой-то свой давний наивный опыт, Бифита слегка покраснела и тихо усмехнулась.

— Я… я очень рад, что вы меня понимаете, — произнёс Сугавара, похоже, почувствовав облегчение, и вздохнул.

Но Бифита, плотно сжав губы, добавила:

— Однако…

Всё это время голос девушки неустанно раздавался в предрассветном Нефритовом дворце.

— Не бывает так, чтобы воображение разыгралось на пустом месте. Можешь ли ты утверждать, что не делал ничего, что могло бы внушить ей такие мысли? Я понимаю, что ты и пальцем к ней не прикасался. Но именно это, в конце концов, и создаёт проблему. Потому что она начинает думать, будто её действительно ценят.

Сказав это, Бифита наклонилась вперёд и пристально посмотрела на Сугавару.

— Она дошла до этого места, цепляясь за ту доброту, которую ты ей дал. Буквально рискуя жизнью. Так что, может быть, ты как мужчина проявишь хоть немного решимости?

От этих слов Сугавара растерялся.

Отказывать в просьбе о предоставлении убежища — всё равно что лишить человека жизни. К тому же ему указали, что он несёт определённую ответственность за чувства девушки, которая его любит.

До сих пор Сугавара действовал и принимал решения как чиновник Министерства иностранных дел, как член организации, прикрываясь фразой «приказ сверху» как индульгенцией. Но теперь от него требуют проявить решимость как личности, как мужчины — и в такой ситуации он не может просто отступить, прикрываясь интересами государства.

— Если не можешь этого сделать, то закрой глаза и заткни уши. Рано или поздно она сдастся и куда-нибудь уйдёт.

— Куда? Куда именно?

— Ну… Раз ты закрываешь глаза и затыкаешь уши, то тебе и не нужно этого знать, верно?

На вопрос Сугавары Бифита отстранилась, словно говоря: «Не будь таким наивным». Она откинулась на спинку кресла и уставилась в потолок.

— Господин Сугавара! Прошу вас, хотя бы дайте мне услышать ваш голос!

— Ладно, хватит. — произнесла Бифита и поднялась.

Затем, словно вспомнив, что забыла передать главное сообщение, она дословно пересказала слова Шерри:

— Я прекрасно понимаю, что причиняю вам неудобства, но умоляю проявить сострадание. Если это невозможно, то скажите прямо: «Я тебя не знаю, уходи куда хочешь». Тогда я смогу смириться… Вот что она сказала. Она очень самоотверженна.

Бифита ушла, словно давая понять, что разговор окончен.

Но Сугавара не смог подойти к двери, чтобы проводить её. Если бы он подошёл к двери, то увидел бы Шерри — а значит, и она бы заметила его.

— Прошу вас! Пожалуйста, покажите мне своё лицо!

Шерри, стоя за пределами охранного кордона рыцарей, кричала, словно птенец, зовущий мать. Она была совсем юной, но её голос удивительно хорошо разносился.

Сугавара хотел немедленно заставить её замолчать. Если она будет так громко кричать, то непременно привлечёт хищных птиц, которые охотятся на слабых.

Но было уже поздно.

Появились Опричники, и их вид вызывал тревогу.

— Госпожа Бозес, — в шатёр вошёл посыльный и что-то прошептал на ухо исполняющей обязанности командира ордена.

— Что? Отряд Чистильщиков?

— Да, примерно сотня человек. Они прибыли с требованием выдать графа Каселя и леди Шерри.

Из-за скорости, превзошедшей все ожидания, Бозес пробормотала: «Не слишком ли это быстро?» — и прикусила ноготь.

— Вероятно, за нами наблюдали. Были сообщения о подозрительных тенях поблизости.

— Ничего не поделаешь. Проводите сюда их представителя.

Отдав такое распоряжение, Бозес повернулась к Каселю и с сожалением произнесла:

— Ваше сиятельство, похоже, нам не удастся вывезти вас из столицы.

Касель, закрыв лицо обеими руками, ответил: «Да, я всё слышал. Они весьма усердны в своей работе». Затем он провёл рукой ото лба к затылку и обхватил голову.

— Методы Чистильщиков кажутся мне чересчур фанатичными.

— У них свои обстоятельства. Не нам их судить, — ответила Бозес.

В этот момент вход в шатёр широко распахнулся, и глава опричников Гимлет появился вместе с несколькими подчинёнными. Оглядев шатёр, он заметил Каселя и усмехнулся: «Хм-м».

— О, так вы здесь, ваше сиятельство граф? Мы вас искали, — произнёс глава, обращаясь к Каселю.

— Я вовсе не желал, чтобы меня искали, — холодно ответил граф.

Из-за неприветливого тона графа Гимлет съёжился и на этот раз обратился к Бозес:

— Отличная работа. Теперь-то принц Зорзал наверняка сменит гнев на милость по отношению к принцессе Пине.

Бозес наклонил голову в недоумении: «Принцессе Пине?» Она не понимала, почему упоминается имя Пины.

— Да, именно так. Положение принцессы Пины весьма непрочно. Оно настолько хрупко, что любое ваше действие может привести к опасным последствиям.

Услышав это, Бозес побледнела и её тело охватила мелкая дрожь

— Так из-за меня Её Высочество окажется в опасности…

Увидев это, Гимлет убедился в силе своих слов и удовлетворённо усмехнулся:

— Именно так.

Затем он добавил:

— Кстати, уже некоторое время я слышу пронзительный крик, похожий на голос птенца. Что это за звук?

— Э-э, похоже, там, в Нефритовом дворце, есть кто-то, с кем она хочет встретиться, — ответила Бозес.

— Понятно. И этот человек её игнорирует, да? Как жаль. — с показным сочувствием произнёс глава опричников.

Касель, увидев это, презрительно фыркнул, словно говоря: «Какая глупость».

— Эта девушка вряд ли захочет сочувствия от тех, кто убил её родителей, — заметил Касель.

— Мы тоже потеряли многих товарищей. Мы даже заслуживаем похвалы за то, что сдерживаем свою ненависть здесь, — ответил Гимлет.

Глава подошёл вплотную к Каселю и с нарочитой вежливостью поторопил его встать:

— Ничего не поделаешь. Похоже, на этом всё.

Бозес, оказавшаяся в безвыходном положении из-за принцессы Пины, могла лишь молча наблюдать.

— Вы вели себя очень достойно, но всё же лучше было бы сдаться раньше. Вы доставили нам немало хлопот, — добавил глава.

Затем он дал знак подчинённым увести Каселя.

Опричники, забрав с собой Каселя, вышли из шатра.

Снаружи Шерри снова и снова громко кричала, стоя перед аккуратно подстриженной лужайкой. Со стороны это выглядело так, будто потерявшийся ребенок в отчаянии звал родителей. Оттого, что она кричала слишком долго и громко, её голос совсем охрип, лицо выражало полную беспомощность, как у брошенного на обочине щенка, а из глаз потоком лились слёзы

Рядом стоял солдат, пристально приглядывавший за тем, чтобы она не пересекла границу.

Один из опричников подошёл, чтобы задержать Шерри, и, схватив её за руку, сказал: «Ну, идём». Но она отшвырнула его руку и снова выкрикнула имя Сугавары.

В Нефритовом дворце Сугавара не мог скрыть своего раздражения.

Он вставал с места, садился, снова вставал — и так повторял снова и снова.

Наконец, словно что-то решив, он уже было собрался сделать шаг, но коллеги тут же бросились к нему и, собравшись вокруг, надавили ему на плечи, удерживая на месте.

— Нельзя, Сугавара!

— Да, успокойся, сдержи себя!

Окружённый стоящими вокруг коллегами, Сугавара под их давлением снова опустился на место.

— Какого чёрта я вообще так бешусь?

Сугавара кричал, не выбирая выражений. Все отпрянули от него, словно от чего-то заразного.

— Ничего не поделаешь. Это же знакомый человек. К тому же, это маленький ребенок. Понятно, что ты потрясён, но возьми себя в руки. Это твоя работа. Понимаешь?

— Дерьмо…

Сугавара обхватил голову руками.

— Прекращай уже! — кричал глава Опричников, выворачивая Шерри руку.

От ужаса перед этим голосом Шерри вздрогнула. Но всё равно не собиралась уходить с места — она решила, что не откажется от своей надежды, пока Сугавара лично не скажет ей сдаться. Иначе она просто не могла смириться.

Она понимала, что это её собственное упрямство. У Сугавары нет ни обязанности её спасать, ни обязанности прямо сказать ей, чтобы она перестала надеяться. Ожидать от него чего-то — ошибка.

Всё, что было до сих пор, — это лишь её собственные домыслы и самовнушение.

Сугавара явно выглядел смущённым и чувствовал себя неловко. Но несмотря на это… нет, может быть, именно поэтому…

Ей хотелось знать, дошли ли её чувства до Сугавары. Хотелось понять, что он на самом деле о ней думает. Она хотела это проверить. Ради этого она была готова даже услышать от Сугавары: «Я не могу тебя спасти, так что сдайся».

Если бы он так сказал, она бы спокойно, даже с улыбкой, просто ответила бы «да» — и на этом для неё всё закончилось бы, без горечи и обиды.

