Том 1. Глава 5. Рейрин: Заполучить придворную даму (2)

Эта женщина сохранила самообладание в одной клетке со зверем. С одной стороны, она запаниковала из-за крысы, с другой – выдёргивала траву вся в грязи и невинно выпрашивала соль. Та самая Шу Кейгецу, что была высокомерной и заносчивой и постоянно льстила Шин’у…

– Признаться, хоть моя кровь и разбавлена кровью Ко, стоит кому-то из близких мне людей пострадать, и кровь Ген во мне тотчас вскипает. При виде болезненного вида Рейрин мне хотелось схватить Шу Кейгецу за грудки несмотря на то, что она женщина, – Гёмей произнёс её имя и тут же вырвал из раздумий ошеломлённого командира. – Рейрин прикована к постели, но всё равно позаботилась о Шу Кейгецу, попросив меня [воздержаться от чрезмерных наказаний] по отношению к ней, но ходят слухи, что эта женщина проводит время во дворце Шуку, беззаботно смеясь. Её домашний арест номинален. Готов поспорить, она прибегла к любимым крикам и угрозам, чтобы запугать придворных дам и продолжать вести прежний вольготный образ жизни.

Что значило, даже веди она себе скромно лишь перед власть имущими, против Гёмея её игра не сработает. Разумеется, ведь он насквозь видел надменную суть Шу Кейгецу.

– Не… – с другой стороны, Шин’у, воочию ставший свидетелем её [места домашнего ареста], сразу же попытался возразить.

На самом деле ситуация была плачевной, можно было сказать, сверх меры, и подле неё даже не удалось обнаружить ни одной придворной дамы. Она не обращалась к евнуху властно, и даже при виде командующего Шукан Шин’у не попыталась как-то его удержать.

…Если попытаюсь выразить это словами, прозвучит не слишком правдоподобно, – однако Шин’у смолчал, сочтя историю слишком уж невероятной.

Изменения были столь разительными, что впору назвать их вызывающими сомнения, и даже расскажи он об этом Гёмею здесь и сейчас, самое лучшее, что можно было бы ожидать – уверенность в том, что всё это лишь притворство. Принц зашёл так далеко, что сказал: «Если тебя уличат в попытке подражать Ко Рейрин, на сей раз тебя обезглавят на месте». Дурная молва только подольёт масло в пламя его гнева.

Может, Его Высочеству будет куда легче и понятнее, увидь он всё лично?

Выражение лица, жесты, небольшие паузы в речи. Казалось, единственный способ разделить непередаваемое чувство дискомфорта, испытать которое можно лишь при непосредственной встрече с ней, – пригласить Гёмея во дворец Шуку.

Вопрос в том, захочет ли он, пылающий ненавистью к Кейгецу, посещать дворец Шуку. Ведь он получил разрешение войти во дворец Ко потому, что является сыном Императрицы из дома Ко. Хоть и Наследный Принц, всё равно не имеет права по собственному усмотрению посещать дворцы каждого дома, не являющиеся местами общего посещения.

– Командующий Шукан! – вдруг окликнул голос позади, и Шин’у обернулся. – Прошу простить, Ваше Высочество Гёмей. Позволите здесь и сейчас доложить командующему Шукан?

Обладателем голоса был Бунко, казавшийся необычайно взволнованным.

Получив разрешение Гёмея, он быстро поднялся из своего простёртого положения и приглушённым голосом обратился к Шин’у.

– Донесение от офицера Шукан из девичьего двора. Он видел женщину в одеяниях цвета тусклого кармина, направлявшуюся в сторону дворца Шуку с кинжалом в руке. Её шаги были нетвёрдыми, и, похоже, она источала опасность.

– Опасность, говоришь?

– Это… имею в виду, что она хочет кого-то зарезать? Верно, я бы сказал, она хочет отомстить.

Шин’у нахмурился и вновь глянул на Бунко.

– Почему её не остановили на месте?

– Может, для Вас, глава, свободно владеющего Шумон, это станет неожиданностью, но мы, евнухи, занимаем куда более низкое положение, нежели придворные дамы низшего ранга! По столь смутным причинам нам тяжело не то, что допросить служанку, но даже попасть во дворец Шуку! – узкоглазый евнух говорил быстро, будто бы в раздражении, а затем немного нерешительно добавил «кроме того». – Похоже, дама в одеяниях цвета тусклого кармина направлялась не в главные покои, где проживает Благородная супруга, а на окраину дворца… в сторону склада.

