Шельма Задранец, тяжело дыша, прислонилась к стене в коридоре рядом со своей кладовкой-кабинетом.

Этому начинающие алхимики учились чуть ли не первым делом. Как говорили ее учителя, есть два типа хорошего алхимика: атлет и интеллектуал. Хороший алхимик первого типа способен за три секунды перепрыгнуть через стол, выскочить в дверь и спрятаться за крепкой стеной, а хороший алхимик второго типа знает ТОЧНО, когда пора делать ноги.

Оборудование было никуда не годным. Она сперла из Гильдии все, что могла, но НАСТОЯЩАЯ алхимическая лаборатория должна быть битком набита всякими банками-склянками, выглядящими так, словно их сотворил страдающий икотой стеклодув. И настоящий алхимик не должен ставить опыты, используя в качестве мензурки кружку с рисунком плюшевого мишки, из-за которой капрал Шноббс наверняка расстроится, когда не найдет ее на прежнем месте.

Решив, что дым более-менее рассеялся, Шельма вернулась в свою кладовку.

И еще. Учебники по алхимии буквально потрясают воображение, каждая страница в них — как произведение искусства гравировки, но там ты не найдешь инструкций типа: «Перед опытом не забудь открыть окно». Зато в них было полным-полно инструкций типа: «Паливай Цинк Вадой Щиботанской, пака Не Палучишь Дастаточно Газа». Однако нигде не говорилось о том, что «Нивкоим Случае Не Пытайся Провисти Опыт в Дамашних Условиях». Или хотя бы: «Перед Опытом Не Забудь Папращаться с Бравями».

Итак, что тут у нас?…

На стекле выпал темно-коричневый осадок, который, согласно «Алхимическим Единениям», являлся индикатором присутствия в образце мышьяка. Она проверила всю еду и все напитки, что нашла в кладовой дворца, и задействовала в опытах все бутылки и кувшины, которые только отыскала в штаб-квартире Стражи.

Шельма еще раз внимательно осмотрела пакетик, на котором красовалась надпись «Образец №2». Очень похоже на раздавленный сыр. Сыр? Наполняющие комнатку дурманящие ароматы мешали сосредоточиться. Она и в самом деле брала образцы какого-то сыра. К примеру, образец №17 совершенно точно был сыром — ланкрским синежильным. Он еще очень бурно взаимодействовал с кислотой, в результате чего на потолке образовалась маленькая дырочка, а половина лабораторного стола покрылась темно-зеленой субстанцией, тягучей, как деготь.

Она повторила опыт с образцом №2.

Опять немного подумала. После чего принялась с яростью листать свой блокнот. Ага, вот.

Первый образец, который она добыла во дворце патриция (порция паштета из утки), был занесен в реестр под номером три. А откуда тогда взялись образцы №1 и №2? Так, №1 — это белая глина с моста Призрения. Но тогда что такое №2?

Наконец она нашла ответ на свой вопрос.

Но этого не может быть!

Шельма посмотрела на пробирку. Мышьяк ответил ей наглой металлической улыбочкой.

Она использовала только часть образца. Можно, конечно, проверить и в третий раз, но… наверное, лучше рассказать кому-нибудь.

Шельма выбежала в холл, где сидел дежурный тролль.

— Где командор Ваймс?

Тролль оскалился.

— В «Ведре»… Задранец.

— БОЛЬШОЕ спасибо…

Тролль снова повернулся к испугано выглядящему монаху в коричневой сутане.

— Ну и? — спросил он.

— Лучше он сам это расскажет, — ответил монах. — Я просто работал рядом.

С этими словами он поставил на стол маленькую банку с прахом. На горлышке у банки красовался галстук-бабочка.

— Я хочу выразить свое ГЛУБОЧАЙШЕЕ ВОЗМУЩЕНИЕ, — писклявым голоском объявил прах. — Я проработал там всего пять минут, и вдруг — пшик! Я теперь целый месяц буду восставать из праха!

— Проработал где? — уточнил тролль.

— В «Ничегоподобных Святых Товарах», — с готовностью откликнулся испуганный монах.

— В цехе святой воды, — добавил вампир.

— Стало быть, ты обнаружил мышьяк? — переспросил Ваймс.

— О да, сэр. Много. В образце очень много мышьяка. Вот только…

— Что?

Шельма опустила взгляд.

— Образец проверялся дважды, у меня нет никаких сомнений, что все правильно…

— Да-да, я понял. Так в чем же дело?

— А в том, сэр, что… Этот образец не из дворца. Вышел небольшой конфуз, и реакция на мышьяк была обнаружена в массе, извлеченной из-под ногтей отца Трубчека, сэр.

— ЧТО?

— У него под ногтями была какая-то масса, и мне в голову пришла мысль, что это может иметь какое-то отношение к убийце. Ну, может, он был в каком-то фартуке, а отец Трубчек его царапал… У меня еще осталось немножко образца, и, если вы захотите пригласить стороннего эксперта, я не буду за это вас осуждать…

— Но откуда у старика под ногтями взялся яд? — недоуменно покачал головой Моркоу.

— Возможно, хватался за убийцу, — предположила Шельма. — Ну, во время драки…

— Хочешь сказать, его убило какое-то мышьячное чудовище? — фыркнула Ангва.

— О, черт! — вдруг воскликнул Ваймс. — Сколько времени?

— Дзынь-дзынь, дзынь-подзынь!

— О, черт…

— Девять часов, — сообщил организованный бесенок, высунув голову из кармана Ваймса. — Я был бос и оттого ощущал себя крайне несчастным, пока не повстречал безногого.

Стражники переглянулись.

— Что-что? — очень осторожно уточнил Ваймс.

— Людям нравится, когда я время от времени изрекаю некий афоризм. Он же Совет Дня, — с гордостью откликнулся бесенок.

— И где же ты умудрился встретить безногого? — спросил Ваймс.

— Ну, я не совсем ВСТРЕТИЛ его, — объяснил бес. — Эта такая метамфора.

— Тогда вот тебе другая метамфора, — ответил Ваймс. — Безногим обувь уже ни к чему, мог бы разжиться у него ботинками.

И он запихнул возмущенно пискнувшего бесенка обратно в карман.

— Есть еще кое-что, сэр, — сказала Шельма.

— Продолжай, — устало кивнул Ваймс.

— Глина, которую мы нашли на месте убийства, — начала докладывать Шельма. — Вулкан сказал, что она содержит добавки, старые черепки и так далее. И я… взял с Дорфла соскреб для сравнения. Полной уверенности, конечно, нет, но бес из иконографа прорисовал ОЧЕНЬ МЕЛКИЕ детали… Так вот, глина, обнаруженная на месте преступления, и глина Дорфла очень похожи. В обеих присутствует железо.

Ваймс вздохнул. Люди вокруг него пили разной степени крепости алкогольные напитки. Одна-единственная стопка все мгновенно прояснила бы…

— Кто-нибудь понимает, что все это значит? — спросил он.

Моркоу и Ангва покачали головами.

— Может, мы просто не понимаем, как сложить все эти кусочки воедино? — спросил Ваймс, повышая голос.

— Вы имеете в виду, как кусочки мозаики, сэр? — уточнила Шельма.

— Да! — выкрикнул Ваймс. Все в зале резко затихли. — И теперь, чтобы сложить картинку, нам не хватает всего-навсего кусочка с небом и листиками!

— Сэр, у нас всех был тяжелый день, — сказал Моркоу.

У Ваймса опустились плечи.

— Да, конечно, — пробормотал он. — Завтра… ты, Моркоу, проверишь городских големов. Если они замышляют что-то, я хочу знать, что именно. А ты, Задранец… ты осмотришь ВЕСЬ дом старика на предмет мышьяка. Но почему-то я очень сильно сомневаюсь, что ты его там найдешь.

Ангва вызвалась проводить Шельму до дома. Шельма очень удивилась, что командор Ваймс и капитан Моркоу нисколечко не протестовали. Ведь Ангве придется возвращаться в одиночестве, а она девушка…

— Ты не боишься? — спросила Шельма у свой спутницы, идущей вместе с ней сквозь сырые облака тумана.

— Нет.

— А мне кажется, что из тумана вот-вот выскочит какой-нибудь убийца или насильник. Ты вроде говорила, что живешь в Тенях?

— А, да. Но ко мне уже давно никто не пристает.

— Может, потому, что боятся твоих доспехов?

— Может, — пожала плечами Ангва.

— Неужели в этом городе наконец научились уважать стражников?

— Возможно.

— Э… Слушай, извини за вопрос… но ты и капитан Моркоу?…

Ангва вежливо ждала.

— …Э…

— О да, — наконец сжалилась Ангва. — Мы — «э»… Но я снимаю жилье у госпожи Торт, потому что в таком городе, как этот, очень важно иметь собственный угол.

«Куда труднее найти хозяйку, симпатизирующую нам, существам со СПЕЦИФИЧЕСКИМИ запросами, — добавила про себя Ангва. — К примеру, ручки на дверях должны быть такими, чтобы за них можно было ухватиться когтями. И открытые каждое полнолуние окна — тоже немаловажно. Впрочем, мне это удалось».

— Понимаешь, хочется иметь место, где ты можешь побыть сама собой. В штаб-квартире постоянно пахнет носками.

— А я остановилась у своего дяди Руколома, — призналась Шельма. — Там не очень хорошо. Все время говорят о шахтах.

— Ну а ты в беседах не участвуешь?

— А что говорить о шахтах? «Я шахтер в моей шахте, и моя шахта — моя вахта», — срифмовала Шельма. — После чего переключаются на разговоры о золоте, что, говоря по правде, еще скучнее.

— Я думала, гномы ЛЮБЯТ золото, — удивилась Ангва.

— От этих разговоров повеситься можно.

— Слушай, ты уверена, что ты гном? Извини. Это была шутка.

— Есть куда более интересные темы. Прически. Одежда. Люди.

— О боги. Но это же типично БАБСКИЕ РАЗГОВОРЫ!

— Не знаю, я еще никогда не вела БАБСКИЕ РАЗГОВОРЫ, — откликнулась Шельма. — Зато вдоволь поучаствовала в гномьих.

— В Страже все то же самое, — сказала Ангва. — Можно быть любого пола, но вести себя надо словно ты мужик. В Страже нет мужчин и женщин, а есть группа приятелей. Ты скоро узнаешь, что такое настоящий стражник. В основном говорится о том, сколько пива было выпито вчера, сколько было съедено карри и где именно тебя стошнило. Сплошные эготестероны. Тебе это быстро приестся. И будь готова к всякого рода намекам. В том числе не совсем приличным.

Шельма покраснела.

— Правда, с сальными шуточками вроде бы уже покончено, — добавила Ангва.

— Почему? Ты подала жалобу?

— Нет, напротив. Начала подыгрывать, и все разом прекратилось, — пожала плечами Ангва. — Представляешь, они вообще не смеялись. Даже когда я сгибала руку в локте. По-моему, так нечестно.

— Все это бесполезно, — вздохнула Шельма. — Здесь я тоже не приживусь. Я чувствую, что все… неправильно.

Ангва посмотрела вниз, на ее маленькую усталую фигурку. Симптомы были очень знакомы. Всем нужен свой угол. Хотя бы уголок, но зачастую этот уголок можно было отыскать только в собственном сознании. Как ни странно, Шельма ей нравилась. Возможно, своей искренностью. Или тем, что она была единственной, за исключением Моркоу, кто не нервничал, разговаривая с ней. Но все потому, что она НЕ ЗНАЛА. Ангва хотела сохранить это незнание словно маленькую драгоценность, однако бывают моменты, когда жизнь надо менять, как бы страшно это ни было.

— Мы сейчас неподалеку от улицы Вязов, — осторожно промолвила она. — Заглянем, э, на минутку. У меня есть кое-что, что тебе, может, пригодилось бы…

«И то, что мне уже не понадобится, — добавила она про себя. — То, что я не смогу унести, когда уйду».

Констебль Водослей смотрел в туман. Наблюдать — это он умел лучше всего, наблюдать и подолгу сидеть на одном месте. Абсолютно неподвижно, не шевелясь. За это его и ценили. В искусстве ничегонеделания ему не было равных. Если бы его позвали на мировой чемпионат по ничегонеделанию, он бы даже головы не повернул.

