Перевод подготовлен командой «Звёздный Раскол» 🌌

Приятного чтения!

* * *

С тех самых пор священник Фольке с неистовым рвением погрузился в изучение древнего языка. Стоило оставить его без присмотра, как он намертво прирастал к столу, забывая о еде и сне. Я вовремя предостерег его, дабы он вновь не уподобился ожившему мертвецу: втолковывал, что от недосыпа мысли путаются и работа не спорится, а на голодный желудок голова и вовсе отказывается соображать. Угрозы о сокращении жизни действовали слабо. Впрочем, в мире, где средний век короток (надо полагать), а смертность от болезней зашкаливает, подобное отношение вполне объяснимо. Если смерть может настигнуть уже завтра, совершенно естественно выкладываться без остатка сегодня. Я и сам отдавал себе отчет в том, что по сравнению с прошлой жизнью невольно проникся этим настроем. Поэтому сейчас, когда с приходом весны работы в поле прибавилось, а редкие свободные минуты стали на вес золота...

— Эй, Эш! Если есть время прохлаждаться с книжками, иди помоги! Будешь торчать над страницами — вырастешь бездельником! А лентяю ни одна девка женой не станет!

Когда отец Давид вот так бесцеремонно встревал в мое чтение, у меня, пусть даже с риском для собственной жизни, вспыхивало желание при... приголубить его чем потяжелее. Ну да, по-сыновьи приголубить. Разумеется, ничего подобного я делать не собирался. Пока что я еще держал себя в руках...

— Да, отец. Чем помочь? — кротко отозвался я и изобразил на лице почтительную улыбку.

— Куид заявился. Потащим озимую пшеницу.

— О, Куид-сан? Уже пора?

Господин Куид был разъездным торговцем и частенько наведывался в наши края. Поговаривали, что в полудне неспешной езды на телеге отсюда раскинулся большой город. Сам я его в глаза не видел и никогда там не бывал, но он наверняка существовал. Казалось бы, расстояние невелико, и крестьяне могли бы сами отвозить урожай на городские утренние базары и шумно распродавать его там, однако по какой-то причине этого никто не делал. Вместо них посредниками выступали такие люди, как господин Куид: скупали зерно в селении и сбывали в городе, а взамен привозили товары городских ремесленников. В городе торговали за звонкую монету, у нас же всё сводилось практически к натуральному обмену. Из-за перекупщика урожай уходил заметно дешевле городской цены, но без этой разницы торговец остался бы без наживы и протянул ноги с голоду, так что роптать не приходилось. Но почему же крестьяне упорно держались за скупщика, даже теряя в деньгах?

— Здорово, Куид. Погляжу, чудовища тебя и на этот раз не сожрали.

— Ха-ха, на свои ноги я пока не жалуюсь.

Проясняет ли этот короткий разговор хоть что-то? Лично мне понятнее не стало. Я уже давно ломал голову: слово «чудовища» — это местное иносказание для диких зверей и разбойников? Или же на большаках и впрямь водится нечто куда более жуткое? Я пробовал расспрашивать взрослых, но те вечно говорили так, что невозможно было разобрать, где кончается воспитательная страшилка для непослушных детей и начинается предостережение о реальной угрозе. Мне очень хотелось, чтобы на серьезные вопросы перестали отвечать детскими байками. С другой стороны, для них я и был несмышленым ребенком...

Пожалуй, пора браться не только за занимательные сказки, но и за книги, способные растолковать устройство здешнего мира. Белых пятен вокруг становилось слишком много. Да и наследие древних цивилизаций сбрасывать со счетов не стоило: вдруг там найдутся крупицы знаний, способные облегчить повседневный быт?

Я опустил мешок с озимой пшеницей перед господином Куидом, чтобы тот оценил объем сделки.

— Добротное зерно, полновесное. За такое количество дам четыре медные монеты, по рукам?

Взвешивать он ничего не стал, впрочем, как и всегда. Меры веса в этом мире точно имелись, однако таскать за собой громоздкие весы никто не утруждался. Сделки держались на взаимном доверии: если кто-то вздумает смухлевать, в следующий раз с ним просто откажутся иметь дело. Отец тут же принялся выбирать товары ровно на четыре медные монеты.

— Почем нынче соль?