– Евнух решил, что, раз жертва Шу Кейгецу, можно закрыть глаза, – это ты хочешь сказать, верно? – понизил голос Шин’у, и Бунко смолчал. Вот и ответ. – После церемонии Дзюдзин с Шу Кейгецы был снят статус преступницы. Не понять простейшую истину…

– Будет тебе, Шин’у. Евнух перед тобой невиновен. Как и евнух, сделавший донесение, – Шин’у собрался уже подойти к Бунко, не скрывая в голосе холода, но его остановил твёрдый голос.

Гёмея.

Шин’у не сдержался:

– Почему? Хотите сказать, с Шу Кейгецу дозволено поступать как угодно?

– Отнюдь. Если люди внутреннего дворца решили, что имеют право насылать на Шу Кейгецу собственные наказания, то лишь по вине моего к ней отношения. Потому что Наследный Принц питал слишком сильную ненависть к Шу Кейгецу. Вина моя, но не евнуха, принявшего во внимание мои личные чувства, – небрежно пожал плечами тот. Верно, сей мужчина, даже движимый ненавистью, не терял способности судить трезво.

– …Мне нет оправдания. Я слишком далеко зашёл.

– Всё хорошо. Видеть тебя с красным от криков лицом бесценно.

– Вовсе нет, – тут же не согласился Шин’у, но ноги уже вели его во дворец Шуку.

Увидев это, Гёмей остановил своего единокровного брата, сказав: «постой».

– Я не желаю чрезмерных наказаний Шу Кейгецу, но это вовсе не значит, что я желаю её защищать. Поскольку у тебя, кажется, кровь прилила к голове, позволь кое-что сказать.

– Что же?

– Однажды Шу Кейгецу пыталась казнить евнуха, солгав, что он [пытался напасть] на неё.

Шин’у лишился дара речи.

Прежде искрившиеся весельем глаза Гёмея теперь горели сильным гневом.

– Ещё до твоего вступления в должность… примерно в то время, когда люди начали отдаляться от неё, недовольные её неподобающим поведением. Словно умоляя обратить на себя внимание, Шу Кейгецу сама разбила вазу и заявила, что евнух угрожал ей осколком. Вот только евнуха отпустили, поскольку её утверждения были весьма скудны и противоречивы.

– Зачем она это сделала…

– Причина проста. Евнух посмеялся над ней, не сумевшей правильно зачитать стихотворение на церемонии. Коли то её оскорбило, было достаточно отчитать его на месте. У неё были на то право и власть. Но Шу Кейгецу состроила перед нами покорность, чтобы позже нанести ему ответный удар.

В девичьем дворе власть дев абсолютна. Без заступничества Наследного Принца Гёмея – единственного человека, превосходившего их по власти, – евнуха бы без колебаний казнили. И подлые её поступки вызвали гнев Гёмея, бывшего сторонником справедливости.

Стоявший на одном колене подле них Бунко хранил молчание с необычайно мрачным лицом.

Понятно, вот что он имел в виду под словами [сколько горечи вкусили мои коллеги], – вздохнул Шин’у.

– Эта женщина всегда была такой. Выпрашивала внимания, но не прилагала никаких усилий; не возражала открыто, лишь смотрела на меня, словно желая что-то сказать; ревновала, злилась и начинала учинять беспорядки, – в глаза Гёмея, едва не потерявшего свою драгоценную бабочку, Шу Кейгецу была той, кого он никогда не сможет простить.

– … – Шин’у нахмурился.

Всё потому, что женщина со слов Гёмея и Бунко разительно отличалась от той, кто появился на церемонии Дзюдзин и встретил его перед складом.

Нет… но и верно.

Правда и в том, что Шин’у не раз становился объектом лестных взглядов Шу Кейгецу. Кроме того, ему приходилось разбираться с учинёнными ею скандалами.

Коли так, то правильно ли будет предположить, что её истинная природа зла и презренна, а облик в тех двух встречах был не более, чем исключением?

– Разумеется, мне нет причин мешать исполнению твоих обязанностей. Иди же, командующий Шукан. Однако прошу тебя сохранять хладнокровие.

– … Премного благодарен Вам за совет.

В конце концов Гёмей махнул рукой, и Шин’у развернулся на каблуках, всё ещё не в силах принять решение.

＊＊＊

– Я никчёмна… – Рейрин была подавлена.

Она сидела на карточках, обхватив колени и опустив лицо к земле, не сводя глаз с процессии муравьёв. Наблюдая, как они усердно трудятся, чтобы принести в гнездо еду, девушка ощущала, как сердце горько сжимается от их оживлённой работы.