Поэтому она и не двигается.

Пока она не услышит ответ от Сугавары, ни за что не сдвинется с места.

Её и рычагом не сдвинешь.

В конце концов, кто-то из опричников, видимо, окончательно потеряв терпение, цокнул языком и попытался поднять её, словно какой-то груз. Шерри вцепилась в торчащую из земли траву, чтобы не дать себя унести.

Но, в конце концов, она — всего лишь ребёнок, а они — взрослые. Если даже пожилой Касель мог бы её поднять, то уж крепким опричникам это и подавно по силам.

В мгновение ока её ноги оторвались от земли, и вместе с треском рвущейся травы её высоко подняли.

— А-а-а!

Из горла Шелли вырвался крик отчаяния.

— Нет! Господин Сугавара! Помогите!

Если бы она просто повторяла его имя, он как-нибудь смог бы это вынести. Но крик о помощи он больше терпеть не мог. Сугавара вскочил, словно подброшенный пружиной, растолкал коллег, пытавшихся его остановить, и в мгновение ока выскочил наружу.

— Этот идиот!

Коллеги провожали спину Сугавары мрачными взглядами.

Заместитель министра Шираюри опустила голову и глубоко вздохнула.

Затем она обменялась кивками с военными атташе Морских сил самообороны, входящими в состав миссии, — словно они заранее обо всём договорились. И, с какой-то светлой улыбкой обведя взглядом чиновников, произнесла:

— Хорошо. Как ни крути, руки всё равно испачкаются. Значит, выберем хотя бы тот путь, на котором удастся спасти знакомого. Срочно свяжитесь с министром Кано. Мы начинаем приём беженцев.

Шерри, которую опричник взвалил на плечо, словно какой-то мешок, продолжала сопротивляться, отчаянно размахивая руками и ногами. Но всё это было лишь детским упрямством, которое взрослый без труда подавил своей силой.

— Убери свои грязные руки, ты, «Чистильщик»! — раздался голос Сугавары.

Все разом обернулись. Сугавара, примчавшийся запыхавшись, опирался на руку, упёршись ею в колено, чтобы удержать тело. Судя по всему, он бежал сюда на пределе сил.

Гимлет с презрением произнёс: «О, господин посланник. И что же привело вас сюда?»

Сугавара, словно сдерживая бушующие эмоции, медленно произнёс: «Я говорю — отпустите эту девочку». Поскольку стражник преградил ему путь выставленным копьем, не давая выйти за пределы газона и подойти ближе, Сугавара лишь снова и снова указывал на Шерри вытянутым указательным пальцем.

— С какой стати мы должны подчиняться приказам представителя вражеского государства? Чужаки не должны вмешиваться в наши дела.

Опричники заговорили разом, но Сугавара возразил им:

— Эта девушка — близкий мне человек, так что я не посторонний. У меня есть право вмешаться.

Тогда Бифита с раздражением сказала:

— Как-то не убедительно, когда ты просто говоришь «близкий человек». Что именно за отношения? Просто сказать «близкий человек» — этого уже недостаточно, чтобы уладить ситуацию.

На этот провокационный вопрос Сугавара глубоко вздохнул и в отчаянии выкрикнул:

— Я собираюсь дождаться, её шестнадцатилетия, и сделать своей женой. Вот какие у нас отношения! Так что не уводите эту девочку! Отдайте её мне сюда!

— Отлично, разрешение получено! Впустите её внутрь!

Если как следует подумать, это абсурдная логика. Даже если Сугавара объявил, что возьмёт Шерри в жёны, никаких официальных процедур ещё не было проведено. Но человеку, чтобы начать действовать, нужно основание, в которое он может поверить. И наоборот: если есть причина, в которую можно поверить эмоционально, — этого вполне достаточно, чтобы послужить спусковым крючком. Для рыцарей, которые негодовали против произвола опричников, заявление Сугавары «Шерри — моя невеста» обладало всей необходимой силой.

Первыми на приказ Бифиты отреагировали солдаты, которые до этого преграждали Шерри путь, не давая ей пересечь границу. Они выхватили девочку, которую Чистильщик держал на плече, и, словно швыряя поклажу, перебросили её Сугаваре на территорию двора.

— Не урони её, любовничек!

Чистильщик потянулся, пытаясь вернуть её. Но в тот момент, когда носок его сапога коснулся газона, Бифита молниеносно выхватила клинок и зарубила его, выкрикивая приказ:

— Построиться в боевой порядок!

Словно только этого и ждали — солдаты рыцарского ордена встали стеной перед опричниками. Все они смотрели на Чистильщиков глазами кровожадных хищников, держа руку на рукояти меча или выстроившись с щитами и копьями.

Позади них Шерри вцепилась в мужчину, к которому она так стремилась. А он крепко прижимает девушку к себе.

Если бы это была театральная постановка, эта сцена стала бы самым ярким, кульминационным моментом. И всё же приходится повернуться к этой сцене спиной — и от этого на душе особенно горько.

— Жемчужное ожерелье, ваш подарок, я истратила по дороге сюда.

— Не переживай из-за такой мелочи. В следующий раз я куплю тебе новое.

Можно было лишь воображать эту сцену, слушая их разговор за спиной.

Впрочем, и этого хватило, чтобы все здорово воодушевились. Да нет, именно потому, что это было лишь воображение, картина в голове становилась ещё прекраснее и распаляла чувства сильнее обычного.

В рыцарском ордене много девушек и ветеранов — и перед подобными романтическими сценами они совершенно беззащитны. В воображении каждого уже сложилась безупречно красивая схема: история любви этих двоих и мешающие ей злодеи — чистильщики. Получился типичный сюжет нравоучительной пьесы, где добро вознаграждается, а зло наказывается.

И вот теперь именно им выпала роль благородных героев, которые должны одолеть этих злодеев.

В тот миг рыцари почувствовали, будто и сами встали на сцену. Сила буквально вскипала в них, переполняя тело жаждой схватки. Они едва могли выносить даже само ожидание приказа. Но, несмотря на это, они были отлично обучены: словно натянутые тетивы луков, они ждали того мгновения, когда командир отпустит поводья и укажет на добычу.

Опричники, которым пришлось столкнуться с этим лоб в лоб, ответили яростью.

Они свято верят, что именно они — истинная справедливость.

Нет ничего опаснее человека, переполненного уверенностью в собственной правоте: именно в такие моменты он способен на величайшую жестокость. А совершив жестокость, он уже не может отказаться от позиции «я — справедливость». И шёпот страха — что будет, если провалить задание? — лишь подхлёстывает их свирепость.

Несдержанный разнос от будущего верховного судьи въелся в уши словно слуховая галлюцинация. Перед глазами до сих пор стоит образ коллеги, которого наказали лишь за то, что он «недостаточно рьяно» взялся за дело. Стоило хоть на миг проявить нерешительность, как кто-нибудь из сослуживцев мог донести, что этот человек якобы уклоняется от выполнения долга. А если ни на кого не доносишь сам — обвинят в халатности уже тебя.

С момента формирования опричники постоянно жили с ощущением, будто им в спину упирается холодное лезвие. Чтобы увернуться от этого острого кончика, им оставалось лишь двигаться вперёд. Опричники встали лицом к лицу с рыцарским орденом, сверля друг друга взглядами.

— В-вы… вы что, бунтовать задумали?!

Бифита фыркнула: «Ха, не держите меня за дуру», и усмехнулась.

— Наши действия — это охранная операция, основанная на дипломатическом соглашении, и абсолютно законны. Императорским указом установлено: чтобы кто бы то ни было пересёк эту границу, требуется согласие правительства Японии. Вы, случаем, получили разрешение на вход от японского правительства?

— Чтобы схватить преступника, нужно ли такое разрешение?

Поддавшись порыву, Чистильщики попытались силой ворваться на территорию, сменив мётлы на оружие. На несколько мгновений между ними и рыцарями повисло напряжённое противостояние.

— Разогнать их!

Глядя на двоих, до которых можно было дотянуться рукой, глава опричников, не в силах смириться с поражением, приказал подчинённым прорваться внутрь. Поскольку пути назад уже не было, у него не оставалось иного выбора, кроме как отдать этот приказ.

— Парни! Защищайте невесту! К оружию!

По команде Бифиты рыцари вспыхнули ослепительным блеском доспехов. Никто ни на мгновение не колебался, пусть противник и был подчинённым наследного принца Зорзала.

— Убирайтесь с дороги, бабы и старики, а то покалечим!

— Да чтоб того, кто встает на пути у влюбленных, кобольды сожрали и не подавились!

Под градом ругани Бифита громогласно объявила:

— Здесь — миссия, защищённая дипломатическим иммунитетом. Чужая земля, куда не простирается императорская власть. Кто попытается ворваться силой — кем бы он ни был, я, Бифита Э Кати, покараю его именем Его Величества Императора! В атаку! Вперёд!

Два войска столкнулись, и бой начался. В мгновение ока с обеих сторон начали падать первые жертвы. И всё же рыцари не дрогнули — их не на шутку тронула картина рыдающей девочки и мужчины, бросившегося её защищать. Их сердца были до краёв полны негодованием и яростью против Чистильщиков.