Вот и сейчас, подперев руками подбородок, он неподвижно смотрел в туман.

Туманные облака кружились под ним в хороводе, и отсюда, с высоты шестого этажа, могло показаться, что сидишь на берегу холодного, залитого лунным светом моря. Иногда высокая башня или кусочек крыши показывались из тумана, но тишина стояла абсолютная — все звуки скрадывались мутной пеленой. Время перевалило за полночь.

Констебль Водослей смотрел на туман и думал о голубях.

У констебля Водослея было мало желаний, и почти все они касались голубей.

Группа темных личностей двигалась сквозь туман подобно Четырем Всадникам Абокралипсиса. Вернее, «двигалась» — это слишком сильно сказано. Она ковыляла, хромала и ехала на колесиках. У одного из ковыляющих на голове сидела утка, а поскольку, за исключением этой единственной черты, он был практически нормальным, его так и звали: Человек-Утка. Другой постоянно кашлял и отхаркивался, и его, соответственно, прозвали Генри-Гроб. Еще один, безногий, катился в маленькой тележке, но его почему-то величали Арнольдом Косым. А четвертого именовали Старикашкой Роном, и у него в домашних любимцах ходил Запах, забыть который было невозможно.

Еще Старикашка Рон вел на веревке рваноухого, пыльно-коричневого цвета двортерьера, хотя, говоря по правде, трудно было определить, кто кого вел. Периодически веревка натягивалась, раздавался гневный окрик: «Сидеть!», и кто-то один покорно исполнял приказ. Собаки-поводыри для слепых и даже для глухих — дело весьма распространенное, ими никого не удивишь, но во всей множественной вселенной Старикашка Рон являлся единственным счастливым хозяином пса разумного, трезвомыслящего.

Нищие, ведомые собакой, направлялись к темному проему под мостом Призрения, который они называли своим домом. По меньшей мере один из них называл его «домом», а остальные кто как: «Харк харк ХРРаарк тьфу!», «Хе-хе-хе! Ух ты!» и «Разрази их гром, десница тысячелетия и моллюск!»

Время от времени они передавали друг другу бутылку, к которой со вкусом прикладывались и после чего протяжно рыгали.

Пес вдруг остановился. Попрошайки, натыкаясь друг на друга, тоже остановились.

Им навстречу двигалось какое-то существо.

— О боги!

— Тьфу!

— Ух ты!

— Разрази их гром!

Попрошайки прижались к стене, пропуская прихрамывающее бледное существо. Оно держалось за собственные уши так, словно пыталось оторвать себя от земли, и периодически колотилось головой о стену, вдоль которой шло.

Затем существо неожиданно выдрало один из железных столбов, отделяющих набережную от реки, и принялось лупить им себя по голове. В конце концов железный брус не выдержал и разлетелся вдребезги.

Существо в ярости отбросило обломок, снова схватилось за голову, открыло рот, из которого полился красный свет, и заревело, как разъяренный бык. После чего развернулось и исчезло в темноте.

— Снова этот голем, — сказал Человек-Утка. — Белый.

— Хе-хе, иногда по утрам я так же себя чувствую, — хихикнул Арнольд Кривс.

— Я все знаю о големах, — откликнулся Генри-Гроб, умело сплюнул и сбил жука, ползущего по стене в шести метрах от него. — Они ваще говорить не умеют, прикиньте.

— Разрази их гром, — авторитетно заявил Старикашка Рон. — Жим-жим крючок, та штуковина как шарах, и моллюск! Червяк на другой ноге! А то нет?!

— Он имеет в виду, это тот же самый голем, которого мы видели недавно, — сказал пес. — Ну, когда убили старого священника.

— Думаешь, стоит рассказать об этом кому-нибудь? — спросил Человек-Утка.

Пес покачал головой.

— Не-а, — ответил он. — У нас здесь классное место, не фиг его засвечивать.

Все пятеро продолжили свой путь в сырую тень.

— Ненавижу проклятых големов, они отбирают у нас работу…

— Какую работу? У нас же ее нет.

— Во-во, а я о чем?

— Что на ужин-то?

— Похлебка из старых башмаков. ХРРаарк, тьфу!

— Десница тысячелетия и моллюск, говорю вам!

— Хорошо, что у меня есть голос, правда? Я могу говорить с вами.

— Тебе пора кормить свою утку.

— Какую утку?

Туман мерцал и шипел вокруг Пяти-Семидворья. Пылающие огни наполняли облака тумана красным заревом. Потоки расплавленного железа застывали в своих формах. Из мастерских доносился веселый стук молотов. Кузнечные работы управляются не часами, они следуют куда более важным законам расплавленного металла. Хотя была уже почти полночь, в «Плавильнях, Цехах и Кузнях Рукисилы» продолжалась работа.

В Анк-Морпорке фамилия Рукисила была достаточно распространена. В особенности среди гномов. Именно по этой простой причине Томас Кузнец и сменил свое имя, также назвавшись Рукисилой, — это было полезно для бизнеса. Ну а что до ухмыляющегося гнома с молотом в руках, который был изображен на вывеске, — так в том виновато излишне богатое воображение художника. Люди считали, что надпись «Сделано гномами» является свидетельством качества, и Томас Кузнец решил не спорить.

Разумеется, Комитет «Гномы на высоте» тут же выдвинул свой протест, однако рассмотрение дела все откладывали и откладывали, пока совсем о нем не позабыли. На самом деле большинство из совета Комитета были людьми, так как гномам недосуг заниматься всякой бюрократией[13]. Кроме того, возникал логичный вопрос: да, господин Рукисила, он же Томас Кузнец, слишком высок, чтобы считаться гномом, но не является ли это видовой дискриминацией, против которой так яростно выступает Комитет?

Тем временем Томас отрастил бороду, стал носить железный шлем (когда слышал, что кто-то из Комитета ошивается поблизости) и поднял цены на двадцать пенсов с каждого доллара.

Целый ряд тяжелых молотов ритмично то опускался, то поднимался, приводимый в действие колесом, в которое были запряжены быки. Уже ждали своей очереди следующие мечи, которые нужно было обстучать, и тяжелые пластины, из которых потом получатся щиты. Во все стороны летели искры.

Рукисила снял шлем (ходили слухи, что сегодня в кузницы собрались наведаться члены Комитета) и вытер лоб.

— Диббук? Где тебя черти носят?

Ощущение, будто сзади возникла некая гора, заставило его обернуться. Кузнечный голем стоял почти вплотную, отблески пламени плясали на его темно-красной глине.

— Я же говорил тебе никогда вот так не подкрадываться! — заорал Рукисила, стараясь перекрикивать грохот.

Голем показал ему грифельную дощечку.

ДА.

— Ты закончил со своим святым выходным? Тебя не было слишком долго!

ИЗВИНИ.

— Ну ладно, а теперь пойди и встань за молот номер три. И пришли в мой кабинет господина Винсента.

ХОРОШО.

Рукисила поднялся по лестнице к своему кабинету. Наверху он повернулся посмотреть, как идет работа в кузне. Он увидел, как Диббук подошел к молоту и показал свою дощечку мастеру Винсенту. Передав работу голему, Винсент направился к лестнице. Диббук взял заготовку меча, сунул ее под молот, подержал буквально пару секунд, а потом вдруг отшвырнул далеко в сторону.

Нахмурившись, Рукисила бросился вниз по ступенькам.

И уже на полпути вниз увидел, как Диббук положил на наковальню свою голову.

Когда Рукисила спрыгнул на пол кузни, молот ударил первый раз.

Когда он одолел половину пути по засыпанному пеплом полу (за ним уже бежали и другие работники), молот ударил второй раз.

А когда он добежал до Диббука, молот ударил третий раз.

Свет потух в глазах голема. По бесстрастному глиняному лицу побежали трещины.

Молот поднялся для четвертого удара…

— Черт! — заорал Рукисила.

…И голова голема разлетелась на мелкие кусочки.

Когда грохот стих, хозяин кузни поднялся с пола и отряхнул со штанов пыль. По всему цеху были разбросаны черепки голема. Молот сорвало с креплений, и он валялся на наковальне, прямо на том, что осталось от головы Диббука.

Рукисила рассеянно подобрал обломок ноги, откинул его в сторону, затем еще раз нагнулся и вытянул из кучи черепков грифельную доску.

Он прочел:

СТАРИКИ ПОМОГЛИ НАМ!

НЕ УБИЙ!

ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ!

СТЫД.

ПОЗОР.

Через его плечо заглянул Винсент.

— Зачем он это сделал?

— Откуда я-то знаю? — огрызнулся Рукисила.

— Странно… Сегодня утром он, как обычно, разнес чай. Потом ушел куда-то на пару часов, только недавно вернулся… И вот на тебе.

Рукисила пожал плечами. Голем — всего-навсего неодушевленный истукан, кукла, ничего более, но это абсолютно равнодушное глиняное лицо, на которое падает здоровенный молот, не скоро забудешь.

— Недавно я слышал, на лесопилке, что на Колиглазной улице, хотят продать голема, — продолжал мастер. — Он распилил бревно красного дерева на спички или что-то наподобие. Хочешь, я схожу, поговорю?

Рукисила посмотрел на дощечку.

Диббук был немногословным големом. Он таскал туда-сюда раскаленные докрасна бруски железа, обстукивал кулаками заготовки мечей, вычищал окалину из все еще пышущей жаром печи… и не говорил ни слова. Разумеется, он и не умел говорить, но почему-то Диббук всегда производил впечатление, будто и сказать-то ему особо нечего. Голем просто работал. И он никогда не писал на своей дощечке столько слов за раз.

Слова кричали о черном горе, о существе, которое кричало бы о горе, если бы могло издавать звуки. Чушь собачья! У неодушевленных предметов нет жизни, которую можно было бы закончить самоубийством.

— Хозяин? — позвал мастер. — Я спросил, может, мне все-таки наведаться на ту лесопилку?

Рукисила отбросил дощечку и облегченно вздохнул, когда она разбилась о стену на мелкие кусочки.

— Нет, — ответил он. — Лучше проследи, чтобы здесь прибрались. И почините этот чертов молот!

Приложив невероятные усилия, сержант Колон высунулся из канавы.

— Ты… вы в порядке, капрал лорд де Шноббс? — промямлил он.

— Не знаю, Фред. Это чье лицо?

— Мое, Шнобби.

— Слава богам, а то я подумал, что мое…

Колон опрокинулся назад.

— Мы лежим в канаве, Шнобби, — простонал он. — У-у-у…

— Да, Фред, мы в канаве. Но некоторые из нас смотрят на звезды…

— Ну, лично я смотрю на твое лицо, Шнобби. Уж лучше бы я смотрел на звезды, поверь мне. Д'вай…

После нескольких неудачных попыток оба смогли, опираясь друг на друга, подняться.

— Г-г-где мы, Шнобби?

— Я помню, как мы ушли из «Барабана»… Слушай, а зачем я надел на голову простыню?

— Это туман, Шнобби.

— А что это за ноги внизу?

— Я думаю, это ТВОИ ноги, Шнобби. А у меня — мои.

— Правильно, правильно. У-у-у… Кажется, сержант, я слегка перебрал…

— Напился по-королевски, да?

Шнобби неуверенно потянулся к своему шлему. Кто-то нацепил на него бумажную корону. Под ухом он нащупал собачье дерьмо.

Распивочный день перешел в свою самую неприятную фазу, когда после нескольких отличных часов, проведенных в канаве, начинаешь ощущать приближение грядущего похмелья, а от того, что ты еще слегка пьян, становится только хуже.

— Сержант, а как мы сюда попали?

Колон почесал было затылок, но тут же опустил руку — грохот был неимоверным.

— Мне кажется… — сказал он, собирая разрозненные кусочки памяти, — мне… кажется… по-моему, мы что-то говорили о необходимости штурма дворца и предъявления твоих прав на трон…

Шнобби подавился самокруткой и закашлялся.

— Я надеюсь, мы не привели план в исполнение?

— Ты вопил, что мы непременно должны это сделать…

— О боги… — простонал Шнобби.

— А потом тебя вырвало.

— Да-да, я что-то такое чувствую во рту.