– Вы так активны… должно быть, у вас хорошая рабочая среда. Что вы получаете в обмен на свою работу? Еду? Жильё? Может, вознаграждение?

Её ранили собственные слова. Рейрин спрятала лицо в ладонях.

Даже ползающие по земле букашки получают оплату за свой труд.

– Мне совершенно нечем вознаградить трудолюбивую Лили…

Верно. Рейрин уже какое-то время обдумывала слова Лили, что ударило по её сердцу.

Лили в самом деле была хорошей служанкой. Кажется, в ней горит сильная неприязнь к Шу Кейгецу, но даже несмотря на это она не отказалась от своих обязанностей: по приказу переехала на склад, делила время, приёмы пищи и сон вместе со своей госпожой. Ловка в движениях, груба на язык, но отвечала чётко и по делу, а главное, имела честное сердце. Последнее Рейрин особенно нравилось.

Нелегко найти человека, что был бы настолько честен в своих чувствах…

Может потому, что Рейрин с детства была слаба здоровьем, её всегда окружали люди добрые и заботливые. Источавшие любовь люди с широкой улыбкой на устах и беспокойством в глазах. В этом плане выбивалась из их числа разве что Тосецу, чьё выражение лица практически никогда не менялось.

А что же теперь? В ночь фестиваля Танабата ей впервые попыталась навредить Шу Кейгецу. Затем её отчитала Лили. Рейрин страшно удивилась с непривычки, но вместе с тем подумала.

Вот как, существуют и такие негативные эмоции? – именно так.

Она и сама прекрасно понимала, что до сих пор купалась в тёплой воде, но, когда открыла окно и вышла на пронизывающий холодный ветер, ощущения оказались куда более яркими, нежели она могла себе представить.

Если и дальше будет подвергаться подобному воздействию, непременно пострадает. Вероятно, рассыплется. Но как жители южных стран не могут не тянуться к снегу, так и Рейрин, видя эту искрящуюся горсть эмоций, просто не смогла не подхватить её и не изучить. Кристаллы гнева были остры и красивой глазу формы.

В частности, последние несколько дней Лили сопровождала её с утра и до самой ночи.

Наблюдая, как она смотрела на деву с удивлением, пытливо щурила глаза, кричала так, что лицо краснело, или же брала меньший кусочек жареного картофеля заместо другого, Рейрин испытывала ласку, будто наблюдала за маленьким зверьком. И видя, как она неловко занимается прополкой от безделия, окончательно убедило её в том, что Лили – хорошая девочка.

И, в конце концов, она обладала мужеством. От одной мысли о том, как она, должно быть, кричала, собирая всех тех жуков, девушке тотчас захотелось забрать служанку во дворец Коки и сделать старшей придворной дамой.

И всё же… на сейчас Рейрин ничего не могла дать Лили.

Будь у меня мои личные вещи из дворца Коки, я бы подарила ей заколку или гребень, но в сложившихся обстоятельствах это невозможно…

В счёт гарантированных питания и крова придворные дамы за время пребывания в должности жалование получали совсем небольшое, однако в компенсацию шло вознаграждение из рук их хозяйки. Рейрин, часто находившаяся на грани жизни и смерти, вовсю одаривала придворных дам своими вещами, желая оставить их как завещание, но теперь, когда в теле Рейрин была Шу Кейгецу, она не станет делиться с Лили её имуществом из дворца Коки.

С другой стороны, я также не смогу отдать Лили личные вещи Кейгецу-сама…

Вот что её беспокоило.

Пускай обмен тел случился по личным причинам Кейгецу, этические нормы Рейрин не позволяли ей прикасаться к частной собственности Шу Кейгецу.

Поскольку её сослали практически ни с чем, у девушки не было вещей, коими можно было бы поделиться, но даже так единственная оставшаяся у неё на руках накидка – та самая пёстрая часть наряда, которую Шу Кейгецу надела на праздник Танабата, – имела высокое качество, к тому же можно было заработать немного денег, продав состриженную прядь волос.

Ладно, будь это что-то выброшенное за ненадобностью, но не стоит отдавать или срезать что-то ценное без разрешения…

Я хочу наградить Лили. Но не могу ничего ей дать, – Рейрин сдвинула брови, с трудом сдержав слёзы.

– У, нельзя… слёзы ослабляют иммунную систему…

И снижают устойчивость к болезням. Вот чего Рейрин страшилась больше всего на свете.

Она покачала головой, прижала обе ладони к щекам и прикрикнула на себя:

– А ну-ка, дадим волю голосу!