— Двенадцать железных за горшок. Зимой-то она всегда подскакивает в цене.

В таких случаях отмеренную горшком соль пересыпали в посуду, принесенную покупателем. Дорога туда была тяжела от мешка с пшеницей, а обратный путь — от накупленного добра. К слову, одна медная монета равнялась двадцати железным. Раз курс монет оставался устойчивым, можно было предположить, что фальшивки по рукам не гуляли. Хотя само по себе наличие развитой денежной экономики при столь примитивном укладе жизни искренне меня удивляло.

— Никуда не денешься, давай. А что с обычным сбором трав? И брусок точильный захвати.

— Набор приправ пойдет за пятнадцать монет, оселок — за восемь. Снадобий хватает?

— Да как сказать... за зиму жаропонижающего поубавилось.

— Восемь железных за пузырек.

Отец озабоченно крякнул и с неприкрытой жадностью уставился на глиняный кувшин.

— Этот хмельной мед стоит двадцать железных.

Для мимолетной услады на один вечер цена кусалась. Но оно и понятно: наш домашний эль и близко не стоял рядом с этим напитком. По правде говоря, домашнее пойло не годилось ни на что, кроме замены питьевой воды. Пить сырую воду в деревне небезопасно, так что бесплатной ее назвать трудно — выйдет себе дороже. Однако домашний эль даже задаром обладал весьма сомнительным вкусом. То ли дело напиток господина Куида: настоящий мед, созданный ради чистого удовольствия. В захолустье, лишенном малейших развлечений, добрый хмель обладал сокрушительной властью над людскими умами. Впрочем, так было во все времена.

— Слышь, а уступить чуток нельзя? Самую малость.

— Да брось, тебе же всё еще хватает монет.

— Оно-то так, но...

Глядя на виноватую мину отца, я вмешался и указал на один из разложенных товаров:

— Если мы не возьмем ткань вместо выпивки, мама задаст нам трепку.

— М? А-а, вот оно что. Ха-ха, а малыш Эш у нас смышленый!

Тканью это добро можно было назвать лишь с большой натяжкой — обычные обрезки и лоскуты, которые оптом сбывали городские портные. И всё же в хозяйстве они шли в ход без остатка: залатать расползающуюся рубаху, сшить тряпку для лавок или законопатить щель в стене.

— А пару иголок в придачу не накинете? Нам как раз двух штук не хватает.

— Смилуйся, малец! Связка лоскутов — десять железных, две иглы — еще шесть.

На этом список насущных покупок исчерпывался. Оставшиеся монеты полагалось сберечь наличными на черный день. Но мой родитель всякий раз норовил пустить излишки на хмельное, нередко так и поступал, за что дома огребал от матушки по первое число. В этих спорах я неизменно держал ее сторону. Отец, в глубине души человек довольно безалаберный, продолжал с тоской коситься на кувшин.

— Совсем никак?

— Я и так сбросил сколько мог. Скину еще — самому жрать нечего будет.

Господин Куид упрямо поджал губы и покачал головой. Плечи Давида уныло поникли. Купец исподтишка понаблюдал за его страданиями и произнес:

— Ну да ладно... Если не продать этот мед прямо сейчас, он попросту скиснет. Охотников до него всё равно больше нет, товар пропадает... Так и быть, уступлю.

— Правда?!

— Только ради тебя, Давид-сан. И смотри, никому ни слова! Если растрезвонишь, что я сбавил цену, меня со свету сживут, я же не могу благодетельствовать каждому встречному.

— Нем как рыба! Век не забуду, Куид-сан!

Отец с сияющей физиономией подчистую спустил весь остаток выручки, который следовало приберечь на черный день.

— Отец, ты уверен, что так будет правильно?

— Цыц, не твоего ума дело! Мужику силы нужны, чтоб спину в поле гнуть!

Потрясающая житейская философия. Оставалось лишь развести руками. Я прекрасно понимал его нужду в отдушине, но расплачиваться за нее криками разъяренной супруги предстояло именно ему.

— А вы, Куид-сан, уверены?

— Ха-ха! Если покупатель твердо решил забрать товар, купец не станет спорить.

— Я говорю не о товаре, Куид-сан, а о цене.