— В общем, ты облевал Хапугу Хоскинса. Он погнался за нами, но о кого-то споткнулся, и мы удрали.

Колон неожиданно хлопнул себе по карману.

— И у меня еще остались деньги, ну, те, что мы взяли из Копилки! — воскликнул он. Затем благостно-солнечный провал в памяти залатало очередное облако воспоминаний. — Пенса три где-то осталось…

— Три пенса?! — вскричал Шнобби, когда до него наконец дошел смысл последней фразы.

— Да, ну… после того как ты стал угощать весь трактир всякими дорогими коктейлями… в общем, у тебя-то денег не было, поэтому либо я платил, либо… — Колон провел ребром ладони по горлу и пояснил: — Вжик!

— Ты хочешь сказать, мы устроили в «Барабане» второй Счастливый час?

— Более чем счастливый и не совсем час, — с отчаянием в голосе откликнулся Колон. — Скорее, Сто Пятьдесят Минут Экстаза. До сих пор я и не подозревал, что джин может продаваться пинтами.

Шнобби попытался сфокусировать свое зрение на тумане.

— Никто не может пить джин пинтами, сержант.

— Именно это я тебе и твердил, но ты не слушал.

Шнобби принюхался.

— Мы рядом с рекой, — сказал он. — Давай попробуем…

Что-то зарычало, очень близко. Рык был низким и тяжелым, похожим на корабельный гудок. Подобные звуки могло издавать какое-нибудь привидение, шатающееся темной ночью по заброшенному замку. Рык не прекращался очень долго, но потом неожиданно оборвался.

— …Убраться отсюда как можно дальше, — быстро закончил Шнобби.

Рык произвел эффект одного холодного душа и двух пинт черного кофе.

Колон стремительно крутнулся на месте. Сейчас ему очень пригодилась бы прачечная.

— Откуда этот звук исходил?

— Оттуда… по-моему.

— А по-моему, ОТТУДА!

В тумане все направления были одинаковы.

— Я думаю, — медленно сказал Колон, — нам стоит подать рапорт о происшедшем. И как можно скорее.

— Правильно, — кивнул Шнобби. — Куда бежим?

— Здесь важнее не куда, а от чего!

Огромные круглые уши констебля Водослея затрепетали от звука, пронесшегося по городу. Констебль медленно повернул голову, фиксируя высоту, направление и расстояние. Тщательно все запомнил.

Рык был слышен даже в штаб-квартире Стражи, правда туман изрядно его приглушил.

Он проник в открытую голову голема Дорфла и завертелся эхом внутри, залезая в трещинки, наполняя глину отзвуками, пока не заплясали даже самые мелкие песчинки.

Пустые глаза таращились в стену. Никто не услышал ответного крика, что вырвался из мертвого черепа, ибо не было губ, с которых он мог сорваться, не было разума, который мог его породить, и тем не менее унесся в ночь отчаянный вопль:

ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ, НЕ УБИЙ! НЕ УМРИ!

Сэмюелю Ваймсу снились улики.

К уликам у него было язвительное отношение. Он инстинктивно не доверял им. Они все время мешались и препятствовали расследованию.

А еще он не доверял людям, которые, бросив на прохожего один-единственный взгляд, самоуверенно заявляли своему помощнику: «Увы, дражайший сэр, не могу сказать ничего особенного, кроме того, что этот человек — левша-каменщик, несколько лет плавал на торговых судах и недавно у него начались трудные времена». После чего следовали запутанные измышления о мозолях, манере держаться и состоянии ботинок, в то время как на самом деле все могло истолковываться совершенно иначе. К примеру, тот человек мог надеть одежду поплоше, потому как в настоящий момент у себя дома строил собственными руками (чем очень гордится) кирпичную площадку для барбекю, а татуировку получил однажды в молодости, когда был пьяный и семнадцатилетний[14]. И укачивало его разве что на мокром тротуаре. Сами посудите, какое высокомерие! Какое оскорбление для богатого и разнообразного человеческого опыта!

Так же дела обстояли и с более весомыми свидетельствами. Отпечатки ног на клумбе В РЕАЛЬНОМ МИРЕ мог оставить самый обычный мойщик окон. А жуткий крик в ночи мог испустить человек, поднявшийся темной ночью с постели и наступивший на валявшуюся рядом щетку для волос.

Реальный мир слишком реален, чтобы снисходить до тонких намеков. В нем происходит слишком много событий. Исключив все невозможное, до истины, какой бы невероятной она ни была, ты не доберешься. Действовать нужно несколько иначе, а именно: по очереди исключать все возможное. Терпеливо задаешь вопросы и внимательно все изучаешь. Ходишь и беседуешь со всеми подряд — и где-то в глубине души надеешься, что у преступника не выдержат нервы, и он сам себя выдаст.

Все события дня смешались во сне Ваймса. Големы бродили грустными тенями. Отец Трубчек помахал ему рукой, а потом его голова взорвалась, окатив Ваймса душем из слов. Господин Хопкинсон с куском гномьего хлеба во рту мертвым лежал возле своей печи. А големы в тишине проходили мимо. Там же присутствовал приволакивающий ногу Дорфл, голова которого была раскрыта, и слова клубились вокруг нее пчелиным роем. А в центре композиции танцевал Мышьяк, маленький, шипастый, зеленый человечек, — он хихикал и нес всякую чушь.

В какой-то момент Ваймсу показалось, будто один из големов закричал.

После этого сон начал потихоньку таять. Големы. Печь. Слова. Священник. Големы, грохоча ногами, маршировали, отчего весь сон начал ходить ходуном…

Ваймс открыл глаза.

Лежащая рядом с ним госпожа Сибилла изрекла презрительное «всфгл» и перевернулась на другой бок.

Кто-то колотил в дверь. Все еще сонный, с мутной головой, Ваймс приподнялся на локтях и спросил куда-то в пустое ночное пространство:

— Кого еще несет в это время ночи?

— Дзынь-дзынь-подзынь! — отозвался веселый голосок с той стороны, где Ваймс оставил свою одежду.

— О нет, только не это…

— Пять часов двадцать девять минут и тридцать одна секунда, утро. Пенни доллар бережет. Тебе напомнить твое расписание на сегодня? А ты, пока я буду говорить, можешь заполнить регистрационную карточку.

— Что? Кого? Да что ты такое несешь?!

Стук продолжался.

Ваймс выпал из кровати и начал искать спички. Наконец он зажег свечу и наполовину сбежал, наполовину скатился по длинной лестнице вниз, в холл.

В дверь колотил констебль Посети.

— Лорд Витинари, сэр! Ему стало хуже!

— За Джимми Пончиком уже послали?

— Так точно, сэр!

В это время суток туман отчаянно боролся с рассветом, отчего весь мир выглядел так, как будто его засунули внутрь теннисного шарика.

— Сэр, я заглянул к нему, когда заступил на дежурство, и обнаружил его лежащим без чувств!

— А вдруг он просто спал?

— На полу, сэр? Одетым?

К тому времени, когда Ваймс, запыхавшись и морщась от боли в коленях, добежал до дворца, пара стражников уже уложили патриция в постель. «О боги, — размышлял он, поднимаясь по лестнице, — как это не похоже на старую службу обычным патрульным… Тогда ты не думал ни секунды — просто бежал через весь город. Надо — значит, надо, ты бежишь, преступники бегут…»

«И кстати, ни один из этих паскудников ни разу меня не догнал», — добавил он про себя с некой смесью гордости и стыда.

Патриций еще дышал, но лицо у него было восковым, и выглядел он так, словно стоял одной ногой в гробу.

Ваймс оглядел комнату. В воздухе висел знакомый туман.

— Кто открыл окно? — спросил он.

— Я, сэр, — тут же ответил Посети. — Сразу, как только обнаружил патриция. Мне показалось, свежий воздух ему не помешает…

— Воздух будет куда свежее, если никто не будет ОТКРЫВАТЬ окно, — сказал Ваймс. — Ладно, итак, я хочу, чтобы все, абсолютно все, кто был во дворце этой ночью, собрались внизу, в холле, через две минуты. И кто-нибудь, пошлите за капралом Задранцем. А также поставьте в известность капитана Моркоу.

«Я напуган и растерян, — подумал он. — Правило номер один: передай это чувство остальным».

Ваймс обошел комнату. Нетрудно было догадаться, что Витинари встал и пересел за письменный стол, где, очевидно, какое-то время работал. Свеча сгорела. А чернильница, наверное, перевернулась, когда он сполз со стула.

Ваймс окунул палец в чернила и понюхал. Потом потянулся к писчему перу рядом, задумался, вытащил кинжал и очень осторожно поднял перо. Маленьких, но острых колючек на нем не обнаружилось, но Ваймс все так же осторожно опустил его на место — пусть Задранец потом обследует на предмет неведомых ядов.

Затем Ваймс обратил внимание на бумаги, над которыми работал Витинари. Все листы оказались чистыми, кроме одного.

И, к его огромному удивлению, лист этот содержал не какие-нибудь деловые записи, но аккуратный рисунок. Там была изображена шагающая фигура, состоящая, в свою очередь, из тысяч мелких фигурок. Результат походил на плетеное чучело, сотворенное одним из диких племен, что жили неподалеку от Пупа. Эти племена собирались каждый год, чтобы отпраздновать еще один великий оборот, совершенный Природой, и их почтение к жизни выражалось в плетении огромной фигуры из прутьев с последующим ее сожжением.

На голову рисованного человека была надета корона.

Отодвинув рисунок в сторону, Ваймс продолжил изучение стола. Осторожно погладил ладонью поверхность: нет ли подозрительных заноз. Присел на корточки и изучил нижнюю поверхность стола.

За окном разгорался рассвет. Ваймс прошел в соседние комнаты и убедился, что тяжелые занавеси на окнах раздвинуты. Вернулся в комнату Витинари, задернул занавески, закрыл двери и внимательно обследовал стены на предмет лучиков света, свидетельствующих о незаметно просверленных дырах.

Что еще может быть? Отравленная щепка, торчащая из половицы? Духовая трубка, просунутая в замочную скважину?

Он снова отдернул занавески.

«Вчера Витинари было лучше. Теперь ему гораздо хуже. Кто-то добрался до него вечером. Как? Медленный яд — это слишком сложно. Нужно найти способ давать его жертве каждый день.

Нет, не нужно… Куда элегантнее было бы сделать так, чтобы жертва сама принимала яд каждый день».

Ваймс порылся в бумагах. Витинари определенно почувствовал себя лучше, он встал и пошел работать, но здесь же и свалился.

«Нет смысла смазывать ядом шип или гвоздь, потому что он не стал бы накалываться постоянно…»

Наконец Ваймс нашел некую книгу, наполовину погребенную под бумагами, — она привлекла его внимание обилием закладок, которые чаще всего были кусочками разорванных писем.

«Чем он занимается каждый день?»

Ваймс открыл книгу. Она вся была исписана.

«Мышьяк надо вводить в тело. Простого касания недостаточно. Или?… Есть ли такой мышьяк, который проникает сквозь кожу?»

Сюда никто не заходил. В этом Ваймс был практически уверен.

С едой и питьем вроде все в порядке, но надо все же послать Детрита на кухню — провести еще одну воспитательную беседу.

«А вдруг в комнате отравили сам воздух? Но каким образом? И как доставили сюда яд?

Или что-то было отравлено загодя? Шельма уже заменил ковер и постельное белье. Что еще можно сделать? Содрать с потолка всю краску?

Шельма рассказывал, что один раз Витинари начал бредить и в своем бреду как-то очень ловко выразился. А, да. „Мы спрячем его там, где искать не будут вообще…“».

Ваймс неожиданно осознал, что все это время смотрел в книгу. Ни одной знакомой буквы, ни одного знакомого символа. Какой-то шифр. Насколько Ваймс знал Витинари, вряд ли обычный человек был в состоянии расшифровать написанное тут.

«Можно ли отравить книгу? Но… что дальше? Здесь много книг. Надо знать, какую книгу он чаще всего открывает. Хорошо, допустим, в некую книгу воткнули отравленную иголку. Но человек один раз уколется, а после будет вести себя осторожнее…»

Собственная паранойя иногда беспокоила Ваймса. Он ко всему относился с подозрением. «Ну да, конечно, патриция отравила книга, вернее, то, что в ней написано. А эти обои довершили начатое, сведя его с ума. Да вы сами взгляните, этот кошмарный зеленый цвет кого угодно доведет до безумия!»