• П.п.: так и не поняла, что здесь имеется в виду. Мне всегда казалось, что упоминаемое Рейрин «声を出していきましょう！» (что дословно «подать голос») больше относится к её желанию рассказать другим всё как есть (как мы помним, Кейгецу лишила её возможности рассказать правду о своей ситуации и об обмене в особенности), но в данном случае выглядит немного не к месту, ибо здесь Рейрин сетует не на то, что не может рассказать Лили правду, а на то, что не может ничем её отблагодарить.

Она так долго просидела, склонившись к земле, что икры затекли. Видимо, прошло немало времени, раз даже столь здоровому организму стало плохо.

Обнаружив, что солнце уже миновало свой пик, Рейрин поспешила обратно на склад, чтобы приготовить обед.

Как вдруг.

…Рвак, рвак, – изнутри её домика послышался шум, отчего девушка в замешательстве склонила голову.

Звук стоял такой, словно кошка точила когти. Или что-то рвали на части.

Рейрин просияла и заглянула в тускло освещённую комнатку.

– Ну и ну, Лили. Так ты уже вернулась. Я так ушла в задумчивость, что даже не заметила… – открыла она рот в попытке выразить свою радость, но смолкла на полуслове.

Всё потому, что Лили, стоя к ней спиной, рвала на куски висевшую на стене накидку.

– …Лили?

… Рвак, рвак.

– Что ты делаешь? Это ведь…

Единственная качественная накидка на этом складе, – однако не успела она договорить, как вновь прикусила язык.

Потому что Лили вдруг обернулась.

– …Это твоя вина.

От её вида у Рейрин перехватило дыхание.

Наряд Лили промок насквозь, грязь забрызгала белые щёки. Волосы растрёпаны, глаза не сводили с девушки пронзительного взгляда.

Голос дрожал, а рука сжимала кинжал.

– Ты, ты… Ты разрушила мою жизнь!

– Лили, прошу тебя, успокойся. Такими темпами ты простудишься. Сначала переоденься, вымой руки и сделай глубокий вдох…

– Кончай дурачиться! – в ответ на осторожно протянутую руку Лили взмахнула кинжалом, не давая себя коснуться. – Какая ещё простуда! Какая разница, моя жизнь… С ней покончено!

Она кричала, и по её лицу катились слёзы. Было очевидно, что она потеряла всякий рассудок.

– Как бы то ни было, Лили, давай пока успокоимся. А теперь опусти клинок и сними грязную одеж…

– Не трогай меня! – Рейрин вновь бесстрашно протянула руку, но Лили закричала куда громче. – Чёрт! Проклятье! Всё равно я была грязной с самого начала! Что бы я ни делала, как бы ни старалась, мне не отделаться от клейма [дочери танцовщицы]!

– Как же, Лили…

– Не смейся надо мно-о-ой! – крепко зажмурившись, Лили безрассудно взмахнула кинжалом. Рейрин тут же увернулась, но клинок успел задеть волосы возле её уха, и на засыпанный грязью и землёй пол упала тёмная прядь.

А-а! Простите меня, Кейгецу-сама! – сдвинулась она вовремя, но совсем позабыла о разнице в росте между ней и её первоначальным телом. Девушка тут же мысленно извинилась перед Кейгецу за то, что без спроса лишила её части волос. – А, но здесь было много секущихся кончиков… – Рейрин покосилась на срезанную часть и испытала лёгкое облегчение, но тем временем Лили резко занесла кинжал.

– Будь ты проклята-а-а-а!

Остриё кинжала сверкнуло в солнечном свете, лившемся из выдолбленного в стене окна.

Рейрин подняла голову, увидела нависшую над собой тень клинка и округлила глаза, но в тот момент…

…Хвать, – с лёгким хлопком рука Лили резко замерла в воздухе.

– Что ты творишь! – вслед за ним прозвенел крик.

Это был Шин`у.

Он вывернул руку с кинжалом, заставив служанку выпустить его из пальцев, обезвредив Лили со скоростью орла – под стать своей должности Шукан. В то же время из-за его спины выскочил Бунко и пнул кинжал в угол склада.

– Вы в порядке?

– Глава Шукан-сама, Бунко-сама… – Рейрин остолбенела под его пронзительным взглядом.

Она не могла понять, зачем они здесь.

…Выражение лица у неё похоже на честное, – Шин’у с его коллегой, в свою очередь, внимательно наблюдали за удивлённо уставившейся на них девушкой.

В её слегка растерянных глазах мелькнуло чистейшее удивление.