И против таких противников Чистильщики, облачённые в лёгкое снаряжение и до этого имевшие дело лишь с безоружными, явно не могли устоять. В первое мгновение столкновения они ещё держались, но, видя, как один за другим падают товарищи, их боевой дух иссяк — и их смели с пугающей лёгкостью.

Пронзённые копьями, опрокинутые щитами, заколотые мечами — они умирали, не успев даже пожалеть о своей незадачливости. Шлемы, украшенные образом кобольда, разбивались под ударами, кровь хлестала без пощады, и по земле потекли красно-чёрные ручьи.

Сугавара содрогнулся от резни, которую принесло его решение. И, пытаясь скрыть от Шерри кровавое побоище, творящееся прямо перед глазами, он закрыл ей лицо рукой.

Но Шерри, заливая лицо слезами, вырвалась из его руки, качая головой, и сказала:

— Я буду смотреть. А вы, господин Сугавара, пожалуйста, посмотрите на меня. Не на трагедию, обрушившуюся на безымянных людей, а на то, что Шерри жива и невредима — порадуйтесь этому. Если вас всё-таки гложет совесть, то лучше презирайте Шерри как жестокую девочку, которая заставила вас принять такое решение. Я пришла сюда, зная, что так будет. Я не могу отвести глаза от людей, которые умирают ради меня. Пожалуйста, позвольте мне смотреть.

Услышав это, Сугавара был сокрушён силой её решимости. И осознал, что спасать или защищать кого-то — значит, быть готовым принести жертвы.

Разумеется, бывают и случаи, когда жертв удаётся избежать. Случается, что всё складывается благополучно и заканчивается хэппи-эндом. Но это — не само собой разумеющаяся картина. В зависимости от обстоятельств всё может пойти прахом, жертвы будут множиться. Мы обязаны быть к этому готовы. И тем не менее мы всё равно отправляем специалистов — спасателей — на пожары, на различные места происшествий, на поля сражений. Потому что, если не делать этого, не удастся защитить от злонамеренности судьбы — а тем более от злонамеренности людей — ни единого человека.

Тот, кто боится пролить кровь — врага ли, союзника ли, — не сможет защитить никого. Даже себя самого.

Сугавара подумал: почему он не замечал такой простой вещи? Нет, он знал. Но не понимал. Когда видишь это вот так, своими глазами, поневоле проникаешься до мозга костей. Как же счастлив он был до сих пор.

Когда звонишь 110, спасаясь бегством от маньяка с ножом, ты почти никогда не задумываешься о том, что у полицейского, который примчится на вызов, есть шанс пасть, подставившись вместо тебя.

 [110 — номер экстренного вызова полиции в Японии]

Когда на пожаре рыдаешь и кричишь «спасите моего ребёнка», тебе и в голову не приходит, что этим ты гонишь пожарного навстречу смерти.

Боясь эпидемии неизвестной инфекционной болезни и бросаясь в больницу, ты не задумываешься о том, насколько выше вероятность заразиться у лечащих врачей и медсестёр — по сравнению с людьми, живущими обычной жизнью.

Планируешь безрассудный поход в горы или, в разгар непогоды, закидываешь удочку на опасном берегу и попадаешь в беду — и думаешь, что спасательный вертолёт прилетит всегда и куда угодно. Но о том, какова вероятность, что вертолёт внезапно потеряет управление и разобьётся, ты даже не задумываешься.

Мы можем жить изо дня в день, совершенно не принимая всего этого во внимание. Но это ничуть не само собой разумеется. В каком-то смысле это настолько же неестественное состояние, как предмет, висящий в воздухе. И если это счастливое состояние сохраняется, значит, кто-то изо всех сил трудится, чтобы его поддерживать.

Мы обязаны быть готовы к этому ещё до того, как окажемся на похоронах погибшего при исполнении. И мы должны помнить об этом.

То, что они идут вперёд, не страшась пасть, — не из-за какой-то дежурной отговорки вроде «нам за это платят». Они идут, чтобы исполнить миссию, которую возложили на себя сами. Ведь то жалованье, которое они получают, если смотреть на него как на цену за жизнь — сумма до смешного ничтожная.

Стоит только задуматься: формула, в которой десятки людей рискуют собой ради спасения одного-единственного, — разве она сходится? И всё же человек откликается на мольбу «спасите». В тот момент им движет что угодно, только не расчёт прибыли и потерь.

Наше сообщество построено на высокоспециализированном разделении труда. Беды, которые в первобытные времена пришлось бы улаживать самому, мы — под названием «разделение труда» — перекладываем на других. Поскольку у нас самих нет силы, мы доверяем тем, кто изо дня в день копит нужное мастерство и опыт, чтобы они разбирались с этим за нас. Тем самым мы создаём безопасное пространство и обретаем повседневное спокойствие.

А значит невозможно «оставаться в стороне». Пока ты пользуешься плодами безопасности, добытой тем, что кто-то рискует жизнью, — пусть ты сам не поднимал руки, твои руки безусловно запачканы кровью, пролитой кем-то другим. Считать их чистыми — просто смешно. Это всё равно что каждый день есть мясо и рыбу, а потом утверждать, что никогда никого не убивал. Именно трусость — отворачиваться от этого факта и верить, что твои руки чисты и ты хороший человек, — порождает множество ошибок.

Сугавара не считал себя хорошим человеком, но и твёрдого осознания того, что его руки запачканы, у него не было. Однако на этот раз ему пришлось принять, что и он — один из причастных к чужой беде. Отвести глаза он уже не мог.

И так вдвоём они, забрызганные чужой кровью, стояли, пока струившийся ручей крови увлажнял им ноги, — и не отрываясь смотрели на бой, разворачивающийся перед глазами, на то, как люди гибнут и падают один за другим.

— Господин Сугавара. Вы жалеете о случившемся?

Если бояться жертв, можно было выбрать другой путь: не вмешиваться и оставаться сторонним наблюдателем.

Но Сугавара покачал головой: «Нет, не жалею». Потому что если бы он остался в стороне, то на этот раз пришлось бы бросить Шерри, которую нужно было спасти, — иными словами, принести её в жертву.

Как ни крутись, руки уже запачканы. Разница лишь в том, чья это кровь — врага или Шерри. Да, эти руки останутся грязными и дальше, и слой грязи будет лишь утолщаться. Эта скверна — не из тех, что можно смыть где-нибудь. Ни раскаяние, ни сожаление никогда не станут очищением. Это грех, порождённый самой жизнью, — нести его придётся до конца дней. Что же тогда делать? Как поступить?

Как виновник, он должен нести на себе бремя этой вины. Если он хочет что-то сделать, то должен думать о том, как свести жертвы к минимуму. Это и был ответ, к которому пришёл Сугавара.

Да ведь, по сути, это же то, о чём говорил Кано.

— Так вот почему министр Кано говорил «ожидайте».

Кано не говорил «ничего не делайте». Он говорил «ожидайте». Потому что высчитывал способ, средства и момент, когда всё обойдётся наименьшей ценой.

Однако расчёты Кано с треском провалились. Потому что Сугавара придавал большее значение одной Шерри, чем всем остальным. Для него её благополучие было на первом месте, а гибель десятков или сотен людей, вызванная этим — незначительной жертвой.

В этом и состоял грех Сугавары. Осознав это, он схватился за голову.

— Может, я и не смогу купить тебе то жемчужное ожерелье.

А то ведь, чего доброго, он и вовсе может лишиться работы. А если так случится, то уж точно не будет никакой возможности покупать дорогие вещи.

Но Шерри тихонько усмехнулась и ответила:

— Если вы пообещаете купить его когда-нибудь — этого намерения мне будет достаточно, чтобы быть счастливой.

Шерри слабо улыбнулась. Сугавара подумал, что, наверное, она уже не сможет смеяться так же искренне и беззаботно, как раньше.

В этот момент по плечам обоих хлопнул Касель, ступив на лужайку Нефритового дворца.

— Зять. Шерри… Пожалуй, пора нам отправляться.

По обычаю империи, Касель должен стать опекуном Шерри. То есть он станет её отчимом. А раз он отчим, то, по логике Бифиты, обязан сопровождать падчерицу на свадьбе.

Так Сугавара вместе с Шерри и Каселем направился в Нефритовый дворец.

***

В резиденции премьер-министра министр иностранных дел Кано и министр обороны Нацумэ, которые сочли, что по телефону ничего не решить, явились лично и вели с премьер-министром Моритой жёсткие переговоры. Кано, например, говорил в такой резкой, почти угрожающей манере, что можно было подумать, будто это якудза выдвигает ультиматум.

— Я хочу немедленно получить разрешение на проведение операции по спасению заместителя министра Шираюри.

Но Морита лишь невозмутимо отмахнулся, словно ветер, скользнувший по иве.

— Э-э-э, нельзя.

Нацумэ удержал Кано, который уже готов был взорваться от ярости, и спросил:

— Почему?

— Если сейчас мы предпримем крупномасштабные действия, то инспекционной группе и прессе, которые находятся в Арнусе, тут же станет всё известно. Поэтому нельзя.

— В такой момент выбирать не приходится, верно? Важно вывести Шираюри и остальных из такого опасного места. Или нет?