— Дзынь-подзынь, дзынь-дзынь!

— О нет…

— Подъем, шесть утра!! Доброе утро!! Встречи на сегодня!! Введите Ваше Имя!! Десять утра…

— Заткнись! Слушай, все встречи, что записаны в моем дневнике на сегодня, совершенно точно не…

Ваймс замолк. Опустил органайзер.

Подошел к столу. Если пролистывать по странице в день…

«У Витинари очень хорошая память. Но все равно всем надо делать заметки. Всех мелочей не запомнишь. Среда, 15.00: насаждение террора; 15.15: чистка ямы со скорпионами…»

Он поднес органайзер ко рту.

— Запиши памятку, — велел он.

— Ура! Ты говори, говори, не стесняйся. Но не забудь в самом начале сказать кодовое слово «памятка»!

— Поговорить с… Черт… ПАМЯТКА: как насчет дневника Витинари?

— И все?

— Да.

Кто-то культурно постучался. Ваймс осторожно открыл дверь.

— А, это ты, Задранец.

Ваймс моргнул. В гноме что-то было не так.

— Я смешаю кое-что из снадобий господина Пончика, сэр. — Шельма глянула на кровать. — Ой… он очень плохо выглядит, сэр. Принимал ли он?…

— Найди кого-нибудь, чтобы перенести его в другую комнату, — перебил Ваймс. — Вели слугам подготовить новое помещение.

— Есть, сэр.

— А когда все будет готово, перенесите его в третью комнату, выбранную наугад. И ВСЕ поменяйте, ясно? Всю мебель, вазы, кувшины…

— Э… есть, сэр!

Ваймс никак не мог решиться задать вопрос, который очень волновал его последние двадцать секунд.

— Задранец…

— Да, сэр?

— У тебя… э… в твоих… на ушах?…

— Сережки, сэр, — нервно ответила Шельма. — Мне их дала констебль Ангва.

— Правда? Э… что ж, отлично… я и не подозревал, что гномы носят украшения, вот и все.

— Мы славимся искусством изготовления колец, сэр.

— Да-да, разумеется.

«Кольца — да. Периодически гномы создают очередное кольцо Силы, и за это их очень не любят. Но… волшебные сережки? Впрочем, ладно… Кое-чего лучше не знать, спокойнее спать будешь».

Инстинктивный подход сержанта Детрита к вопросам инструктажа персонала был практически верен. Тролль выстроил всех дворцовых слуг в линейку и теперь, прогуливаясь вдоль строя, во всю глотку орал на них.

«Только посмотрите на старину Детрита, — думал Ваймс, спускаясь по ступенькам. — Несколько лет назад он был простым неотесанным троллем, а теперь один из лучших членов команды. Приходится, конечно, заставлять его повторять приказы, чтобы удостовериться, что он все понял правильно, но это пустяки. Его доспехи блестят даже лучше, чем у Моркоу, потому что ему никогда не надоедает их полировать. И он справляется с работой в Страже как самый лучший в мире стражник, что фактически означает: сердито орать на людей, пока те не сдадутся. Единственное, чем его можно сбить с толку, это лишь какой-нибудь поистине дьявольской хитростью. Например, если ты будешь упорно все отрицать».

— Я знаю, что вы все сделали это! — вопил Детрит. — И если тот, кто это сделал, немедленно не сознается, всех вас, повторяю, всех до единого, и я не шучу, мы запрем в самой глубокой камере, а ключи бросим в самую глубокую пропасть! — Он указал пальцем на толстую посудомойку. — Вот ты! Это ты сделала, сознавайся!

— Нет.

Детрит немножко подумал. А потом:

— Где ты была прошлой ночью? Сознавайся!

— В постели, конечно!

— Ага, знакомая история. А ну, сознавайся, ты каждую ночь тама?

— Конечно.

— А свидетели у тебя имеются? Сознавайся!

— Да как вы смеете!

— А, так у тебя нет свидетелей, стало быть, это сделала ты! Немедленно сознавайся!

— Нет!

— Ну хорошо…

— Спокойно, спокойно. Спасибо, сержант. На пока все, — сказал Ваймс, ласково похлопывая тролля по плечу. — Все слуги здесь?

Детрит вперился глазами в строй:

— Ну? Вы ВСЕ здесь?

По строю прошла легкая волна, а потом кто-то осторожно поднял руку.

— Милдред Ветерок со вчерашнего дня отсутствует, — сообщил владелец руки. — Это служанка, отвечающая за верхние этажи. Мальчик принес записку. Ей пришлось отлучиться по семейным делам.

Ваймс почувствовал, как у него по спине забегали мурашки.

— Кто-нибудь знает, по каким именно? — спросил он.

— Нет, сэр. Но все ее вещи здесь, сэр.

— Хорошо. Сержант, до того как уйти с дежурства, пошли кого-нибудь за этой девушкой. А потом иди и как следует отоспись. Так, все остальные, могут возвращаться к своим делам. Э-э… господин Стукпостук?

Личный слуга и персональный секретарь патриция, с испугом взиравший на Детрита, перевел взгляд на Ваймса.

— Да, командор?

— Что это за книга? Дневник его сиятельства?

Стукпостук взял книгу.

— Очень похоже на то.

— А ключ к шифру вам известен?

— Я и не подозревал, что он зашифрован, командор.

— Что? Неужели вы никогда туда не заглядывали?

— Зачем, сэр? Это же не мой дневник.

— Вам известно, что ваш предшественник пытался убить патриция?

— Да, сэр. И должен сообщить, сэр, что ваши люди меня уже допросили. С пристрастием.

Стукпостук открыл книгу и удивленно поднял брови.

— А о чем именно вас расспрашивали? — уточнил Ваймс.

Стукпостук задумался.

— Позвольте-ка вспомнить… «Это сделал ты, сознавайся, тебя все видели, все вокруг говорят, что это ты сделал, так что это ведь ты сделал, а ну, сознавайся». В общем, я думаю, это все. А потом, когда я ответил, что это был не я, ваш офицер, кажется, зашел в тупик.

Стукпостук облизнул палец и перевернул страницу.

Ваймс уставился на него широко раскрытыми глазами.

Звук пил оживлял утренний воздух. Капитан Моркоу постучал в ворота лесопилки, которые почти сразу же отворились.

— Доброе утро, сэр! — поздоровался Моркоу. — Насколько я знаю, тут работает голем.

— Работал, — поправил владелец лесопилки.

— О боги, еще один, — пробормотала Ангва.

Их было уже четверо. Голем в кузне сунул голову под молот, от голема-каменщика остались лишь ступни, торчащие из-под двухтонного блока известняка, голема, работающего в порту, последний раз видели плывущим по реке в сторону моря, а теперь вот и этот…

— Просто ужас, — пожаловался владелец, шлепнув голема по груди. — Альф все видел. Голем вел себя абсолютно нормально, пилил себе и пилил, а потом вдруг взял и отпилил себе голову. А мне заказ к полудню нужно выполнить. Спрашивается, кто теперь будет пилить?

Ангва подняла голову голема. На лице глиняного истукана застыло выражение глубокой сосредоточенности — впрочем, иного выражения на лицах големов и не увидишь.

— Да, между прочим, — вспомнил владелец. — Альф сказал мне, он как-то слышал в «Барабане», будто големы начали убивать людей…

— Расследование еще продолжается, — отрубил Моркоу. — А теперь, господин… э-э, Древ Глотт, не так ли? У твоего брата еще лавка на Цепной улице, торгующая осветительным маслом? А дочь твоя работает в обслуге Университета?

Владелец был поражен. Но Моркоу знал всех.

— Да…

— Голем отлучался куда-нибудь вчера?

— Ну да, нес что-то насчет святого дня. — Глотт нервно переводил взгляд с Моркоу на Ангву. — Им позволяется уходить, иначе слова у них в головах…

— После чего он пришел и работал всю ночь?

— Да. А что же еще ему делать? А утром ко мне прибежал Альф и сказал, что голем вдруг отошел от пилы, постоял немного и…

— Вы вчера пилили сосновые бревна? — вмешалась Ангва.

— Да, пилили. Но вот что я хочу спросить: где мне теперь достать нового голема?!

— Что это такое? — спросила Ангва, вытаскивая из кучи мусора глиняную дощечку. — Это же его грифельная доска!

Она передала находку Моркоу.

— «Не убий, — медленно прочел Моркоу. — Глина от глины моей. Позор». Ты случаем не догадываешься, зачем он это написал?

— Шутить изволите? — осведомился Глотт. — Они вечно творят всякие глупости. — Он широко ухмыльнулся. — Слушайте, а может, у него чайник треснул? Уловили? Глина… чайник… треснул… потек?

— Очень смешно, — мрачно сказал Моркоу. — Я забираю это как вещественное доказательство. Доброго тебе утра.

— А почему ты спросила о сосновых бревнах? — поинтересовался он у Ангвы, когда они вышли с лесопилки.

— В подвале был запах сосновой смолы.

— Сосновая смола — это просто сосновая смола.

— Нет. Я смолу от смолы легко отличу. Этот голем БЫЛ там.

— Они все там были, — вздохнул Моркоу. — А теперь совершают самоубийства.

— Нельзя отнять жизнь у того, у кого ее нет, — напомнила Ангва.

— А это как тогда назвать? Разрушением собственности? Так или иначе, допросить их мы уже не можем.

Моркоу постучал по дощечке.

— Однако у нас имеются кое-какие ответы, — сказал он. — Осталось только узнать вопросы.

— Как это «ничего»?! — воскликнул Ваймс. — Яд должен быть в книге! Он облизывает пальцы, когда ее листает, и каждый день получает маленькую дозу мышьяка. Чертовски хитро придумано.

— Извините, сэр, — отступая на шаг, пробормотала Шельма. — Я не обнаружил ни следа мышьяка. Проверил всеми известными способами.

— Точно?

— Можно еще послать дневник в Незримый Университет. Там на факультете высокоэнергетической магии построили новый морфический резонатор, и с его помощью мы легко…

— Нет, — обрубил Ваймс. — Только волшебников мне не хватало. Черт! Полчаса назад я был абсолютно уверен, что нашел ответ…

Он устало опустился за свой стол. Гном как-то изменился (не считая сережек), но как именно, Ваймс понять не мог.

— Мы что-то упускаем, Задранец, — сказал он.

— Да, сэр.

— Давай еще раз проверим факты. Если ты хочешь кого-то медленно отравить, яд жертве нужно вводить постоянно маленькими дозами. По крайней мере раз в день. Мы проверили все, что делает патриций. Воздух в комнате чист. Ты и я провели там уйму времени. И это не еда, тут мы тоже можем быть уверены. Какое-нибудь насекомое? Можно ли начинить ядом осу? Мы должны…

— Звиняйте, сэр.

Ваймс повернулся.

— Детрит? Я думал, ты уже отдыхаешь.

— Я выбил из этих типов адрес той служанки, ну, Милдред Ветерок. Все как вы приказали, — стоически сказал Детрит. — Потом пошел туда, гляжу, а туда же все люди идут…

— Что ты имеешь в виду?

— Там все соседи собрались. Женщины плачут повсюду. Ну, в комнатах, в дверях. Так я сразу вспомнил про эту, как ее, депло… дупло…

— Про дипломатичность, — помог ему Ваймс.

— Во-во. Не кричать на людей и всякое такое… Ага, думаю, ситуация дулекатная. А тут в меня еще бросаться начали. Вещами всякими. Поэтому я и вернулся. Но адрес записал. Все, теперь я могу идти домой.

Детрит отдал честь, немного качнувшись от мощного удара ладонью по голове, и двинулся прочь.

— Спасибо, Детрит, — крикнул вслед Ваймс и опустил глаза на бумажку, испещренную кривыми буквами.

— Перв. этаж, Заводильная ул., двадцать семь, — прочел он. — Хорошие дела!

— Вы знаете этот адрес, сэр?