Будь это уловка с целью вызвать к себе сочувствие, она бы возликовала от радости при виде свидетеля (Шин’у), но в них не было на то и намёка.

Однако странно было и то, что девушка вовсе не казалась напуганной, отчего Шин’у терялся в догадках касательно её истинных намерений.

Не похожа она на расчётливую злодейку, какой её описывал Его Высочество, но и от беспомощной жалкой женщины тоже отличается, – удерживая в поле зрения настороженного Бунко, Шин’у осторожно открыл рот.

– Пришло донесение, что служанка с клинком в руках направилась к окраине дворца Шуку, и я прибыл проверить. Кровопролитие во внутреннем дворе строго запрещено, и любой, кто нарушит это правило, понесёт суровое наказание. За сим спрошу обе стороны. Что здесь произошло? – он понизил голос, и под его взглядом придворная дама тут же рухнула на пол, дрожа и пряча лицо.

Мало того, что она наконец вернула себе трезвость рассудка, так на неё ещё и обрушилась аура Шин’у.

Хоть его драконья ки мала в сравнении с таковой у Гёмея, что была способна одним взглядом привести женщину в экстаз, а мужчину – потерять сознание, Шин’у всё же был носителем императорской крови. Стоит ему сощурить свои проницательные глаза и понизить тон, и даже самую решительную женщину пробьёт дрожь. У придворной дамы низкого ранга, не связанной кровью с правящей семьёй, не было ни малейшего шанса выстоять.

Выпустив Лили, Шин’у повернулся лицом к по-прежнему стоявшей на своём месте женщине.

Она, под стать своей придворной даме, должна была побледнеть, разразиться слезами и визгливым голосом посетовать на своё бедственное положение?..

Исходя из прошлых слов и поступков Шу Кейгецу, Шин’у ожидал и того, и другого, но на деле оказалось иначе.

– Что здесь произошло, спрашиваете? – она спокойно приложила руку к щеке и склонила голову вбок.

Шин’у слегка насупился, заметив некоторую странность в том её жесте, но на следующих словах его брови поползли вверх, а глаза округлились.

– Как видите, мне подстригли секущиеся концы.

– …Что?

– Мне просто сделали стрижку.

Что арестованная служанка, что офицер – оба лишились дара речи. То же касалось и Бунко. Оно и неудивительно. Никто и думать не мог, что Шу Кейгецу скажет подобное в сложившихся обстоятельствах.

Пытается защитить свою служанку? – Шин’у скривил губы: не только действия девушки поразили его, но и оправдание вышло из рук вон плохим. Он терпеть не мог, когда ему лгали.

– Шу Кейгецу, Вам, известной злодейке, не пристало вставать на чью-то защиту. Ваша служанка, выкрикивавшая оскорбления с кинжалом в руках, сейчас вся в слезах – полагаете, Ваши оправдания сработают?

– Это не оправдание. Это чистый факт, – однако оппонент был непоколебим.

Она смерила Шин’у прямым взглядом, не выказывая ни робости, ни страха.

– Неважно, что было в мыслях у Лили и какую цель она преследовала, единственное случившееся – мои срезанные кончики. Было бы пустой тратой времени и сил сомневаться и осуждать то, чего не произошло.

От её величественного облика Шин’у невольно широко распахнул глаза.

Позади него Бунко и сам затаил дыхание.

Прямо как тогда. Так же, как и во время церемонии Дзюдзин.

Она вела себя до странного спокойно и дальновидно… достойно.

Кто эта женщина…? – в груди гулко застучало сердце.

Но не успел он ответить на свой вопрос, как женщина с лицом Шу Кейгецу улыбнулась.

– Так что, прошу прощения, но не могли бы Вы оставить нас? Как видите, моя придворная дама насквозь промокла. Я бы хотела привести её в порядок вдали от посторонних глаз, господа, – тут ясно прозвучали её слова, вынудив Шин’у с Бунко в шоке переглянуться.

Шу Кейгецу больше всего на свете ненавидела, когда на неё смотрели свысока, и старалась привлечь внимание всеми возможными способами.

Завидев кого-то влиятельного, постоянно бросала на него пылкие взгляды.

Но сейчас она без задней мысли пыталась спровадить Шин’у с его коллегой.

– …Значит ли это, что Вы намерены сами наказать свою придворную даму вдали от наших взглядом?

– Ну и ну. Зачем же мне наказывать придворную даму, всего лишь позаботившуюся о моих волосах? Кроме того, командир Шукан, не могли бы Вы отпустить Лили? Продолжите сжимать её запястье с такой силой, и оно распухнет.

Она даже проявила заботу о своей служанке.