— Да всё же обойдётся, правда? Они же не беззащитные, в самом деле. Рыцарский орден те, кто с ними, постараются.

— Прошу прощения, господин премьер-министр, но как долго, по-вашему, они продержатся? Откровенно говоря, времени осталось не так уж много.

— Да, но ведь если посмотреть на этот план — он же означает временную оккупацию части имперской столицы, не так ли? А если так, то обязательно возникнет вопрос: почему бы не занять столицу целиком и не покончить с этой войной? Обязательно возникнет.

— Поэтому нужно честно объяснить народу, что у нынешней Японии нет сил тащить на себе всю империю целиком…

Морита заговорил, перебивая объяснение Кано:

— Послушайте, это касается не только наших граждан. За нами наблюдают разные страны.

— Так ведь я же говорил! Не принимайте никакую инспекционную группу! А кто это проигнорировал и решил-таки принять — так это вы были! Всем подряд угодить хотели — а вот вам и результат.

Премьер-министр недовольно поджал губы.

— Зачем сейчас об этом говорить, толку-то!

Почувствовав, что вот-вот начнётся бесплодный спор с перекладыванием вины, Нацумэ, над чьим румяным, юно выглядящим лицом и так подтрунивали, ещё больше раскраснелся и вклинился в разговор:

— Позвольте спросить, господин премьер-министр. Что вы намерены делать со сложившейся ситуацией?

— Я же уже сказал? Пока в Особом регионе находятся инспекционная группа и пресса — сидите смирно и не дёргайтесь. Когда они уедут — тогда делайте что угодно, пожалуйста.

— То есть вы хотите сказать: ещё целую неделю — ничего не делать и просто сидеть сложа руки?

— Не могли бы вы постараться хоть как-то удержать ситуацию?

Нацумэ опёрся обеими руками о стол премьер-министра, подался вперёд и приблизил лицо к Морите.

— Я уже говорил: это невозможно. Если охрана рыцарского ордена будет прорвана, вы представляете, что случится со сторонниками мира, которые укрылись в Нефритовом дворце? Господин премьер-министр, именно вам тогда придётся отвечать за бездействие.

— В этом случае ответственность лежит на господине Кано. Ведь было решено, что, даже если сторонники мира попросят защиты, мы не будем её предоставлять, верно? Поэтому я и был спокоен. Так почему же всё обернулось вот так?

— Это решение, принятое на месте. Ни больше ни меньше.

— Тогда пусть на месте и разбираются! Почему эта проблема сваливается на нас здесь?

— А разве не в этом и состоит наша работа — разгребать последствия того, что натворили на местах? Мы сидим в безопасном месте, нам никак не видно, что происходит на передовой. Если на месте сочли, что действовать обязательно нужно, то нам остаётся только принять это и работать с тем, что есть.

— То есть вы позволяете им творить, что вздумается?

— Нет! Именно чтобы передовая не понеслась сломя голову, мы и должны её прикрывать. Если мы здесь будем сидеть сложа руки, на месте понесутся ещё пуще!

— Ну что ж, может, тогда просто оккупируем Имперскую столицу? Вы хотите, чтобы я закончил эту войну как можно скорее. И вызвал в Особом регионе «Бесконечный ад», где царит эпоха воюющих провинций. Вы этого хотите?

— Так слушай же, что тебе говорят, как следует. Сначала нужно честно объяснить народу, что оккупация столицы невозможна. Мы ведь отправили Силы самообороны по ту сторону «Врат» не для того, чтобы завоевать империю. А для того, чтобы заключить мир и получить репарации. Это в точности та базовая линия, которую установили, когда у власти был премьер-министр Ходзё, не так ли?

— Но ведь тупая пресса ничего такого не вспомнит. Они все как один начнут критиковать. Скажут, что мы намеренно затягиваем войну. Что мы сидим сложа руки, когда можем выиграть. К тому же и внутри нашей партии есть легкомысленные люди, которые требуют оккупировать империю и загрести все ресурсы. Если они все разом отвернутся, вотум недоверия кабинету пройдёт. А там — выборы. Мы проиграем. И вы с этим согласны?

Морита настаивал, что смотрит на вещи с широкой, стратегической точки зрения.

Но между Моритой, который видит всё исключительно с позиции главы правящей партии, и Кано с Нацумэ, которые говорят с позиции «что нужно для Японии», пролегла непреодолимая пропасть.

— Лучше проиграть на выборах, чем потом жалеть, что ничего не сделал.

— Я тоже считаю, что наша обязанность — принимать решения в тот момент, когда это необходимо.

Услышав слова Кано и Нацумэ, Морита недоверчиво, почти как над чем-то нелепым, покачал головой.

— То есть, выходит, вы оба говорите мне: «уходите с поста премьер-министра»?

Морита с ошеломлённым видом перевёл взгляд с одного на другого.

— Понятно. Раз уж вы оба так говорите, я даю разрешение. Но ответственность вы возьмёте на себя, ясно? Договорились?

— Да, разумеется. Какую бы ответственность ни пришлось нести — мы её примем.

— Делайте что хотите!

Так Кано и Нацумэ покинули резиденцию премьер-министра.

Они сидели рядом на заднем сиденье служебной машины, и Кано заговорил:

— Похоже, я втянул вас в эту авантюру, Нацумэ‑сан.

— Ничего страшного. Я уже всё для себя решил, — лёгко улыбнулся Нацумэ и достал из кармана мобильный телефон.

— Алло, это Нацумэ. Разрешение от премьер-министра получено. Немедленно начинайте операцию.

Черный служебный автомобиль с двумя пассажирами растворился в ночном Нагата-тё.

***

Для Норико Мочидзуки жизнь в Арнусе была, можно сказать, совершенно бесцельной, пустой рутиной из дня в день.

Всё потому, что дни шли один за другим: она просто вяло, отрешённо ждала, пока время пройдёт, и не питала никаких надежд на будущее.

Но стоило инспекционным группам ООН и корреспондентам от СМИ пересечь «Врата» и прибыть в Арнус, вокруг неё внезапно стало очень оживлённо.

Поскольку Норико владела местным языком, а в университете изучала английский и французский, она выглядела для СМИ — особенно для зарубежных журналистов — настоящей находкой. Они буквально наперебой обращались к ней, словно соревнуясь за право заполучить её.

Разумеется, если задача сводится лишь к переводу отдельных слов, то найдутся и другие специалисты.

Например, со стороны местных жителей можно было назвать мудреца Като и детей из Арнусского сообщества, а так же торговцев, работающих с японцами. Но, откровенно говоря, они не были настроены помочь. И СМИ тоже довольно быстро махнули рукой на то, чтобы просить их быть переводчиками.

Работа переводчика — это не просто обеспечить взаимопонимание, и на этом всё.

Переводчик для нужд репортажа должен не только владеть языком, но и понимать культуру и образ мышления обеих сторон. Детям же из Особого региона, где само понятие «репортаж» не существует, было трудно объяснить даже смысл интервью.

В этом смысле куда больше подходили девушки, направленные принцессой Пиной. Они с самого начала учились именно ради того, чтобы стать переводчиками — изучали японский язык, японское общество и японскую культуру (хотя и с некоторым уклоном в определённом направлении).

Однако, к сожалению, просить их об услугах переводчиков стало невозможно. Всё потому, что из-за недопонимания, вызванного, по словам представителей СМИ, «сущим пустяком», у них развилась глубокая неприязнь к прессе. Ведь они — благородные дамы из имперского дворянства. А значит, они терпеть не могут людей, которые не знают, что такое приличия. Более того, с самого первого дня пребывания в Особом регионе представители СМИ умудрились едва не спровоцировать поножовщину: то ли из-за бестактных вопросов, то ли из-за того, что они демонстративно размахивали деньгами, пытаясь помыкать гордыми девушками, как прислугой.

С тех пор они совершенно перестали доверять журналистам. Ближайшие представители империи, находящиеся под рукой, к тому же — важный объект для репортажа, но к ним даже обратиться нельзя стало — остаётся только гадать, смогут ли представители СМИ вообще нормально работать дальше. И действительно — подобные инциденты становились для них серьёзнейшей помехой в работе.

Возвращаясь же к теме: больше всего подходящих для работы переводчиков, как нетрудно догадаться, у Японии. Опираясь на шесть разведотрядов в качестве костяка, уже свыше двух сотен членов Сил самообороны и чиновников МИДа освоили местный язык до уровня свободного общения. А если считать и тех, кто владеет на уровне «соображаю кое-как» — наберётся вдвое больше.

Но журналисты не могли на них опереться. Все они госслужащие.

Настоящий независимый журналист — тот, кто хочет понимать обстановку в Особом регионе не через фильтр японского правительства. Поэтому они спросили:

— А есть тут гражданские лица?

Таким образом, выбор пал — или, вернее сказать, обрушился — на Норико, единственную гражданскую, которой было разрешено находиться в Особом регионе. Разумеется, любой мало-мальски приличный журналист знал, почему она здесь. Трагедия, постигшая её и её семью, широко освещалась в прессе. Но это не повод не воспользоваться навыками, которые она приобрела, отчаянно борясь за выживание, — знание местного языка. Они уговаривали, убеждали, просили, умоляли.