— Наверняка. Я родился на этой улице, — сказал Ваймс. — Сразу за Тенями. Ветерок… Ветерок… Да… Вот теперь я вспомнил. Неподалеку и вправду жила какая-то госпожа Ветерок. Худенькая женщина. Много шила. Большая семья. Впрочем, у всех нас были большие семьи: чем больше народу, тем теплее…

Он нахмурился. Не похоже, чтобы этот след куда-то вел. Служанки частенько ходят проведать матерей, чуть что случится — уже бегут. Что там по этому поводу говорила бабушка? «Сын остается сыном, покуда не женится, но дочь остается дочерью всю жизнь». Посылать туда стражников — только время понапрасну терять…

— Ну-ну… Заводильная улица, — пробормотал Ваймс и опять посмотрел на бумажку.

«Надо же, сколько лет прошло… Улица моей памяти. Мы наверняка идем по ложному следу. А лишних людей у меня нет, чтобы ими разбрасываться. Но я могу заглянуть туда сам. По пути. Сегодня, например».

— Э… Шельма?

— Да, сэр?

— У тебя на… губах. Красное. Э… У тебя на губах…

— Губная помада, сэр.

— А… Э… Губная помада? Ясно. Губная помада.

— Констебль Ангва дала ее мне, сэр.

— Как это мило с ее стороны, — сказал Ваймс.

Зал назывался Крысиным. Его так прозвали из-за оформления; кто-то из предыдущих обитателей дворца счел, что зал с фресками из танцующих крыс будет очень хорошо смотреться. На ковре тоже были вытканы узоры из крыс. На потолке водили хоровод танцующие крысы с переплетенными в центре хвостами. После получасового пребывания в этом зале большинство людей испытывали жгучее желание помыться.

И судя по всему, в Анк-Морпорке скоро должен был состояться банный день, поскольку зал быстро заполнялся.

По общему согласию кресло председателя заняла госпожа Розмари Лада, глава одной из основных Гильдий, Гильдии Белошвеек[15].

— Тишина, пожалуйста! Господа!

Шум немного уменьшился.

— Доктор Низз? — сказала она.

Глава Гильдии Убийц кивнул.

— Друзья мои, я думаю, все мы знаем о сложившейся ситуации… — начал он.

— О том, что деньги уже проплачены и их надо отрабатывать? — выкрикнул голос из толпы.

По залу прокатилась легкая волна нервного смеха, но смешки быстро стихли. Глядя в лицо человеку, который точно знает, сколько стоит твоя жизнь, не больно-то посмеешься.

Доктор Низз улыбнулся.

— Уверяю вас, господа… и дамы… ни о каких контрактах касательно лорда Витинари мне не известно. Так или иначе, вряд ли член нашей Гильдии прибег бы в подобном случае к яду… Его сиятельство провел некоторое время в школе наемных убийц и знаком с основами личной безопасности. Я нисколько не сомневаюсь, что он выздоровеет.

— А если нет? — спросила госпожа Лада.

— Все мы рано или поздно умрем, — ответил доктор Низз спокойным голосом человека, которому из личного опыта известно, что это истинная правда. — Что ж, тогда нам придется избрать нового правителя.

В зале наступила тишина.

Над головами, казалось, висели огромные буквы, складывающиеся в одно-единственное слово: «Кого?».

— Дело в том… дело в том… — несколько сбивчиво заговорил Герхардт Крюк, глава Гильдии Мясников. — Всякое бывало… согласитесь… люди разные… если вспомнить о прошлом…

Групповое сознание сразу кое-кого вспомнило. Того же лорда Капканса… По крайней мере, нынешний правитель города не был абсолютно сумасшедшим.

— И я соглашусь с выступающим, — кивнула госпожа Лада. — При Витинари улицы стали гораздо безопаснее…

— Вам лучше знать, мадам, — ухмыльнулся господин Крюк.

Госпожа Лада окатила его ледяным взглядом. Кто-то захихикал.

— Я хотела сказать, что за весьма умеренную плату Гильдия Воров всякому гарантирует полную безопасность, — пояснила она.

— О да. Теперь человек может спокойно войти в дом терпи…

— Договорного гостеприимства, — быстро поправила госпожа Лада.

— Да-да, разумеется. И может быть уверен, что не выйдет оттуда раздетым догола и избитым до синевы, — закончил Крюк.

— Разве что таковы его предпочтения, — добавила госпожа Лада. — Наша цель — удовлетворить клиента. Его желание и в самом деле для нас закон.

— Жизнь при Витинари стала заметно более спокойной, — подтвердил господин Горшок из Гильдии Пекарей.

— Думаю, уличные актеры и всяческие мимы, брошенные в яму со скорпионами, с вами не согласятся, — усмехнулся господин Боггис из Гильдии Воров.

— У всех нас есть свои маленькие причуды и капризы. Давайте не заострять на этом внимание.

— И правда. Если вспомнить прежних правителей города, то можно смело заявить, что Витинари надежен как скала.

— Капканс тоже выглядел надежным, — угрюмо вставил господин Крюк. — А потом назначил своего коня городским советником.

— Но согласитесь, его конь был не таким уж плохим советником. По сравнению с остальными.

— Насколько я помню, остальные советники были соответственно: вазой с цветами, мешком с песком и тремя бедолагами, которым предварительно отрубили головы.

— А бесконечные уличные войны? Всякие мелкие банды постоянно друг с другом воевали. Все силы уходили на разборки, а не на воровство, — сказал господин Боггис.

— Гм, согласен, сейчас дела идут более… стабильно.

Опять наступила тишина. «В том-то и дело», — думал каждый. Сейчас дела шли стабильно. Что бы ни говорили о Витинари, он подарил людям уверенность в завтрашнем дне. Если вам перерезали горло в вашей же собственной постели, вы могли не сомневаться: это были не случайные негодяи-налетчики, а четко спланированное убийство, и соответствующие инстанции в курсе.

— Зато с лордом Капкансом было веселее! — крикнул кто-то.

— Особенно веселились те, чьи головы летели с плахи.

— Проблема в том, — пожал плечами господин Боггис, — что эта работа сводит людей с ума. Выбираешь нормального, здравого человека, не хуже и не лучше нас, а через парочку месяцев глядишь: он уже разговаривает с травой и свежует людей заживо.

— Но Витинари не сумасшедший.

— Э-э, не скажите. Только абсолютно чокнутый может столь здраво мыслить и все предвидеть.

— Я самая обычная слабая женщина, — промолвила госпожа Лада. Многие из присутствующих при этих словах недоуменно подняли брови. — И вряд ли к моим словам прислушаются, однако, по-моему, выхода у нас нет. Либо нас ждет затяжная война за власть, либо мы сейчас тихо-мирно выбираем следующего патриция. Итак?

Главы городских Гильдий посмотрели друг на друга, одновременно стараясь не встречаться взглядами. Кто будет следующим патрицием? Раньше за власть дрались, и каждый был сам за себя, но сейчас…

Получаешь власть, а в придачу получаешь кучу проблем. Времена изменились. Теперь приходится балансировать и сводить все конфликтующие интересы. Долгие годы ни один разумный человек не пытался убить Витинари, потому что жизнь с ним была лучше, чем без него.

Кроме того… Витинари приручил Анк-Морпорк. Приручил как какого-нибудь пса. Взял средненькую дворнягу, удлинил ей зубы, усилил челюсти, нарастил мускулы, застегнул ошейник, откормил мясом и указал на горло всего мира: ату его!

Он собрал все уличные банды и соперничающие группировки и убедительно доказал им, что маленькая порция торта ежедневно куда лучше, чем один большой кусок, внутри которого, очень возможно, прячется острый нож. Лучше отрезать понемногу, но от торта больших размеров.

Анк-Морпорк, единственный из городов на равнинах, открыл ворота для гномов и троллей («Сплавы всегда крепче», — как выразился Витинари). И это сработало. Гномы и тролли производили товары. Часто они создавали проблемы, но еще чаще они создавали богатство. И вот вам результат: у Анк-Морпорка до сих пор было множество врагов, но враги эти, чтобы финансировать свои армии, были вынуждены занимать деньги. У того же Анк-Морпорка, под грабительские проценты. Поэтому уже много лет не было ни одной крупной войны. Анк-Морпорк сделал войны нерентабельными.

Тысячи лет назад образовалась Морпоркская империя, которая заявила всему миру: «Не воюй, не то я уничтожу тебя». И сейчас произошло то же самое, только слова, обращенные к миру, были несколько иные: «Если ты будешь воевать, мы отзовем закладные. И, между прочим, ты наставил на меня МОЮ пику. И это я заплатил за щит, который ты держишь. И сними мой шлем, когда разговариваешь со мной, ты, маленький вонючий должник».

Но вот механизм, который работал так тихо, что люди, совсем позабыв о его механистическом происхождении, начали считать, будто именно так устроен весь мир, — этот самый механизм вдруг забарахлил.

Главы Гильдий тщательно все обдумали и пришли к следующему выводу: чего они не хотят, так это власти. А хотят они только одного: чтобы завтра было похоже на сегодня.

— А как же гномы? — вдруг вспомнил господин Боггис. — О них ведь нельзя забывать. Даже если кто-нибудь из нас… конечно, я не говорю, что это будет один из нас, но кто-то ведь станет новым патрицием! А что, если это будет кто-нибудь типа Капканса? По всем улицам будут валяться отрубленные ноги!

— Вы предлагаете устроить что-то вроде… ОБЩЕНАРОДНОГО ГОЛОСОВАНИЯ? Соревнование кто кого ПОПУЛЯРНЕЕ?

— О нет. Все… все так запутанно. Однако никаких голосований. Власть бьет людям в голову.

— И они потом начинают рубить головы всем подряд.

— Давайте не будем об отрубании голов, — решительно перебила госпожа Лада. — Кто там это сказал? Вам что, отрубали голову?

— Э-э…

— О, это были вы, господин Кривс. Я очень извиняюсь.

— Как президент Гильдии Законников, — промолвил господин Кривс, самый уважаемый зомби в Анк-Морпорке, — я голосую за стабильность. Могу я предложить уважаемому собранию один совет?

— Если только он не очень дорого будет стоить, — съязвил господин Крюк.

— Стабильность равнозначна монархии, — не обращая на него внимания, изрек господин Кривс.

— О, только не говорите нам о…

— Возьмем Клатч, — упрямо продолжал господин Кривс, — и династию серифов. Результат — политическая стабильность. Возьмем Псевдополис. Или Сто Лат. Даже Агатовую империю…

— Послушайте, — перебил его господин Низз, — всем известно, что короли…

— Монархи приходят и уходят, они свергают друг друга и так далее, и тому подобное, — кивнул господин Кривс. — Но СТРОЙ сохраняется. Кроме того, я думаю, мы сможем подыскать… подходящую кандидатуру.

Собравшиеся, похоже, задумались над его словами. Вскинув руку, господин Кривс рассеянно пробежался пальцами по ниткам, которыми была пришита его голова. Много лет назад он наотрез отказался умирать, пока ему не заплатят, как адвокату, за защиту самого себя на суде.

— И что вы предлагаете? — наконец спросил господин Горшок.

— Напомню: в последнее время вопрос о восстановлении монархии в Анк-Морпорке уже поднимался, и не раз, — сказал господин Кривс.

— Ага. Всякими сумасшедшими, — поморщился господин Боггис. — Один из верных симптомов. Надень трусы на голову, поговори с деревьями, пусти слюни, начни доказывать всем, что Анк-Морпорку нужен король…

— Правильно. Но, предположим, некие РАЗУМНЫЕ люди решили рассмотреть этот вопрос…

— Продолжайте, — кивнул господин Низз.

— Прецеденты уже были, — произнес господин Кривс. — Монархии, обнаружив, что нынешняя кандидатура их не устраивает… находили себе другого монарха. Человека с подходящим происхождением, но из другой королевской линии. Нужна лишь, так сказать, хорошая марионетка.

— Извините? Мне показалось, или вы всерьез предлагаете нам НАЙТИ короля?! — воскликнул господин Боггис. — Мы что, повесим объявление? «Имеется вакантный трон, претендентам приходить с собственной короной»?