Стоило Шин’у неловко выпустить её, и оба в шоке наблюдали, как дева протянула своей даме руку с вопросом: «Сможешь встать?».

В мягко сощуренных её глазах не читалось жестокости. То, как нежно она гладила по спине свою придворную даму, было очень естественным, и непохоже было, чтобы она подавляла гнев лишь ради сохранения своего образа.

– Для меня большая честь, что Вы, командир Шукан-сама и Бунко-сама, навестили подобное место. Что ж, прошу простить, но извольте оставить нас.

– Эй…

Женщина поклонилась с грацией Ко Рейрин.

Так гладко попросила уйти… просто невероятно, потому и Бунко не удержался от «это…».

– Может, Вы желаете что-то сказать?

– Что-то сказать, спрашиваете?

Несомненно, она бы, в её-то положении, на многое бы пожаловалась госслужащим, следившим за общественной моралью девичьего двора.

К примеру, сей склад был слишком убог, чтобы стать жилищем юной девушки, и служанок здесь было слишком мало. Более того, даже после церемонии Дзюдзин она продолжала подвергаться сильной враждебности.

Что угодно сгодилось бы. Пока она винит в своём несчастье кого угодно, кроме себя, Бунко смог бы продолжать её презирать, как это было всегда. Он бы просто посмеялся над тем, что наконец она оказалась в жалкой обстановке под стать своей грязной натуре.

Однако женщина не взвизгнула, не смерила его льстивым взглядом, лишь в любопытстве склонила голову набок.

Нет…

– А-а, и правда, – фу-фу, – сказала она с улыбкой. – Полагаю, мне есть что сказать Вам, но в данный момент есть дело поважнее.

Её улыбка была мягкой и лёгкой, словно парящая в воздухе бабочка.

Перед мужчинами, стоявшими, не в силах отвести взгляд, она вновь поклонилась и наконец подвела разговор к концу.

– За сим позвольте откланяться.

В такой ситуации Шин’у с Бунко не оставалось иного, кроме как отступить.

Пускай преступление было налицо, Шу Кейгецу – явная жертва – отрицала вину своей придворной дамы. Офицер не имел полномочий продолжать вести допрос.

– Искренне прошу не делать ничего странного.

Шин’у с коллегой покинули амбар, отметив про себя, что даже для них сказанное прозвучало как прощальная угроза.

– …

Некоторое время мужчины шли по тропе молча, пока наконец Шин’у не пробормотал себе под нос:

– Всё-таки как-то странно.

– Тоже так думаю.

Сказал он, рассекая росшую с обеих сторон густую траву, и Бунко тотчас кивнул в ответ.

– Даже если повлияло пребывание в тюрьме, то, как сильно она изменилась, было попросту странно.

– Тоже так думаю.

– Его Высочество, полагаю, не поверит вот так сразу. Мы должны быть очень осторожны во время доклада.

– Тоже так думаю, – обычно дерзкий Бунко мрачно соглашался – видимо, растерял свой запал после случившегося.

Наконец трава поредела, и взору открылась гравийная дорожка, типичная для дворца Шуку, и Шин’у тихо заговорил:

– Поэтому, полагаю, отчёт будет лучше написать тебе.

– Я так не думаю.

Командир Шукан и его легко отмахнувшийся подчинённый ещё какое-то время шли плечом к плечу, но стоило им миновать ворота дворца Шуку, как они молча разошлись.

Слава Богу… они покорно отступили, – Рейрин же, тем временем, погладила себя по груди, глядя вслед уходящим Шин’у с Бунко.

Приди в это место Гёмей, он бы в силу своего характера и силы воли, не терпящей обмана, приступил к ярому допросу Лили с Рейрин; повезло, что прибывшими оказались Шин’у с его подчинённым, оказавшиеся удивительно снисходительными.

…Рейрин ведать не ведала, что слабое сопротивление офицеров было вызвано растерянностью от её собственного поведения.

Наверное, мне следовало бы рассказать им об обмене, но… сейчас Лили важнее! – отмахнулась от мысли Рейрин и повернулась лицом к служанке.

– Давай, Лили. Поторопись и сними грязную одежду. И повернись ко мне спиной.

Лили испуганно оглянулась на неё, затем с тяжёлым сердцем сняла свою накидку. Оставшись в одном нижнем белье да дзюкуне, она повернулась спиной к своей деве и встала на колени на пол, как и было велено.

– … Вы собираетесь высечь меня, госпожа?

– Боже, что ты такое говоришь, неужто во сне? И что с твоим прежде бодрым тоном?