Норико, которая поначалу отнекивалась, в конце концов сдалась под напором настойчивых просьб и неохотно взялась за дело.

Так началась её насыщенная повседневная жизнь.

— Норико. Хочу попросить интервью у девушки-кошки из киоска. можешь завтра побыть переводчиком?

— Она говорит по-японски, хотя и с акцентом.

— Очень тебя прошу. Я, честно говоря, японский не очень. Хочу интервью на французском. К тому же, учитывая то, что произошло вчера… Хватит и десяти минут. Ну пожалуйста.

— Тогда не задавай странных вопросов. Тебе же хуже будет, если полезешь не туда.

На днях этот француз задал работающей в столовой официантке с кошачьими ушками весьма непристойный вопрос, за что тут же получил хлесткую кошачью оплеуху по лицу. Впрочем, Норико, которая с абсолютно серьезным лицом перевела даже эту шутливую непристойность, тоже была не в себе, но в том, что касалось языка, она проявляла искренность и бескомпромиссность. Когда её похитила Империя, она хлебнула столько горя из-за незнания местного языка. С тех пор у Норико выработался характер, при котором она решительно не могла терпеть ложь, небрежность и халатность.

— Норико! Запись интервью в кабаке. Пошли!

— А? Разве не в восемь? И это не кабак, а столовая.

— Это, что ни говори, явно кабак… Да и восемь уже.

— Ох, да уже иду.

Норико бросилась вперед вместе со съёмочной группой. Вслед за ними она ворвалась в столовую, где их уже заждалась измотанная группа журналистов из Северной Америки.

В свете мерцающих звёзд тяжёлые «Чинуки» исполняли свой танец. Рёв их двигателей стоял такой, что съёмку приходилось прерывать снова и снова. Силы самообороны располагают более чем пятьюдесятью Чинуками, но в Особый регион доставлены — считая запасные — всего одиннадцать. Сегодня ночью в воздух поднялись десять из них. Вслед за ними стартовала и большая эскадрилья других вертолётов — и тоже ушла вдогонку.

— Какой грохот. Здесь всегда так?

— Нет. Похоже, сегодня случилось что-то необычное.

Пока они смотрели вверх, вертолёты скрылись на востоке.

— Так, берём себя в руки, продолжаем запись!

В столовой встречаются и такие угрюмые люди, которые выражают недовольство и начинают злиться, когда на них направляют непонятный предмет — телекамеру. Однако те, кому это неприятно, сразу же встают и уходят, поэтому остаются в основном те, кто реагирует вполне благосклонно. А они, в свою очередь, общаются с журналистами тек же как и с подвыпившими клиентами.

Похоже, работники сами не очень понимают, какой цели служат эти вопросы, но, пока не мешают работе, отвечают приветливо. Объединённые репортёрские группы — из Северной Америки, ЕС, развивающихся стран и, разумеется, из Японии — каждая по крайней мере один раз заносила камеру в столовую. Сцена, где собрались вместе представители самых разных рас, сама по себе отличный материал для телевидения.

Что до общих тем, которые репортёры подкидывали им, то в первую очередь это, конечно, какие чувства они испытывают к Японии и как относятся к деятельности сил самообороны, обосновавшихся в Арнусе.

Затем переходили к вопросам о личных впечатлениях от войны и о том, насколько собеседники осведомлены о других странах.

Иногда за этим следовали вопросы о культуре и обычаях, продиктованные интересом к полулюдям как отдельным расам.

И пусть не тот самый французский журналист, но и другие случалось задавали вопросы с абсолютно серьёзным видом, от которых собеседник просто в растерянность впадал. После каждой такой маленькой трагикомедии Норико расхлёбывала последствия — и это случалось нередко. Тем не менее, по её личным ощущениям, во время перевода их ответов, мнения о силах самообороны, которые высказывают здесь, в Арнусе, сплошь весьма благоприятные.

— Это правда?

Однако скептическое отношение к такой реакции жителей Арнуса проявляли не столько журналисты из развивающихся стран, где правительства в политических целях используют антияпонскую идеологию, сколько японские.

Получить от жителей земли, ставшей полем боя, столь высокое расположение — это ненормально, заявил некий Комурадзаки. Этот человек был старшим в японской объединённой команде, собранной из сотрудников телекомпаний и газет, и пользовался всеобщим уважением.

— Но если вдуматься в историю возникновения этого города, то и причин для враждебности тут нет, так что странного я тоже не вижу, — подняв руку, возразила Курибаяси Нанами, так же вошедшая в команду.

Нанами — младшая сестра той самой Курибаяси, которая устроила форменное избиение во время спасения Норико. Не поэтому, но Норико всё же дополнила мнение Курибаяси тем, что знала из жизни в Арнусе.

— Местные жители не имеют опыта того, что их затронут боевые действия или что они от них пострадают. Так что, когда их спрашивают о войне, они, по-моему, просто не могут толком осознать, о чём речь. А к Силам самообороны у них сложилось, если уж на то пошло, одно-единственное впечатление — что те защитили их от мародёров, и ничего больше.

Арнус изначально был пустошью. Город начался с того, что здесь поставили временное жильё для беженцев из деревни Кода, которых взяли под опеку. С тех пор Арнус ни разу не был втянут в боевые действия.

— Иначе говоря, это потёмкинская деревня, да?

Потёмкинская деревня — это деревни и поселки, которые императрица Екатерина посещала во время своих поездок по имперской России. Это была масштабная постановка, где неизменно выстраивались новенькие нарядные здания, а крепостные крестьяне, жившие там, изображали так, будто они сыты и одеты в хорошую одежду. Однако императрица Екатерина II, ничего не подозревая об этом, видимо, была довольна тем, что её правление идёт успешно. Деревня получила имя устроителя и была прозвана «потёмкинской» — в насмешку.

Комурадзаки одним словом подытожил: Арнус — это декорация, выстроенная для показа прессе.

— Согласитесь, уже то, что по Особому региону нельзя свободно передвигаться, — разве не странно? Уверен, всё это подстава. Стоит выйти за пределы зоны, подконтрольной Силам самообороны, — и реакция людей будет ровно обратной. Ограничения на передвижение всюду, куда не взгляни, под предлогом «обеспечения безопасности» — вот вам и доказательство.

Люди часто проецируют свою тень на других и на этом основании начинают их подозревать или критиковать.

Например, есть религиозная организация, которая в прошлом устраивала инциденты, а потому до сих пор остаётся под постоянным надзором полиции. При этом сами участники каждый раз, когда их проверяют, заявляют, что это притеснение свободы вероисповедания, и поднимают шум. Однако в самой этой религиозной организации иные верования называют «ересью», а сомневающимся верующим не позволяют даже задавать вопросы — не говоря уже о том, чтобы выйти из общины.

Ещё есть некая политическая организация: всякий раз, когда её проверяют полицейские, она громко кричит, что под угрозой оказываются свобода слова и свобода объединений. Но на деле внутри этой организации никакой свободы мысли и слова и в помине нет — она действует строго в рамках одной идеологии, а в государстве, которое управляется на основе тех же взглядов, даже существуют тюрьмы для инакомыслящих.

Короче говоря, люди склонны думать: «То, что делаем мы, делают и другие».

Слова Комурадзаки, по сути, обнажают его собственную рабочую позицию — то, как он сам привык действовать.

Норико полистала свой ежедневник и предложила:

— Кажется, завтра инспекционная группа собирается поехать в близлежащие поселения. Вы можете поехать с ними и осветить поездку.

— Да нам всё равно покажут только то, что Силы самообороны хотят показать. Никакой ценности в этом нет.

Тут даже невозмутимая Норико не сдержалась и фыркнула.

— А вы сами разве не делаете то же самое? Вы же берёте только то, что хотите показать, и пускаете это в эфир. Получается, и в вашей работе нет никакой ценности, да?

Услышав это, Комурадзаки, и правда, повысил голос.

— Я веду репортажи, опираясь на чувство долга как журналист!

— Вот как… И всё же мне кажется странным, что вы изначально подходите к освещению с предубеждением: мол, без негативных мнений никак не обойтись. Это трудно назвать нейтральностью. Ведь правда — это то, что видишь своими глазами и слышишь своими ушами, разве нет?

— Нейтральной журналистики не существует!

Тут даже Норико застыла в оцепенении.

Чувство долга — это хорошо. Проблема в том, в какую сторону оно направлено.

Но если журналист сам окончательно отрицает свою нейтральность, то и его репортажи перестают вызывать доверие. Так подумала Норико — пусть и как человек несведущий, а может, именно потому, что она несведущая.

Сбитая с толку, Норико задала вопрос.

— И это нормально? Пусть достичь полного нейтралитета и трудно, но ведь прилагать хоть какие-то усилия к этому вы обязаны? Если вы не нейтральны, на что нам, аудитории, опираться?

— Это не ответственность масс-медиа. Мы делаем бизнес — занимаемся тем, что приносит доход.

— Вот так безответственность. Потому вам и плевать, если репортаж выходит бредовым.