— Насколько я помню, — проигнорировал его господин Кривс, — во времена Первой империи Орлея обратилась к Анк-Морпорку с просьбой прислать одного из наших генералов на место тамошнего короля: королевская линия Орлеи вымерла из-за интенсивного кровосмешения, дело дошло до того, что их последний король попытался жениться сам на себе. И в исторических книгах подробно описано, как мы послали туда одного из наших преданнейших генералов, которого звали Тактикус. Кстати, первым же его актом после коронации было объявление войны Анк-Морпорку. Но я не о том. В общем и целом королей можно… менять.

— Вы что-то говорили о подходящей кандидатуре, — вспомнил господин Боггис. — То есть мы сами выберем человека и будем диктовать ему свою волю?

— Эта формулировка мне нравится, — улыбнулась госпожа Лада.

— Она не лишена приятности, — согласился господин Низз.

— Диктовать — нет, — покачал головой господин Кривс. — Мы будем… соглашаться. Вообще, у королей множество очень важных королевских дел…

— Махать рукой народу, — сказал господин Крюк.

— Держать голову высоко поднятой, — сказала госпожа Лада.

— Принимать послов иностранных государств, — сказал господин Горшок.

— Пожимать руки.

— Отрубать головы…

— Нет! Нет. Как раз это в его обязанности входить не будет. Малые государственные дела будут решаться…

— Его советниками? — предположил доктор Низз. Он откинулся на спинку стула. — Кажется, я все понял, господин Кривс, — кивнул он. — Но, как правило, если человек занял трон, то потом избавиться от этого человека очень трудно.

— Тут тоже имеются прецеденты, — пожал плечами господин Кривс.

Глава Гильдии Убийц сощурился.

— Я заинтригован, господин Кривс. Стоило лорду Витинари серьезно заболеть, вы тут как тут со своими очень интересными предложениями. Это похоже на… странное совпадение.

— Нет ничего загадочного, уверяю. Судьба играет нами самым неожиданным образом. Наверняка до многих из вас уже дошли слухи, что в нашем городе есть кое-кто, чье происхождение можно проследить до последней королевской семьи. И этот «кое-кто» работает в этом самом городе на сравнительно низкой должности. Фактически — простым стражником.

Последовали кивки, хотя не сказать, чтобы очень уж определенные. По сути дела, им было так же далеко до кивков, как невразумительному бурчанию до слова «да». Все Гильдии собирали информацию, но никто не хотел показывать, сколько именно — много или мало — ему известно. На всякий случай — вдруг он знает слишком мало или, что иногда даже хуже, слишком много.

— Да, однако нельзя забывать: близится триллениум, — с непроницаемым лицом игрока в покер промолвил Док Псевдополис из Гильдии Азартных Игроков. — И через несколько лет наступит век Крысы. Подобные смены эпох всегда чреваты некоторыми волнениями. Людей лихорадит.

— И все же этот человек действительно существует, — возразил господин Кривс. — Кто ищет, тот всегда найдет, надо только знать, где искать.

— Ладно, ладно, — нетерпеливо махнул рукой господин Боггис. — Назовите же нам наконец имя этого капитана.

В карты он проигрывал очень приличные суммы.

— Капитана? — подняв брови, переспросил господин Кривс. — С прискорбием должен сообщить, что природные таланты не позволили ему подняться до этого звания. Он обычный капрал. Капрал С.В.Сн.Дж. Шноббс.

Наступила тишина.

Потом послышалось сдерживаемое бульканье, как если бы вода пыталась пробиться сквозь засорившуюся трубу.

Его издавала Королева Молли из Гильдии Попрошаек, которая до этого момента молчала, если не считать периодического цыканья теми самыми штуками, которые находились у нее во рту, кое-как там держались, а стало быть, с технической точки зрения могли называться зубами.

Но сейчас она смеялась. Смеялась так, что на всех ее бородавках тряслись волоски.

— Шнобби Шноббс? — воскликнула она. — Вы говорите о ШНОББИ ШНОББСЕ?

— Он единственный известный потомок графа Анкского, а граф Анкский являлся кузеном, хотя и дальним, последнего короля, — пожал плечами господин Кривс.

— Кажется, я припоминаю, — сказал доктор Низз. — Маленький такой паренек, похожий на макаку, постоянно курит бычки. Весь прыщавый. И не стесняется давить свои угри прямо у всех на виду.

— Он самый! — хихикала Королева Молли. — Морда — как палец слепого плотника!

— Шноббс? Да он же полный идиот!

— У него вид как у мусорного бачка, — возмутился господин Боггис. — Я не понимаю, почему…

Но совершенно неожиданно он замолк. Созерцательная тишина повисла над столом.

— М-да, не понимаю, почему бы… нам не рассмотреть этот вопрос более тщательно? — после паузы добавил он.

Заседающие главы Гильдий уставились на стол. Потом устремили взгляды в потолок. Все это время они прилежно избегали смотреть друг другу в глаза.

— Рано или поздно кровь себя проявит, — наконец изрек господин Нувриш.

— Кстати, всякий раз, видя его, я про себя восхищалась: «И откуда в нем столько величия?» — вставила госпожа Лада.

— А как он давит свой нос. Очень царственный вид, такие точные, грациозные движения пальцев.

Опять наступила тишина. Но это была тишина муравейника, внутри которого кипит трудовая, насыщенная жизнь.

— Я бы хотела напомнить вам, дамы и господа, что несчастный господин Витинари еще жив, — подала голос госпожа Лада.

— Конечно, конечно, — согласился господин Кривс. — И долгих ему лет. Я просто продемонстрировал вам один из возможных вариантов. Когда-нибудь — я надеюсь, не очень скоро — нам все равно придется подыскать… преемника патриция.

— В любом случае, — сказал господин Низз, — нет никаких сомнений, что Витинари лучше. Если он выживет, — на что мы все, разумеется, очень надеемся, — мне кажется, мы должны потребовать, чтобы он отказался от своего поста во имя собственного здоровья. Спасибо за хорошую службу и все такое. Купим ему хороший домик где-нибудь за городом. Назначим пенсию. Обеспечим местом на официальных приемах. Наверняка после пережитого он будет только рад освободиться от официальных пут…

— А как насчет волшебников? — спросил господин Боггис.

— В гражданские вопросы они никогда не вмешиваются, — отмахнулся доктор Низз. — Кормите их четыре раза в день, приветствуйте поднятием шляпы — и они счастливы. В политике они ничего не смыслят.

Снова воцарившуюся тишину нарушила Королева Молли из Гильдии Попрошаек.

— А как насчет Ваймса?

Доктор Низз пожал плечами.

— Он слуга города.

— Я об этом и говорю.

— Но мы — представители города!

— Ха! У него на сей счет другое мнение. И вам известно, как Ваймс относится к королям. Последнему королю отрубил голову именно один из Ваймсов. Ему по наследству передались мысли, что точный удар топора способен решить все проблемы на свете.

— Слушайте, Молли, вы же знаете, Ваймс первым бросился бы рубить голову Витинари, если бы точно был уверен, что это ему сойдет с рук. Уверяю, никакой любви к патрицию он не питает.

— И все равно ему это очень не понравится. Я так считаю. Витинари держит Ваймса постоянно на взводе. Мы и предположить не можем, каковы будут последствия, если Ваймса спустят с поводка…

— Он — слуга народа! — отрезал доктор Низз.

Королева Молли скорчила ужасную рожу (что с ее природными данными было совсем не сложно) и откинулась на спинку стула.

— Так вот он каков, новый порядок вещей… — пробормотала она. — Группа самых обычных людей садится за стол, беседует, и неожиданно мир меняется? Овцы решили показать овчарке, почем фунт лиха…

— Сегодня вечером в доме у леди Силачии будет вечеринка, — сказал доктор Низз, игнорируя ее слова. — Я думаю, Шноббс окажется в числе приглашенных. Возможно, мы сумеем… познакомиться с ним поближе.

На самом деле Ваймсу как командору Стражи обязательно нужно было проверить, как идут дела в новой штаб-квартире на Тряпичной улице. А то, что Заводильная улица начиналась сразу за углом, так это было простым совпадением. Свой визит он нанесет… неофициально. Что гонять туда подчиненных, у них и так хлопот полон рот со всеми этими убийствами, делом Витинари и «антигрязевой» компанией Детрита… Он свернул за угол и остановился. Почти ничего не изменилось. Это шокировало. После… о, после стольких лет, улица не имела ПРАВА не измениться.

Но бельевые веревки все также были протянуты меж домами, склонившимися над мостовой. Все те же древние деревянные стены, с которых хлопьями облетает древняя краска. Жители Заводильной улицы были слишком бедны, чтобы покупать хорошую краску, и слишком горды, чтобы прибегнуть к побелке.

Разве что все стало чуточку меньше, чем он помнил. Это единственное, что изменилось.

Когда он заходил сюда последний раз? Этого Ваймс не помнил. Заводильная улица располагалась сразу за Тенями, и до недавнего времени Стража старалась сюда не соваться, предоставляя местным обитателям жить по своим неписаным законам.

В отличие от Теней на Заводильной улице было чисто — бросающейся в глаза, пустой чистотой, когда у людей не хватает денег даже на грязь. Обитатели Заводильной улицы были не просто бедняками — на самом деле они даже не подозревали, насколько они бедны. Если бы их об этом кто спросил, они бы, скорее всего, ответили что-нибудь вроде: «Мы не из тех, кто вечно брюзжит», «Некоторые живут куда хуже» или «Как-то перебиваемся, зато никому ничего не должны, вот так вот».

Ваймс сразу вспомнил одну из любимых бабушкиных присказок: «Даже самый распоследний бедняк может позволить себе мыло». На Заводильной улице жили именно что самые распоследние бедняки. Но все как один покупали мыло. На столе несколько дней могло не появляться никакой еды, однако он должен был блестеть от чистоты. Такова была Заводильная улица, и самым частым блюдом на ней являлась человеческая гордость.

Как ужасен мир, подумал Ваймс. Констебль Посети однажды сказал: «Блаженны нищие духом». В таком случае на Заводильной улице жили сплошь святые.

Жили и никуда отсюда не уходили. Людей на этой улице удерживало некое неясное осознание, что есть ПРАВИЛА. И они шли по жизни, полные тихой, непонятной боязни, что, видимо, эти самые правила они где-то как-то нарушили.

Есть пословица: у богатых и бедных свои законы. Так вот, это неправда. На тех, кто придумывает законы, закон не распространяется, как и на тех, кто вообще презрел всякие правила. Законы и правила существуют лишь для покорных глупцов, таких как обитатели Заводильной улицы.

Стояла странная тишина. Некогда здесь носились толпы детишек, телеги, грохоча, направлялись в порт, но сегодня тут было очень тихо.

Посреди улицы Ваймс увидел начерченную мелом сетку для игры в «классики».

И при виде ее ощутил в ногах внезапную слабость. Эти меловые квадратики все еще здесь. Когда он в последний раз их видел? Тридцать пять лет назад? Сорок? Сетку, наверное, перерисовывали тысячи раз.

Он довольно хорошо играл в «классики», в их анк-морпоркскую разновидность. Пинали не гальку, а Вильяма Дургинса. Это была лишь одна из многих игр, во время которых надо было скакать, прыгать и пинать Вильяма Дургинса до тех пор, пока он не устраивал очередной припадок, не начинал пускать слюни и сильно биться головой о мостовую.

Ваймс мог попасть Вильямом точно в выбранный квадрат девять раз из десяти. На десятый раз Вильям, как правило, вцеплялся в его ногу зубами.

В те дни жизнь была крайне незатейливой: издевательства над Вильямом перемежались поисками еды и наоборот. Никаких тебе вопросов, на которые нужно найти ответ, разве что как залечить на ноге очередную болячку.

Сэр Сэмюель оглянулся на пустую улицу и выкатил ногой камушек из канавы. Затем толкнул его в один из квадратов, подобрал свой камзол и поскакал по клеткам…

Что там надо кричать, когда скачешь? «Шишли-мышли, сопли вышли»? Нет? Или что-то типа «Вильям Дургинс — полный дуркинс»? Теперь он весь день будет это вспоминать.

В доме напротив открылась дверь. Ваймс замер с одной поджатой ногой. Из дома медленно и неуклюже вышли двое в черном.

Медленно и неуклюже — это потому, что они несли гроб.