— М? Ну, если начистоту, в городе мне за него всё равно гроша ломаного не выручить, а к следующей поездке он испортится. Так что считай это скидкой.

— Вот как.

Только вот на этом всё не закончится, бродячий торговец господин Куид. Я слишком долго ждал этого удобного случая. Предвкушая вкус угодившей в капкан добычи, я почувствовал, как губы сами собой кривятся в хищной усмешке. Неслышно обогнув выложенный товар, я подошел к господину Куиду вплотную и прошептал ему на самое ухо:

— Вы ведь ошиблись в цене, господин Куид.

В то мгновение на лице господина Куида не дрогнул ни единый мускул, но дыхание у него определенно перехватило.

— О... о чем это ты?

— Это на вас совсем не похоже — вы ведь так быстро считаете. Без учета выпивки все наши покупки потянули ровно на пятьдесят девять железных монет.

Соль — двенадцать, приправы — пятнадцать, оселок — восемь, снадобье — восемь, лоскуты — десять, иглы — шесть. Ровно пятьдесят девять. Против счета не попрешь. Пшеницу же он оценил в четыре медные монеты, то есть в восемьдесят железных. Даже если бы отец выложил за мед полную цену в двадцать монет, с восьмидесяти полагалась сдача. По правде сказать, с недавних пор я подозревал, что господин Куид нечист на руку и обдирает покупателей, а потому держал ухо востро.

Как-то раз, когда вокруг торговца крутилось мало народу, я краем уха услышал, как он ведет подсчет, и сразу подметил нестыковку. Тогда чужие траты меня не касались, и я списал всё на собственную невнимательность. Но заноза в памяти осталась, и с тех пор я каждый раз тайком перепроверял его вычисления. И он попался вновь. Сомнений не оставалось: этот человек намеренно обсчитывал покупателей. Он наглел только тогда, когда свидетелей было мало, а перед ним стоял не смысливший в счете простак. Впрочем, под это описание подходила почти вся деревня, так что жертвой мог стать любой.

Вот и сегодня отец Давид не блистал познаниями в арифметике, а разношерстные покупки окончательно запутали ему мозги. Торговец резонно рассудил, что пропажи хотя бы одной железной монеты никто не хватится. Просчитался он лишь в одном: мальчишка, увязавшийся следом за Давидом, умел считать безупречно. При желании я мог бы отчеканить ему хоть всю таблицу умножения, вот только вряд ли этот пройдоха понял бы, о чем речь.

— Ну так как? Пересчитаем стоимость покупок вместе? Или попробуете на ходу задрать цену на какую-нибудь мелочь, чтобы сошлись концы с концами?

В глазах господина Куида блеснул лихорадочный огонек — мошенник судорожно искал лазейку. Но уйти от ответа я ему не позволю. Добыча останется в силках.

— Кстати говоря, просто к слову пришлось: мне посчастливилось войти в доверие к священнику Фольке. Случись мне огорчиться из-за некрасивого обмана, придется идти изливать печаль на молитве в храме...

Служители Храмовой церкви обладают огромным влиянием, поскольку ведают свадьбами, похоронами и всеми ключевыми требами. Если столь уважаемый человек заронит в умы прихожан хотя бы тень подозрения в честности заезжего купца, с трудом возведенное здание доверия рассыплется в прах. В глуши, где люди не знают счета, торговля держится исключительно на честном слове. Что случится, дай это слово трещину? С ним просто перестанут иметь дело. Купцов на трактах хватает. Стоит господину Куиду оступиться, как его место тут же займет другой торговец, готовый удовлетворить нужды деревни. С новым купцом селение продолжит жить как ни в чем не бывало. До сих пор за Куида держались лишь потому, что со старым знакомцем риск казался меньшим, чем с чужаком без роду и племени.

— Но ведь причин для беспокойства нет. Господин Куид всего-навсего ошибся в счете, верно? — произнес я ласково, источая безграничное сочувствие.

Разумеется. В этот миг я стал его самым преданным защитником. Ведь о нелепой «ошибке» знал только я. Пока я держу язык за зубами, доброму имени торговца ничто не угрожает.

— Всякому человеку свойственно ошибаться. Даже многоопытные купцы оступаются раз-другой... Скажем, как в тот раз с Жойю-саном. Или чуть раньше, когда вы отпускали товар охотнику Бану-сану...