– Так ведь… – сцепленные перед грудью руки слегка подрагивали. – Я, тебя… пыталась убить.

Рейрин на мгновение замерла, после чего тихо рассмеялась.

– …Добрый ты человек, Лили, – и мягко накинула полотно на сгорбленную спину Лили.

То была накидка насыщенного серебристого киноварного цвета.

• 銀朱 – это вермильон или «серебристый киноварный». Код – #BC2D29.

– …!?

– В плечах сидит идеально. Фу-фу, рада, что подкладка не пострадал.

Та самая накидка, которую порвала Лили, была вывернута наизнанку. Одеяние было богато расшито золотыми и серебряными нитками, но обратная его сторона была тканью простого однотонного серебристого киноварного цвета.

Лили в удивлении обернулась, вдруг ощутив на плечах плотную тёплую ткань.

Рейрин с улыбкой поймала её взгляд.

– Если носить её как есть, внутренняя поверхность будет очень жёсткой, верно? Я уберу всю вышивку цветными нитками и зашью все разрывы, так что всё будет в порядке. Знаешь, я очень хорошо шью.

– Что…

– Как это что? Конечно одежду, которую отдам тебе, Лили.

Лили пробормотала что-то невнятное, а Рейрин радостно ответила, поправляя одежду на теле.

Я не решалась распоряжаться личными вещами Кейгецу-сама без её разрешения, но уверена, она простит меня, если подарю эту, раз уж она так сильно повреждена, – Рейрин была счастлива, ведь наконец-то ей было что подарить своей трудолюбивой придворной даме.

– Какое чудесное совпадение, что у этой накидки цвет серебристой киновари. Тусклый кармин тоже восхитителен, но уверена, серебристая киноварь куда больше отражает твой энергичный стиль.

Серебристая киноварь была темнее не то, что тусклого кармина, но даже охры свинцовой – такой цвет носили старшие придворные дамы дома Шу.

– Как же, это ведь… Я не могу носить серебристую киноварь…

– А почему нет? Ты моя служанка, и служишь мне лучше кого бы то ни было, – Лили откровенно растерялась, но Рейрин успокоила её тихим голосом. – Позже я отдам тебе нити, которые удалю из накидки. Полагаю, сможешь выручить за них несколько золотых?

– Поче… му…

– Ты моя драгоценная придворная дама. Рада, что мне есть что тебе подарить.

Служанка погрузилась в ошеломлённое молчание, а Рейрин тем временем подошла к кувшину с водой, смочила полотенце и тщательно вытерла им руки Лили.

– Послушай, Лили. Мой руки, одевайся чисто и улыбайся. В этом секрет хорошего здоровья. Раз уж ты моя придворная дама, то любой ценой соблюдай эти требования.

– Как же… Я направила на тебя свой клинок, пыталась поранить…

– Ты всего лишь направила на меня клинок и подрезала мне несколько волосков, верно? Пустая трата сил винить себя в том, чего даже не произошло, лучше направь их на что-то другое, – чётким утверждением отмахнулась Рейрин от её невнятных возражений.

Лили уставилась на неё так, будто стала свидетелем невероятному, затем с опаской коснулась своей серебристо-киноварной накидки.

– … – она потупила взгляд. Увидев, как задрожали её плечи, Рейрин выдавила горькую улыбку и обхватила ладонями её щёки. И в озорном жесте подняла её сморщенное личико. – И.

– Сутулиться вредно для здоровья. Давай, Лили, держи голову выше. Выпяти грудь, сделай глубокий вдох и устреми взгляд вперёд. Если будешь продолжать смотреть в пол и испортишь своё здоровье, твоя мама точно тебя отругает.

– Мама…? – Лили удивлённо моргнула, услышав неожиданно всплывшее упоминание матери.

– Да. Разве твоя матушка не была иностранной танцовщицей? Даже военный офицер неспособен сражаться без меча, а она, имея в своём распоряжении лишь себя саму, смогла выстоять на чужбине и заработать себе на жизнь, великое достижение! Уверена, она должна была непрерывно оттачивать свои навыки. Раз уж ты её дочь, то должна жить так, чтобы не посрамить имя своей матери, – Рейрин – ярая поборница философии тренировок – говорила это от всего сердца, но в тот же миг Лили разрыдалась, словно плотина рухнула внутри неё; дева в удивлении убрала от служанки руки. – Лили?

– … – слёзы Лили катились без остановки.

Поче… му… Почему именно она… сказала… подобное… – между всхлипами в голове эхом отдавался голос матери девушки.