Необходимая торжественность была несколько испорчена узкой дверью: надо было как-то развернуться, протиснуться между гробом и косяком, потом спуститься на пару ступенек и подождать, когда ту же операцию повторят еще двое людей в черном, несущие противоположный конец.

Ваймс вовремя опомнился, опустил поджатую ногу, затем снова опомнился и снял в знак уважения и скорби свой шлем.

Вынесли еще один гроб. Этот был значительно меньше. Его несли только двое, хотя, наверное, хватило бы и одного.

Пока остальные участники скорбной процессии выбиралась из дома, Ваймс шарил по карману в поисках бумажки с записанным Детритом адресом. Честно признаться, вид процессии был несколько забавен, все равно как из маленькой кареты вдруг вывалила бы целая толпа. Местные домишки компенсировали малое количество комнат невероятно большим числом обитателей.

Наконец он нашел бумажку и развернул ее. Первый этаж, Заводильная улица, 27.

Именно здесь. Он как раз успел на похороны. На двойные похороны.

— Похоже, для големов наступили трудные времена, — произнесла Ангва, указывая на валяющуюся в сточной канаве глиняную руку. — Это уже третий разбитый на улице голем.

Впереди послышался звон бьющегося стекла, и из окна на улицу спикировал гном. Он треснулся железным шлемом о мостовую, выбив фонтан искр, однако тут же вскочил и уже через дверь бросился обратно в дом.

Через секунду он опять вылетел в окно, но был пойман Моркоу, который и поставил его на ноги.

— Привет, господин Рудогрыз! Все ли в порядке? И что здесь происходит?

— Этот чертов Буравчик, капитан Моркоу! Его давно следовало бы арестовать!

— Почему? Что случилось?

— Он травит честной народ, вот почему!

Моркоу бросил взгляд на Ангву и переспросил Рудогрыза:

— Травит? Это очень серьезное обвинение.

— Неужели?! Да мы вместе с госпожой Рудогрыз цельную ночь не спали! Я и не подозревал ничего, пока не пришел сюда сегодня утром и вижу: толпа собралась, все жалуются…

Он попытался вырваться из рук Моркоу.

— И знаете что? — закричал он. — Знаете что? Мы заглянули в его ледник, и знаете что? Вы знаете ЧТО? Знаете, что он продавал нам под видом мяса?

— Понятия не имею, — признался Моркоу.

— Свинину и говядину!

— О боги.

— И баранину!

— Ц-ц-ц.

— Никакой вам крысятины!

Моркоу покачал головой, скорбя о двуличности торговцев.

— А Снори Золтссондядьссон поклялся, что вчера вечером он ел Крысиный Сюрприз и там ему попались КУРИНЫЕ косточки!

Моркоу отпустил гнома.

— Стой здесь, — велел он Ангве и, пригнувшись, шагнул в «Шахтную Кулинарию Буравчика».

В него тут же полетел топор. Моркоу рассеянным движением поймал его и небрежно отбросил в сторону.

— Ой!

Рядом с прилавком барахталась гномья куча-мала. Поскольку это были гномы, насущная тема ссоры давно уже была забыта и начались разборки по куда более важным вопросам, а в частности: чей дед у чьего деда триста лет назад стащил кирку и чей топор на чью голову сейчас замахивается.

Но с появлением Моркоу ситуация изменилась. Борьба в общем почти прекратилась. Драчуны попытались сделать вид, будто обнимают друг друга. Послышались дружные недоуменные возгласы:

— Топор? Какой топор? А, этот топор? Я его просто показывал своему давнишнему приятелю Бьёрну, а старик Бьёрн решил показать мне свой.

— Ладно, ладно, я понял, — громко сказал Моркоу. — А как насчет того, что тут якобы травят честной народ? Сначала выслушаем господина Буравчика.

— Бесстыжая ложь! — закричал Буравчик откуда-то из глубин кучи-малы. — У меня отличная кулинария! А столы такие чистые, что можно есть прямо с них!

Моркоу поднял руку, прерывая этот поток оправданий.

— Кое-кто намекнул мне, что причиной спора были крысы, — ответил он.

— Клянусь предками, я использую только лучших крыс! — заорал Буравчик. — Отличных упитанных крыс из самых чистых подвалов! Никаких вам помоек! Такого зверя очень тяжело достать, уж поверь мне!

— А когда ты их достать не можешь? — уточнил Моркоу.

Буравчик замолчал. Врать Моркоу было очень трудно.

— Ну да… — наконец промямлил он. — Когда их не хватает, я добавляю немного курятины, может, чуть говядины…

— Ха! ЧУТЬ? — тут же завопили со всех сторон.

— Да вы проверьте его ледник, господин Моркоу!

— Он берет БИФШТЕКС, вырезает ему ножки, а потом заливает крысиным соусом!

— Вот она, гномья благодарность! Стараешься как можешь, чтобы сделать цены подешевле, и что получаешь вместо спасибо?! — горячо воскликнул Буравчик. — А сам едва концы с концами сводишь…

— Так мы тебе их сейчас сведем! Так сведем, вовек не распутаешь!

Моркоу вздохнул. В Анк-Морпорке не было законов, касающихся санитарных норм. С тем же успехом можно было пытаться установить детекторы дыма в преисподней.

— ЛАДНО, ЛАДНО! — крикнул он. — Но от говяжьего бифштекса еще никто не умирал. Да, я точно знаю. Нет. Нет, и ЗАТКНИТЕСЬ вы все. И мне все равно, что вам говорили ваши мамы. Итак, Буравчик, я хочу услышать продолжение истории. Кто и чем отравился?

Буравчику в конце концов удалось подняться на ноги.

— Вчера вечером мы приготовили Крысиный Сюрприз на ежегодный ужин Сыновей Кровавого Топора, — начал рассказывать он. Вокруг зарычали. — И это были КРЫСЫ, — повысил он голос, пытаясь перекричать жалобы. — Кто ж еще?! СЛУШАЙТЕ, вы ж сами знаете, из теста должен торчать крысиный носик! Лучшие и жирные крысы пошли на это… Да позвольте же мне сказать!

— И вы все после этого заболели? — осведомился Моркоу, доставая блокнот.

— Потели всю ночь!

— Чуть глаза не лопнули!

— Клянусь, я выучил каждую трещинку на двери туалета!

— Я запишу это как утвердительный ответ, — перебил Моркоу. — Так, а что еще было в праздничном меню?

— «Мыша-о-поля» в крысином соусе, — тут же ответил Буравчик. — Все приготовлено согласно правилам гигиены.

— Что именно ты подразумеваешь под правилами гигиены? — уточнил Моркоу.

— После приготовления пищи повар обязательно должен вымыть руки.

Все гномы закивали. Конечно, это отвечает абсолютно всем правилам гигиены. Крысы ведь разносят всякую заразу, известнейший факт.

— Вы же ели здесь ГОДАМИ! — воскликнул Буравчик, чувствуя, что инициатива переходит на его сторону. — В первый раз возникает какая-то проблема! Мои крысы известны по всему Анк-Морпорку!

— Твои цыплята прославятся не меньше, — успокоил его Моркоу.

Вокруг засмеялись. Даже Буравчик присоединился.

— Ну хорошо, хорошо, я у всех прошу прощения. Но, может, дело вовсе и не в цыплятах. Может, крысы попались неудачные, хотя всем известно: я покупаю их у Двинутого Крошки Артура. А ему можно доверять, что бы там о нем ни говорили. У него самые лучше крысы. Все это знают.

— Речь идет о Двинутом Крошке Артуре с Тусклой улицы? — спросил Моркоу.

— Да. До сих пор нареканий на него не было.

— А крысы еще остались? Из последней партии?

— Ну, пара штук, наверное, да. — Выражение лица Буравчика вдруг изменилось. — А может… может, он их травит? Никогда не доверял этой мелкой сволочуге!

— Я проведу расследование, — пообещал Моркоу, пряча блокнот. — Но мне нужно взять пробные образцы. С собой.

Он заглянул в меню, пошарил по карманам и вопросительно посмотрел через дверь на Ангву.

— Совершенно не обязательно их ПОКУПАТЬ, — слабым голосом сказала она. — Это УЛИКИ.

— Нельзя обманывать невинного торговца, который, вполне возможно, стал жертвой неудачных обстоятельств, — возразил Моркоу.

— Тебе с кетчупом? — спросил Буравчик. — К крысам полагается бесплатный кетчуп.

Катафалк медленно катился по улицам. Выглядел он довольно дорого. В этом была вся Заводильная улица. Люди откладывали деньги. Ваймс прекрасно это помнил. На Заводильной улице всегда откладывали деньги на черный день, пусть даже чернее уже и быть не могло. Люди готовы были скорее умереть от голода, чем устроить себе дешевые похороны.

Полдюжины плакальщиц в черном медленно шли за катафалком, за ними следовали примерно человек двадцать скорбящих, изо всех сил старавшиеся выглядеть респектабельно.

Ваймс шел позади процессии до самого кладбища, которое находилось за Храмом Мелких Богов, и, пока священнослужитель что-то мямлил, неуклюже прятался за надгробными камнями и мрачными кладбищенскими деревьями.

«Боги создали обитателей Заводильной улицы бедными, честными и бережливыми, — подумал Ваймс. — Однако все жители Заводильной улицы очень религиозны. С тем же самым успехом они могли бы повесить себе на спины таблички с надписью „Пни меня“. Хотя в их поступках есть определенная логика: деньги — на черный день, жизнь — на черную вечность».

Наконец толпа рядом с могилами начала расходиться. Скорбящие потянулись потихоньку к выходу — с отсутствующими взглядами людей, чье ближайшее будущее сводится к традиционным послекладбищенским бутербродам и чаю.

Ваймс выделил в основной группе заплаканную девушку и осторожно приблизился к ней.

— Э-э… ты, случаем, не Милдред Ветерок будешь? — спросил он.

Она кивнула.

— А вы кто? — Она обратила внимание на его камзол и добавила: — Сэр?

— Это была та самая госпожа Ветерок, которая занималась шитьем? — поинтересовался Ваймс, тактично отводя ее в сторону.

— Да…

— А… маленький гроб?

— Это был наш малыш Вильям…

Похоже, девушка была готова снова разрыдаться.

— Можно с тобой поговорить? — осведомился Ваймс. — Я хотел бы прояснить несколько очень важных вещей.

Он ненавидел себя за это. Достойный человек выразил бы сочувствие и тихонько ушел. Но, пока он стоял среди холодных надгробий, его вдруг охватило ужасное, дурацкое предчувствие, что именно сейчас можно узнать все нужные ответы, если суметь задать правильные вопросы.

Милдред оглянулась на остальных скорбящих. Они уже дошли до ворот и стояли там, с любопытством рассматривая ее и неизвестного богатея.

— Э-э… я понимаю, это не самое подходящее время для подобных вопросов, — смущенно проговорил Ваймс. — Но когда дети играют в «классики» на улице, какая у них считалка? «Шишли-мышли, сопли вышли»?

Она с изумлением уставилась на его застывшую улыбку.

— Под эту прыгают через скакалку, — холодно ответила Милдред. — А в «классиках» кричат: «Билли Скункинс — мелкий вонючкинс». Но кто вы такой?

— Меня зовут Ваймс, и я командор Городской Стражи, — представился Ваймс.

«Значит… Вилли Дургинс жив, он был, есть и пребудет в памяти людской… А Старину Камнелица постарались как можно быстрее забыть…»

Девушка заплакала.

— Не волнуйся, не волнуйся, — как можно более успокаивающе забормотал Ваймс. — Просто я тоже вырос на Заводильной улице, вот я и… ну, то есть я… я здесь вовсе не затем, чтобы… послушай, я ЗНАЮ, что ты потихоньку носила домой еду из дворца. В этом нет ничего плохого. И я здесь не для того, чтобы… О черт, возьми, пожалуйста, мой платок, твой уже весь мокрый.

— Все так поступают!

— Да-да, я знаю.

— Кроме того, никто из поваров ничего не говорил…

Она опять начала всхлипывать.

— Да-да.

— Все берут понемножку, — продолжала Милдред Ветерок. — Это ведь не ВОРОВСТВО.

«А что же еще? — мелькнула предательская мысль. — Но меня это не касается».