Поэтому они не возражают против агрессивного распространения документальных пропагандистских фильмов, состоящих из скрытой съёмки, злонамеренного монтажа и закадрового голоса, под прикрытием свободы слова и под давлением денег. Потому что им безразличны заявления тех, кто был снят скрытой камерой. Когда на это указываешь, они неизменно говорят: «Посмотри, а потом жалуйся».

На первый взгляд, это звучит как вполне разумное утверждение, но по сути оно означает: «Сначала заплати». Это ясно демонстрирует позицию, согласно которой приоритетом является раскрутка системы, набивающей им карман. Поэтому, когда возникают критические замечания, они делают вид, что слушают, говоря: «Это задача на будущее», но на самом деле думают: «Да-да, давайте двигаться дальше, следующая тема», потому что им достаточно просто оставить прошлое позади.

После них остается лишь растоптанное в грязи нечто. В этом и проявляется вся балаганная сущность масс-медиа.

Не скажу, что это плохо. Они тоже зарабатывают на жизнь, поддерживая вращение этой системы, и с их точки зрения это вполне естественно. Отдавать все силы тому, чтобы удержать своё дело на плаву, — тоже вполне похвально. И позиция «годится всё что угодно, лишь бы товар под названием "информация" заставлял людей кипеть и приковывал к себе внимание» — тоже отнюдь не ошибочна. Единственное, чего нельзя позволять, — это называть это «правдивой журналистикой».

Так думала Норико. Ей начало казаться, что человек по имени Комурадзаки — это воплощение японских масс-медиа как таковых.

— Что это за дерзкий тон? Вы что, вздумали меня оскорбить?

— Что вы, вовсе нет. Одно лишь представление о том, как это будет преподнесено в СМИ, если я позволю себе оскорбить господина Комурадзаки, внушает мне ужас. Там и сейчас пишут достаточно ужасные вещи. По крайней мере, я поняла одно: японские СМИ — это совсем не то, чего мы, аудитория, от них ожидаем.

С тех пор как Норико была спасена, она не знает покоя от любопытных взглядов.

Особенно же те бульварные журналы, спортивные газеты и развлекательные новостные программы, которые пытались дополнить то, что происходило с ней во время пленения у Зорзала, низменными фантазиями, загнали её в отчаяние. Хуже всего то, что кое-что в этих фантазиях даже попадало в точку. Норико осталась в Особом регионе и не возвращается в Токио не только потому, что потеряла дом и семью.

Разумеется, Комурадзаки об этом знал. Поэтому он дрогнул под взглядом Норико, в котором читалось презрение. Он испугался, что она сочтёт его одним из них. Хотя, по правде говоря, он и так был одним из них, и было уже слишком поздно что-либо менять, но именно в том, что он продолжал тешить себя мыслью «я не такой, как они», и заключалась вся его безнадежность.

— А, забыл. Точно ведь. Тебя же, кажется, спасли Силы самообороны. Ну тогда понятно, что ты за них горой стоишь. С твоим-то прошлым, конечно, заденет, если кто-то смотрит на них критически. Курибаяси, у тебя сестра, кажется, военная? Что ж, неспособность смотреть на вещи нейтрально — это то с чем, видимо, уже ничего не поделаешь. Но вот, посмотри-ка вон туда.

Комурадзаки указал в сторону взлётной полосы.

Длинная, вытянутая по меридиану взлётная полоса тянулась до южного края холма и была видна из города Арнуса. И там, в свете ночной подсветки, виднелось около двухсот военнослужащих — они лежали, устроив снаряжение под головы.

— Посмотри на эту расхлябанность. Если бы не взгляды граждан, они бы вели себя именно так. Силы самообороны — они ведь такие и есть.

Бросив это, Комурадзаки, всем своим видом показав, что всерьёз спорить с Норико не имеет смысла, быстро свернул разговор. Проще говоря, он решил её попросту игнорировать. И в этот самый миг Норико думала о том же самом.

Норико тоже понимала, что спорить с этим человеком бесполезно. Ведь он всего лишь мастерски использует систему доходов СМИ, чтобы продвигать свои идеи. Если этот балаган, называющий себя журналистикой, хочет за деньги распространять выгодную ему информацию — пусть делает что хочет. Я тоже воспользуюсь этим в своих интересах. А ту информацию, которая действительно нужна людям, буду распространять я.

Если посмотреть под другим углом, человек по имени Комурадзаки, можно сказать, сослужил Норико добрую службу.

До этого мгновения ей оставалось лишь плыть по течению и переждать время, но начиная с этой секунды — пусть даже из чувства противоречия — она сама стала активно определять, как ей жить.

Тем временем члены инспекционных групп, направленных правительствами разных стран, в отличие от прессы вполне удовлетворялись переводом сил самообороны. Сегодня они без возражений приняли сопровождение пресс-секретаря, направленного японским правительством, и обходили окрестности Арнусского холма.

Эти люди были прежде всего жадны до информации — в хорошем смысле: будь то военные в погонах или штатские в гражданском, они пытались всё увидеть, выслушать, пощупать своими руками. Они хотели выяснить, что из себя представляет Особый регион и насколько велика разница между официально обнародованными данными японского правительства и реальным положением дел.

Маршрут инспекции был таков: пройти в столовую, где с первого взгляда убеждаешься, какое множество разных народов живёт в Особом регионе; там, столкнувшись со съёмочной группой, переброситься парой слов с полулюдьми; затем осмотреть контору профсоюза и временное жильё, возведённое ещё тогда, когда Арнус назывался лагерем беженцев.

— Иначе говоря, беженцы из этих двух бараков создали предприятие — кооператив совместного проживания — и начали торговлю, что в итоге, пусть и в небольших масштабах, привело к строительству вот такого города?

— Да, это так. Однако наше участие было лишь самым незначительным, мы дали лишь толчок, — подчеркнула пресс-секретарь, капитан Химэдзи, делая акцент на том, что этот город построили сами беженцы.

Тем не менее женщина из французской правительственной делегации воскликнула по-японски: «Как замечательно!»

В Арнусе японский язык постепенно становится инструментом общения, поэтому в составе инспекционной группы в основном собраны люди, в той или иной степени владеющие японским. Вероятно, это связано с намерением напрямую взаимодействовать с местными жителями. Проблема в том, какую цель они преследуют, вступая в прямой контакт, — но, раз уж разрешение на инспекцию дано, ограничивать их нельзя, так что остаётся только наблюдать.

— Это действительно отличная модель поддержки самостоятельности. Я бы хотела внедрить нечто подобное в нашей стране — в программах помощи развивающимся странам. Будьте добры, позже предоставьте мне подробные материалы?

Тут же лицо Химэдзи стало напряжённым.

— Э‑э… ну, это… там…

— Да что такого? Неужели и это секрет? Пожалуйста, не утаивайте материалов.

— Н-нет, я вовсе не утаиваю… Просто спрошу у ответственного лица.

Капитан Химэдзи, столкнувшись с неожиданно высокой оценкой, задумалась, обливаясь потом: «А существует ли вообще такая штука, как программа поддержки самостоятельности?»

Ей просто-напросто не верилось, что тот самый старший лейтенант Итами мог придумать какую-то «программу поддержки» и именно ради неё возвести этот лагерь беженцев. Скорее всего, это была импровизация — действовать по обстоятельствам, наобум — так она считала, и, по правде говоря, это был верный ответ.

— А кто конкретно этим занимался? Хотелось бы познакомиться.

— Э-э, это… И-итами , то есть старший лейтенант Итами.

При этих словах все разом загорелись: «Так это тот самый лейтенант Итами?»

— Вы его знаете?

— Что вы такое говорите, капитан? Это же тот, кто спас множество гражданских при обороне Нидзюбаси, а потом, чтобы защитить беженцев, прогнал дракона — да ещё и был вызван в парламент за это! И ещё ворвался в саму имперскую столицу и вызволил похищенных заложников — он же вовсю отличился!

— Да, в общем-то, это так, но…

Химэдзи наклонила голову: «Хм?»

Хотя речь, казалось бы, идёт об одном и том же человеке — а ощущение, будто о разных. Нет, точно — будто о ком-то совершенно другом. Но если как следует вдуматься, всё это — про Итами. К тому же в подразделении ходит слух, что он владеет гигантским состоянием, обеспечивающим безбедную жизнь до конца дней (огромным необработанным алмазом), и что в этом Особом регионе ему пожалован титул.

— Э-э-э?

Химедзи почувствовала, как её собственная оценка Итами начинает пугающе искажаться.

Где-то она допустила ошибку: то, что раньше казалось ей чудовищем, от одного вида которого волосы вставали дыбом, внезапно предстало в прекрасном свете. Она кожей ощущала, насколько это пугающе.

«Это ведь тот самый бездельник, проедающий наши налоги... Никчемный тюфяк, от которого никакого проку».

Химэдзи изо всех сил пытался вспомнить всё, что ей доводилось слышать об Итами, и заново переосмысливал своё восприятие этого человека и вытекающую из него оценку. Однако зарубежные гости не были знакомы с повседневной манерой работы Итами, и, возможно, под влиянием той самой дезинформации, которую распространяли Силы самообороны, их мнение о нём было чрезвычайно высоким.

— Вот, значит, кто разработал программу поддержки самостоятельности.