– …Послушай, Лили. Моя милая девочка. Помни: женщина всегда должна жить, гордо выпятив грудь.

Мать Лили произносила её имя на иностранном наречии. Она не очень хорошо владела языком Империи Эи, потому Лили пришлось учиться языку у своих городских друзей, однако иностранный язык матери мягко и приятно ласкал уши девочки.

– …Выпрями осанку, не отводи взгляд. Без крепкого стержня твой танец не сумеет достичь изящества порхающей бабочки.

Мама Лили была прекрасной танцовщицей, она кружилась под стать парящей в воздухе бабочке.

Почему-то её с достоинством смотревшая вперёд гибкая фигура наложилась на девушку напротив, во взгляде которой читалось беспокойство.

– … про… сти… – она оглянуться не успела, как с губ слетели эти слова. – Я-я была груба, изводила… разными способами… Изрезала одежду…, остригла…, про… прощения мне, простите… меня…

– Всё хорошо, Лили. Я же сказала, что меня это ничуть не задело, – руки обняли её, мягко и нежно, отчего слёзы ещё больше покатились из глаз служанки

Женщина, что должна была быть коварной, что издевалась над Лили все эти годы.

И даже так Лили смогла с пугающей лёгкостью понять, что только что произнесённые слова исходили из глубин её сердца.

Верно, она понимала.

Понимала, что дева глубоко переживает за неё, что беспокойство разбивает ей сердце.

– Скорее… это я должна просить прощения: тебя загнали в угол, а я так поздно это поняла, – в сказанных сожалеющим тоном словах не сквозило и намёка на ложь.

Хнык, хнык, – в уже стихающих рыданиях Лили смутно подумала.

Она изменилась… эта девушка вправду стала совсем другим человеком.

Это не было притворством, не было просто поверхностным образом.

Она стала хорошей, словно вся её душа переродилась.

Было ли это в самом деле потому, что она сошла с ума после заточения в ужасающей тюрьме, или её злой дух был очищен церемонией Дзюдзин? Лили не знала причины, но в одном была уверена точно.

Она хотела быть с этой новой Шу Кейгецу.

Я пойду и верну заколку и рис Гайо-сама…

Не сомневаюсь, за это она тут же сдаст меня офицеру Шукан. Но коли так, тут уж ничего не поделаешь.

Потому что я больше не могу… предавать её или доводить до отчаяния, – Лили глупо уставилась на собеседницу опухшими от слёз глазами.

У неё были раскосые глаза и вечно злое выражение лица. Но почему-то всё то уродство исчезло с лица девушки перед ней, ныне источавшей лишь свежесть под стать ветерку раннего лета.

Человек, что не жалеет себя ради других, спокойный и сострадательный. Новая Шу Кейгецу.

Она всегда безмятежно улыбается… – подумала она, но мысли прервала Рейрин, встав и сказав: «итак».

– Кажется, нам удалось благополучно друг друга понять. Теперь, когда твои слёзы утихли, давай перейдём к насущному делу, Лили.

– …Насущному делу? – на загадочные слова Лили склонила голову вбок.

Ей думалось, что в нынешних обстоятельствах главное уже позади, неужели было что-то ещё?

Под пустым взглядом придворной дамы Рейрин упёрла руки в бока со словами: «Нет-нет, почему же я, по-твоему, попросила их удалиться?».

– Лили. Ради сохранения здоровья большое значение я придаю мытью рук, чистоте и улыбкам.

– Д-да.

– И пускай так, – женщина с лицом Шу Кейгецу улыбнулась ещё шире, – кто-то вымазал грязью твои руки, лицо и одежду.

Казалось, она с чрезмерной силой выжала напитавшееся грязью полотенце.

– Кто-то украл твою улыбку и довёл тебя до физического и душевного истощения, что ты даже решила, что с твоей жизнью [уже покончено], – лицо женщины склонилось и медленно приблизилось к её, отчего Лили покрылась холодным потом, сама не понимая почему.

– Эт-то…

– Пожалуйста, скажи мне, Лили. Кто тот безмозглый идиот, осмелившийся навредить драгоценному здоровью моей чудесной придворной дамы? – в её глазах читался безошибочный гнев.

Лили ощутила, как по её спине пробежала дрожь, и поспешила подправить прежнее впечатление.

Новая Шу Кейгецу, бесспорно, была человеком, что ценит жизнь, а её улыбка окутывала тёплым ветерком.

Если подумать, когда она увидела тлю на стебле, тоже очень жутко улыбалась…!

Вместе с тем она была весьма страшной личностью, – так подумалось девушке.