Услышав, что этот случай далеко не первый, господин Куид окончательно сменился в лице. Полноте, к чему такой испуг? Я же ваш друг, хе-хе.

Впрочем, его бледность была понятна без лишних слов. Потеря деревенских покупателей — самое мягкое наказание из возможных. О прочих карах даже думать не хотелось. Называя вещи своими именами, в глуши его ждал самосуд. Если просто забросают камнями да вышвырнут вон — это еще полбеды. Куда вероятнее, что обманутые мужики попросту пришибут его на месте. А если и оставят в живых, то недосчитается он многих нужных частей тела. В диком захолустье, где нет ни судебных палат, ни тюремных казематов, правит обычное право. И ничего необычного в этом нет: даже по воспоминаниям о моем прошлом мире телесные наказания и пытки исчезли из законов лишь в Новое время. Сейчас господин Куид наверняка во всех красках воображал себя в плотном кольце разъяренных жителей деревни.

— Господин Куид всегда был добр к нашей деревне и пользовался заслуженным доверием. Пожалуй, я сохраню эту маленькую тайну при себе.

— П-правда?..

Чтобы успокоить дрожащего от страха торгаша, я одарил его лучезарной детской улыбкой:

— А потому, господин Куид, оставайтесь и дальше хорошим торговцем, заслуживающим доверия лично с моей стороны.

Если вы оправдываете мое доверие, вам вовсе не обязательно оставаться честным со всей деревней. Надеюсь, намек понят без лишних толкований? Отодвинувшись от его уха, чтобы отец ничего не заподозрил, я вопросительно склонил голову набок. Опытному пройдохе этого оказалось более чем достаточно.

— Д-да... Да, паренек... то есть Эш-кун. Спасибо за прелюбопытную историю. Надо бы... надо бы отблагодарить тебя за науку.

Я выразительно посмотрел на купленную связку лоскутов, а затем перевел взгляд на аккуратный отрез куда более дорогой материи. Кусок был невелик, но на хороший шейный платок или головную косынку его вполне хватало.

— М-может быть, этот отрез сгодится, Эш-кун?

— Неужели вы отдадите столь чудесную вещь? Мама будет на седьмом небе от счастья. Премного благодарен, Куид-сан.

Сделка состоялась. Трясти с него скидки впредь я не планировал, так что купец мог спать спокойно: пусть просто торгует честно, этого вполне довольно. Ну а если он по собственной воле решит расщедриться — я с чистой совестью приму подношение. В конце концов, мне всего девять лет от роду. Если взрослые дяди желают меня побаловать, глупо противиться их душевным порывам.

С довольным видом увязав покупки, я повернулся к отцу, который так и стоял столбом, хлопая глазами, и с самым невинным выражением пояснил:

— Я рассказал Куид-сану одну занимательную вещь, которую вычитал в книгах. Для странствующего торговца эти сведения оказались ценным товаром, и в благодарность он подарил мне эту ткань.

— В-вот как? И про что же там было?

— Даже тебе не открою, отец. Я ведь уже продал эту историю Куид-сану. Если так любопытно, попробуй выкупить ее обратно.

Давид явно сгорал от любопытства, однако платить звонкой монетой за пустую болтовню крестьянская бережливость ему не позволила. Впрочем, даже предложи он кучу денег, Куид ни за что на свете не пересказал бы этот разговор.

— Но куда важнее другое, отец.

— Ч-чего еще?

— Земля от чтения книг сама по себе родить лучше не станет, тут ты совершенно прав.

Подготовив почву для сокрушительного удара, я одарил родителя широкой, сияющей улыбкой:

— Зато с помощью книг можно порадовать матушку. А это, смею заметить, дело первостепенной важности.

Отец воззрился на меня так, будто я сморозил несусветную глупость. До бедняги всё еще не доходила истинная ценность книжной премудрости. Но ничего, это лишь вопрос времени. Пройдет совсем немного минут, мы вернемся домой, и матушка придет в неописуемую ярость, узнав, что он спустил на хмельное целую медную монету. И вот тогда, глядя, как я протягиваю ей дорогую городскую материю и на корню гашу семейную бурю, отец будет по гроб жизни благодарен собственному сыну.

* * *

Над главой работал:

— malstach