— Бесспорно, программа впечатляет, но она работает лишь потому, что в Особом регионе есть коммерческие возможности. Я бы на вашем месте обратил внимание и на это. Стоит лишь ввезти из Японии кое-какие товары широкого потребления — и до такого масштаба дойти можно. Если же поручить дело всерьёз крупной торговой компании, трудно даже представить, каких высот удастся достигнуть.

Американский правительственный чиновник высказал мнение, больше похожее на позицию представителя деловых кругов. Похоже, именно для этого его сюда и направили.

— Любопытно, как правительство Японии собирается развивать Особый регион. И насколько наша страна сможет в этом поучаствовать.

— Но, если судить по этим материалам, всё-таки логичнее всего начинать с совместного предприятия с Арнусским сообществом. Похоже, он уже раскинул филиалы — с центром в Арнусе, по имперской столице и соседним странам. Единственное, что тревожит: поймут ли они вообще саму концепцию совместного предприятия?

— Если что и станет проблемой, так это узость "Врат". Ширина около шестнадцати ярдов, кажется? К тому же меня беспокоит географическое положение Гиндзы. При таких пробках на дорогах организовать массовые перевозки будет невозможно. В этом случае привлекательность проекта снизится вдвое. Японскому правительству следует как можно скорее рассмотреть меры по решению этой проблемы.

— Наша страна рассматривает Особый регион не как объект выкачивания ресурсов и сырья, а, напротив, намерена предложить программу переселения. Мы хотели бы настоятельно рекомендовать японскому правительству именно такой подход. Очень рассчитываем на вашу поддержку.

Это говорил мужчина, имевший вид учёного, направленный из Китая.

Остальные при этих словах криво усмехнулись. Было понятно, что он попросту озвучивает директиву своего правительства, стремящегося не допустить падения собственного влияния как страны-экспортёра ресурсов. Ресурсный шантаж и опосредованная агрессия через переселение — давно известные фирменные приёмы Китая.

— Кстати, как здесь обстановка с безопасностью? Раз с империей всё ещё идёт война, вряд ли можно сказать, что хорошо, верно? Что-то и сегодня тут как-то нервозно. Такое ощущение, будто накануне какой-то крупномасштабной операции.

На этот вопрос ответил начальник второго отдела, полковник Имадзу.

— Арнус и соседние поселения, на которые я завтра вас провожу, — это территория под нашим контролем. Но за её пределами ситуация меняется: появляются разбойники, действует имперские партизаны. В частности, в последнее время в империи произошли политические перемены, в связи с чем военные действия активизировались. Как вы уже догадались, именно из-за этого наши бойцы находятся в состоянии повышенной готовности.

В отличие от обычного, сегодня Имадзу говорил без диалекта. Ради иностранных гостей старался произносить разборчивый японский.

— А разве не шли мирные переговоры?

Это та самая француженка, что и раньше, снова подала голос с вопросом.

— Никакого соглашения о прекращении огня мы не заключали. То, что империя активизирует военные действия, чтобы хоть немного выторговать себе более выгодные условия мирного урегулирования, — было в рамках ожидаемого.

— Империи тоже ничего не остаётся: при текущем положении дел это будет равносильно безоговорочной капитуляции. Разумеется, они попытаются переломить ситуацию.

Российский военный атташе, командированный сюда, добавил это пояснение.

— Проблема в том, как они собираются это делать. —пробормотал военный, присланный из США.

У стороны, оказавшейся в невыгодном положении по таким факторам, как боевая мощь и вооружение, выбор вариантов действий на самом деле невелик. Если в открытом бою не победить, то тактика более слабой стороны сводится лишь к двум вариантам: построить мощные оборонительные укрепления и удерживать их либо скрываться и бить из засад — то есть вести партизанскую войну.

Американский военный атташе выглядел мрачно — и немудрено, ведь у США был богатый опыт страданий от партизанской войны во Вьетнаме, Сомали, Ираке и Афганистане. Российский военный атташе демонстрировал сходное выражение лица — тоже немало настрадавшись в Афганистане и Чечне.

— По имеющимся данным, похоже, империя решила перейти к партизанской тактике.

— Это серьёзно затянется. Остаётся молиться, чтобы переговоры о мире прошли успешно.

Похоже, военные в форме почувствовали, что эта война, вопреки ожиданиям, может затянуться надолго.

Химэдзи, взглянув на часы, произнесла:

— Тогда давайте перейдём к следующему пункту. Нам должны показать местные товары на складе этого сообщества. Ужин и свободное время будут уже после этого.

Инспекционная группа направилась вслед за Химэдзи к складу сообщества.

Осмотрев на складе сообщества, какие сельскохозяйственные культуры выращиваются в Особом регионе и, наоборот, какие товары пользуются там спросом, делегация поужинала, немного провела свободное время в PX (магазине военной базы), а затем направилась в сектор отведённый военно-воздушным силам, раскинувшийся у подножия холма. Целью визита было ознакомление с объектами и обстановкой в Силах самообороны.

Сектор ВВС — это, попросту говоря, территория вдоль взлётной полосы с примыкающими к ней ангарами и прочими постройками. Строгого разграничения, впрочем, нет: то и дело попадались бойцы сухопутных войск, а в зоне, охватываемой ночным освещением, то тут, то там виднелись укрытия для различных артиллерийских систем сухопутных войск. Кое-где освещение было неестественно погашено — явно что-то не хотели показывать посторонним глазам.

При звуке реактивных двигателей делегаты взглянули на полосу: два F‑4 «Фантом» как раз готовились к взлёту. Ещё два выкатывались из ангаров. Стало ясно, что число «Фантомов», переброшенных в Особый регион, увеличилось до четырёх машин.

Русский и американский военные атташе, глядя на это, издали стон.

— Ну и антиквариат…

— Угу. Силы самообороны умеют беречь технику.

— Но в Особом регионе нет ни спутников, ни электронного оборудования, так что, наоборот, такие раритеты даже практичнее.

До этого момента делегация гражданских смотрела на всё с горящими глазами, но здесь интерес проявили именно военные в форме. Особое внимание привлекал средний транспортный самолёт C‑1, издававший оглушительный рёв — по всей видимости, пробный запуск двигателей — по ту сторону мобильного метеорадара и комплекта мобильной диспетчерской вышки. Этот самолёт с историей: из-за различных политических соображений дальность полёта была намеренно ограничена, а в остальном, как и «Фантом», машина уже стояла на пороге списания.

— Ого, а как эту махину протащили через «Врата»?

— Да нет, через Гиндзу протащить было куда сложнее. Наверное, намучились?

— Да. Пришлось разбирать, вносить по частям и только потом собирать.

Химэдзи говорила так, будто это была её заслуга, хотя на самом деле потрудились технические специалисты ВВС.

— Транспортный самолёт предназначен для перевозки грузов с аэродрома на аэродром. Но в Особом регионе у Японии есть база только в Арнусе.

— То есть сфера его применения предельно узка… Сейчас видны пять машин?

— Если не ошибаюсь, расстояние до столицы империи — примерно шестьсот километров?

— Немного больше, но можете считать, что примерно так. Благодаря этому значительно расширится радиус наших действий.

Военные атташе наблюдали за рядом бойцов, лежавших на краю взлётной полосы. Они уже догадывались, кто эти военнослужащие и что здесь собираются делать.

— Для этой машины как раз оптимально — туда и обратно.

Тут же немецкий военный атташе, не теряя ни секунды, развернул рисованную карту, приобретённую в PX сообщества Арнуса, и принялся сверять положение столицы империи, указанное на карте. Расстояние между Арнусом и столицей могло послужить точкой отсчёта для оценки масштаба полученной карты.

Эта карта была изготовлена в империи, а по точности напоминала старинные карты времен до Ино Тадатаки. В центре располагалась империя, а размеры и взаимное расположение соседних стран были показаны лишь приблизительно.

[Ино Тадатака (1745—1818) — японский исследователь, картограф и путешественник]

Резонный вопрос, откуда немецкий военный атташе раздобыл такую вещь, ведь японское правительство не публиковало подробных карт Особого региона. Сведения о географии были засекречены как военная тайна, и членам делегации предоставили лишь простые схематические наброски.

Разумеется, через неофициальные сделки и обмен информацией на различных уровнях дружественным странам часть сведений всё же передавалась. Но среди участников делегации были и представители стран, которые не получали никакой информации, поэтому разговор шёл исходя из того, что все в принципе не знают ничего из непубликуемых данных.

Однако важнейшая информация просочилась в совершенно неожиданном виде.

Она продавалась в магазине.

Представьте себе — она лежала на полке в PX.

— Надо же, а я и не знал, что в PX на книжной полке лежит карта.

— Мы и сами не знали об этом.

— Но всё же — отдать за неё триста восемьдесят тысяч иен…

— Мы знаем, какую ценность имеет информация. Если информацию можно купить примерно за 380 тысяч, то, конечно же, глаза сразу загораются. Прошу вас, быть внимательнее.

Именно так позже Имадзу и высказался, вновь подчёркивая коллегам важность обеспечения информационной безопасности.

Неумение распознать ценность того, что в изобилии лежит у тебя под носом, ставит под угрозу твою же безопасность. Это в равной степени касается и «информации», и «технологий». «Японцам нужно быть чуть хитрее и прижимистее», — повторял Имадзу.

На самом деле немецкий военный атташе, когда, рыская по PX, случайно взял в руки свиток и понял, что это карта, пришел в неописуемый восторг.

— Ого, в продаже — карта всего мира Особого региона!

Все члены делегации тут же загорелись.

Сразу же началась борьба за единственный экземпляр карты. Но проблема заключалась в цене — за один свиток просили триста восемьдесят тысяч иен.

Это дорого. И впрямь дорого. Разница в восприятии ценности книг проявилась именно здесь. В Особом регионе, где книгопечатание ещё не получило широкого распространения и основным способом создания книг оставалась рукопись на пергаменте, цена на них неизбежно оказывалась завышенной. Однако это не было проблемой как таковой. Триста восемьдесят тысяч иен — именно потому, что делегаты сочли эту сумму выгодной, у всех и загорелись глаза.

Проблема возникла немного в другом. А именно: ни в чьём кошельке не было больше трёх-четырёх банкнот по десять тысяч иен. Все раскрыли кошельки и, заново удостоверившись в этом факте, приняли выражение отчаяния.

И первым, кто отреагировал в этой ситуации, оказался китайский военный атташе — в последнее время не стеснённый в средствах. Он вытащил из кошелька кредитную карту и, пока остальные застыли, уставившись в содержимое своих кошельков, невозмутимо взял карту с полки и направился к кассе — платить кошкодевочке-продавщице, которая уже поджидала за прилавком.

Однако реакция кошкодевочки была: «А это что ня?»

В Особом регионе торговые сделки в основном совершаются с помощью золотых и серебряных монет, которые сами по себе обладают ценностью. Бумажные иены — просто напечатанные клочки бумаги — имеют хождение только здесь, в Арнусе. Так что пластиковая карточка для неё не стоила и жетона для собаки.

[犬の鑑札 (Inu no kansatsu): Это японский «жетон регистрации собаки» (который выдается муниципалитетом). Фраза «не полезнее, чем собачий жетон» — это идиоматическое пренебрежение, означающее полную бесполезность предмета в данных условиях.]

Чтобы делать покупки здесь, нужно как минимум иметь при себе наличные. Но в эпоху торжества кредитных карт почти никто не возит с собой такие суммы наличными в зарубежной поездке. Оставалось отказаться от индивидуальной покупки — и просто скинуться японскими иенами из каждого кошелька, чтобы наскрести триста восемьдесят тысяч.

Сначала сбор денег начался в кругу соотечественников. Но суммы не хватило. Тогда пришлось объединяться с другими странами — и вот тут со всей наглядностью проявились национальный характер, так сказать, и степень дружественности между участниками.

Великобритания, Германия, Франция и США объединились в союз по товариществу НАТО. А в противовес им Китай и Россия создали альянс, заставляя представителей развивающихся стран выворачивать кошельки, собирая монеты номиналом в 500, 100, 50 и 10 иен, и суетливо требуя: «Ещё 100 тысяч, ещё 100 тысяч».

— В карманах ничего не осталось?

— Нет, ничего!

Да вид военного в форме, который подпрыгивает, будто на пружинках, — ну прямо как старшеклассник, который пытается кого-то запугать, — настолько нелепо выглядел.

К слову, военный атташе из Кореи бегал по округе и к каждому встречному японскому военнослужащему приставал с просьбой одолжить денег. Но какими бы добродушными ни были японцы, вряд ли кто-то всерьёз поверит, что незнакомый иностранец, взяв в долг, потом честно всё вернёт. Из-за этого корейский атташе опоздал с тем, чтобы сколотить свою коалицию для сбора средств.

В итоге удача улыбнулась немецкому военному атташе. Как ни крути, решающим фактором оказалось количество друзей.

Когда запыхавшийся Имадзу примчался, получив известие, немецкий атташе уже с довольным видом оплачивал карту. Всё было уже решено — поезд ушёл.

Имадзу тяжело вздохнул. То, что столь ценный источник информации — карта — просто стояла на полке в лавке, никого не удивляло. Но больше всего его поражало отсутствие чутья у коллег: они спокойно наблюдали, как члены делегации буквально загораются от вида карты, и даже не пытались ничего предпринять.

— Если уж стояли рядом и смотрели, могли хотя бы помешать её продавать! Или, на худой конец, сами купить первыми!

Ответственность за утечку информации, в конечном счёте, ложится на него самого.

К слову, у этой истории было продолжение.

— Продают чешую дракона!

С тех пор как в парламенте при обсуждении ущерба, наносимого "Особоопасными зверями класса А", способности которых были описаны как сопоставимые с летающим танком, интерес к существам, обитающим в Особом регионе, значительно возрос. В частности, широко обсуждалась невероятная прочность чешуи драконов, и военные специалисты разных стран проявляли к ней живейший интерес, стремясь выяснить, из какого материала она состоит.

Именно поэтому добыча образцов стала задачей первостепенной важности. И вот, надо же было такому случиться, — образцы лежали в PX на полке как сувениры.

Разумеется, всё это — бракованные изделия, так называемый неликвид. Слишком маленькие, чтобы сбывать их торговцам оружием, с пулевыми отверстиями, с трещинами, с отколотыми краями — словом, такие, что оставалось только выбросить. Но стоило переделать их в брелоки для телефонов и ключей и выставить на продажу, как они стали пользоваться успехом у сил самообороны в качестве сувениров.

Разумеется, как и в случае с картой, у членов делегации загорелись глаза. Образцы новейшего материала, пригодного для создания секретного оружия, — столь важная информация, что хватило бы на целый шпионский фильм, — и всё это по цене сувенирной побрякушки.

— М-м-м, послушай. Я хотел бы это приобрести… сколько за штуку?

— Пятьсот иен.

— Всё. Я беру всё!

В то же мгновение скомканная пачка банкнот по десять тысяч иен с грохотом легла на прилавок перед кошкодевочкой-продавцом.

Все обернулись — и увидели Имадзу. А за его спиной — опустошённые кошельки и заплаканные лица японских военнослужащих.

— Это для сувениров, так что заверни всё, до последнего…

Так благодаря самоотверженным усилиям Имадзу и его товарищей утечку информации удалось предотвратить с минимальным ущербом.

Однако чувство облегчения открыло брешь в бдительности Имадзу.

— Господин Диабо, что с вами?

— Да нет, просто весело думать: если из-за какой-то одной карты такая суматоха, то какую цену готовы будут дать за принца империи!

Диабо, скрывшийся в лесу на окраине Арнуса, с оценивающим взглядом наблюдал за инспекционной группой, которая, словно приезжие из провинции, ходила и осматривала всё вокруг.

— Сравнивать себя с рабом на торгах — это уж чересчур, дурной вкус в чистом виде.

— Да брось, Метмес. По правде говоря, сейчас я и есть почти что раб. Один я не в силах даже собственную судьбу переломить. Так что, если найдётся тот, кто даст хорошую цену, — продать себя такому, пожалуй, самое разумное.

— Но это опасно. Я переживаю, как с вами будут обращаться. Что, если вас используют как разменную монету в сделке с господином Зорзалом?

— И то верно… Ладно, сделаем вот что.

Диабо хлопнул в ладоши и принялся снимать одежду.

— Ч-что вы делаете?!

— Метмес, и ты тоже снимай.

— Вы говорите «снимай одежду», но что, скажите на милость, вы собираетесь тут затеять? Заранее заявляю, что у меня нет никакого интереса к мужской любви.

— Да разве ж тут для такого место! Мы просто поменяемся одеждой.

— Поменяемся одеждой?

— Именно. С этого момента ты — имперский принц Диабо, а я буду выдавать себя за твоего слугу Метмеса. Так я останусь в безопасности, даже если стану разменной монетой в сделке.

— Но тогда что же будет с настоящим Метмесом?

— Не нужно волноваться. Даже если тебя втянут в переговоры с Зорзалом, по сути ты всего лишь слуга. Если дело дойдёт до крайности, ты просто скажешь: «На самом деле я всего лишь придворный слуга», — и никто не станет с тобой всерьёз считаться.

— Понятно… вот оно что.

Метмес, похоже, с этим согласился: он быстро разделся и начал меняться с Диабо одеждой.

— Ваше высочество, в таком случае я бы посоветовал выбрать для переговоров того, кто потерпел неудачу в борьбе за карту.

— Почему?

— Проигравший захочет отыграться и потому ослабит завязки кошелька.

— Действительно, дальновидно.

Диабо кивнул, соглашаясь с Метмесом, и остановил взгляд на китайском военном атташе — том самом, что не сумел купить карту и теперь держался в стороне, подавленный неудачей.

— Ладно, пусть будет тот мужчина. Попробуем с ним.

— Проблема в том, что даже начать переговоры не получится — мы друг друга не поймём. Как быть?

— Пустяки. С первым приветствием поможет подручный Пины. А дальше можно не торопиться… Держи спину прямо, Метмес. С этого момента ты — принц империи Диабо.

Так, поменявшись ролями, Диабо и его слуга стали выискивать возможность выйти на контакт с делегацией и направились в Арнус.

п.п. /\/\(°°°0-0°°°)/\/\