Так, а теперь… хватаемся за медный шест и лезем на самую высоту, туда, где бушует гроза и бьют молнии.

— Э-э… в последний раз какую еду ты… принесла домой? — уточнил он. — Что это было?

— Немного сладкого желе и… ну, как это… что-то типа джема, сделанного из мяса…

— Паштет?

— Да. Я хотела побаловать…

Ваймс кивнул. Мягкая калорийная еда. Как раз для слабенького здоровьем ребенка и беззубой бабушки.

Итак, он уже стоит на крыше, над головой нависают черные и грозные тучи, теперь можно попробовать взяться за громоотвод. Время задать…

Как оказалось, неправильный вопрос.

— Прости, — спросил он, — но от чего именно умерла госпожа Ветерок?

— Скажем так, — промолвила Шельма. — Если бы крысы отравились свинцом, а не мышьяком, их носами можно было бы рисовать.

Она опустила мензурку.

— Ты уверен? — спросил Моркоу.

— Абсолютно.

— Двинутый Крошка Артур не стал бы травить крыс. Тем более крыс, которые идут в пищу.

— Я слышала, он не очень-то жалует гномов, — сказала Ангва.

— Да, но бизнес есть бизнес. Гномов никто не жалует — из тех, кто ведет с ними дела. Однако Двинутый Крошка Артур снабжает все гномьи кафе и кулинарии в городе.

— А может, крысы наелись мышьяка до того, как он их поймал? — предположила Ангва. — Ведь мышьяк — это все же крысиный яд…

— Некоторые действительно травят крыс мышьяком, — поморщившись, признал Моркоу.

— Но не может же быть, чтобы ПАТРИЦИЙ питал тайную страсть к крысам! — покачала головой Ангва.

— Витинари использует крыс как осведомителей, поэтому вряд ли он ест их на обед, — возразил Моркоу. — Хотя было бы неплохо разузнать, где Двинутый Крошка Артур их достает…

— Командор Ваймс сказал, что над делом Витинари работает он, — напомнила Ангва.

— Однако мы только что выяснили весьма важную вещь: крысы, которых подавали в кулинарии Буравчика, тоже где-то наелись мышьяка, — с абсолютно невинным лицом откликнулся Моркоу. — Так что пусть сержант Колон разузнает, что там к чему.

— Но… Двинутый Крошка Артур? — нахмурилась Ангва. — Он же… того самого, абсолютно чокнутый.

— Фред может взять в помощь Шнобби. Да, так и сделаем. Гм… Шельма?

— Да, капитан?

— Ты почему-то все время отворачиваешься… О, тебя кто-то избил?

— Никак нет, сэр!

— У тебя синяки под глазами, и губы…

— Сэр, со мной все в порядке! — отчаявшимся голосом произнесла Шельма.

— О, ну хорошо, если так… Тогда я… э-э… пожалуй, поищу сержанта Колона.

И Моркоу, виновато склонив голову, ретировался.

Ангва и Шельма остались вдвоем. «Ну вот, все девочки в сборе, — подумала Ангва. — Наверное, из нас двоих вполне получилась бы одна нормальная девушка».

— По-моему, тушь — это несколько лишнее, — осторожно промолвила Ангва. — Помада — да, неплохо, но тушь… Во всяком случае, мне так кажется.

— Наверное, мне надо еще попрактиковаться.

— Ты уверена, что хочешь оставить бороду?

— Ты говоришь про… БРИТЬЕ? — Шельма даже слегка отпрянула.

— Хорошо, хорошо. А как насчет железного шлема?

— Он принадлежал еще моей бабушке! Настоящая гномья работа!!

— Ладно, ладно. Не возражаю. Но начало положено.

— Э… а что ты думаешь… вот об этом? — спросила Шельма и протянула ей бумажку.

Ангва пробежалась глазами по строчкам. Это был список имен, большинство из которых были зачеркнуты:

Шельма Задранец

Шелма

Велма

Шемма

Люсинда Задранец

Шелла

Шелли

— Э-э… ну как? — взволнованно осведомилась Шельма.

— «Люсинда»? — подняв бровь, спросила Ангва.

— Мне всегда нравилось это имя.

— «Шелли» — звучит неплохо. Но ОЧЕНЬ похоже на твое настоящее имя. При нашей всеобщей безграмотности никто и не заметит, что ты что-то там поменяла.

Шельма глубоко вздохнула, как будто с плеч ее упал некий тяжкий груз. Когда решаешь крикнуть миру о том, кто ты есть на самом деле, испытываешь невероятное облегчение, узнав, что кричать можно и шепотом.

«Шелли… — подумала Ангва. — О чем говорит это имя? Приходит ли на ум железный шлем, железные башмаки, маленькое испуганное лицо и длинная борода?

Теперь приходит».

Где-то под Анк-Морпорком крыса шла по своим крысиным делам, беспечно прыгая через полуразрушенный сырой подвал. Она направлялась к магазину, который располагался поблизости, за углом, и торговал зерном, но, обогнув угол, она неожиданно столкнулась нос к носу с другой крысой.

Вторая крыса выглядела весьма необычно: она стояла на задних лапах, на ней был надет черный плащ и в лапках своих она сжимала косу. Мордочка незнакомки, торчащая из-под накинутого на голову капюшона, была странного костяного цвета.

— ПИСК? — спросила она.

Затем образ вдруг растаял, и крыса обернулась несколько иной фигуркой, но почти тех же размеров. И кроме размеров, в фигурке этой не было ничего крысиного. Она выглядела вполне по-человечески… ну, по крайней мере человекоподобно. Маленький человечек был одет в штаны из крысиной кожи, но рубахи не было — голую грудь крест-накрест охватывали лишь две ленты с множеством кармашков. Во рту человечка торчала тоненькая сигара.

А потом незнакомец поднял свой крошечный арбалет и выстрелил.

Душа крысы (все создания, расположенные по эволюционной лестнице столь близко к человеку, также обладают душой) мрачно воззрилась на то, как человечек взял ее бывшее вместилище за хвост и потянул за собой. После чего перевела взгляд на Смерть Крыс.

— Писк? — осведомилась она.

— ПИСК, — кивнул Мрачный Грызун.

Через минуту-другую Двинутый Крошка Артур, таща за собой крысу, выбрался на дневной свет. Вдоль стены уже лежали пятьдесят семь крысиных трупиков, однако, несмотря на свое имя, Двинутый Крошка Артур был не настолько безумным, чтобы убивать молодняк и беременных самок. Не забывай о завтрашнем дне — и твои услуги всегда будут востребованы.

Над норой была прибита его табличка. Двинутый Крошка Артур решил немножко потратиться на рекламу, зная, что он единственный, кто на равных может бороться с грызунами и насекомыми.

ДВИНУНЫЙ КРОШКА АРТУР

Они — вас, но мы — их

Крысы БЕЗ ПЛАТНО

Мышы: 1 п. за 10 хвастов

Кроты: 1/2 п. за штк.

Осы: 50 п. за гнсд. Шершни: +20 п.

Тараканы и т.п. — цена дагаворная

Низкие цены ВЫСОКИЙ ПРАФЕСИАНАЛЬЛИЗЬМ

Артур достал самую маленькую в мире записную книжку и обломок грифеля. Так, посмотрим… пятьдесят восемь шкурок по пенни за пару плюс премия от города — пенни за десяток плюс тушки Буравчику по два пенни за тройку, вот жадная гномья рожа…

Над Артуром промелькнула тень, и вдруг на него кто-то наступил.

— Хо-хо-хо, — прогромыхал владелец башмака. — Все еще ловим крыс без лицензии? Клянусь, Сид, это самые легкие десять монет, что мы когда-либо зарабатывали. Сейчас мы…

Но тут его подняло на несколько дюймов, раскрутило и сильно швырнуло об стенку. Приятель улетевшего громилы увидел, как по мостовой, направляясь в сторону его башмака, вжикнула струйка пыли, но среагировал он слишком поздно:

— Он забрался мне под штанину! Он лезет к… АРГХ!

Послышался треск.

— Мое колено! О, мое колено! Он сломал мне колено!

Громила, отклеившись от стены, упал на землю и попытался было подняться на ноги, но что-то стремительно прошмыгнуло по его груди и приземлилось прямо на переносице.

— Эй, браток? — окликнул Двинутый Крошка Артур. — Твоя маман шьет? Да? Так попроси ее зашить вот это!

Обеими руками он ухватился за его веки и, склонив голову, рванулся вперед. Когда черепа столкнулись, раздался еще один громкий треск.

Поняв, что дело приняло дурной оборот, Сломанное Колено было пополз прочь, однако Двинутый Крошка Артур, оставив предыдущую жертву валяться без чувств, набросился на него с пинками. Пинки шестидюймового человечка вряд ли могут быть особо болезненными, но, похоже, Двинутый Крошка Артур весил значительно больше, чем полагалось при его росте. Пинки маленьких ножек напоминали удары железных шариков, выпущенных из рогатки. Как будто тебя пинал самый обычный человек, но вся боль концентрировалась на очень маленькой площади.

— И можете передать этим придуркам из Гильдии Крысоловов, что я работаю на кого хочу и цены у меня какие хочу, — приговаривал человечек между пинками. — Только и умеете, засранцы, что малый бизнес притеснять…

Второй посыльный Гильдии, очухавшись, заковылял прочь по переулку. Артур отвесил Сиду последний пинок и столкнул его в сточную канаву.

После чего Двинутый Крошка Артур, качая головой, вернулся к своим делам. За работу он брал сущие гроши, а крыс продавал за половину от официальной цены, отчаянно демпингуя. Однако он все богател и богател, поскольку наотрез отказывался принимать насаждаемую Гильдией идею финансового равенства и взаимовыручки.

На самом деле, если подумать, цены Двинутого Крошки Артура были очень и очень высоки — в силу специфичности самого Артура. С высоты его роста каждая монета выглядела куда значительнее, чем с точки зрения обычного человека. Анк-Морпорку еще предстояло осознать одну простую истину: чем ты меньше, тем больше стоят деньги, которые ты зарабатываешь.

На доллар человек может купить буханку хлеба и съесть ее за один присест. За те же деньги Двинутый Крошка Артур мог купить тот же хлеб, но ему одной буханки хватало на неделю, причем мякиш можно было съесть, а пустую внутри корку превратить в спальню.

К этому прибавьте проблемы с выпивкой. Не многие трактиры продают пиво в наперстках, не говоря уж о лилипутских кружках. Вознамерившись посетить какое-либо питейное заведение, Двинутый Крошка Артур предварительно надевал купальный костюм.

Но работа ему нравилась. Никто не умел так эффективно бороться с крысами, как Двинутый Крошка Артур. Даже самые умные старые крысы, умеющие обойти любую ловушку, распознающие любой яд, пасовали перед лицом Двинутого Крошки Артура. А именно лицом он и атаковал. Последнее, что крысы чувствовали, это маленькие ручки, хватающие их за уши, и последнее, что видели, это лоб Артура, приближающийся с неимоверной скоростью.

Рассерженно бормоча под нос, Двинутый Крошка Артур снова взялся за расчеты. Но это продолжалось недолго.

Резко повернувшись, он воинственно наклонил голову.

— Это всего лишь мы, Двинутый Крошка Артур, — быстро отступая на шаг, сказал сержант Колон.

— Для тебя ГОСПОДИН Двинутый Крошка Артур, чертов легавый, — рявкнул Двинутый Крошка Артур, но немного расслабился.

— Я сержант Колон, а это капрал Шноббс, — представился Колон.

— Да ты ведь должен нас помнить, — слегка заискивающе произнес Шнобби. — Мы те самые стражники, которые помогли тебе на прошлой неделе, когда ты дрался с тремя гномами сразу.

— Ага, оттащили меня от них, как же, помню, — буркнул Двинутый Крошка Артур. — Я их только завалил…

— Мы хотим поговорить с тобой о крысах, — перебил его Колон.

— Сейчас заказы временно не принимаются, — огрызнулся Двинутый Крошка Артур.

— О тех крысах, что ты несколько дней назад продал «Шахтной Кулинарии Буравчика».

— Вам-то что до этого?

— Возникло мнение, что те крысы были отравлены, — пискнул Шнобби, на всякий случай прячась за спину Колона.

— Кто?! Я крыс травлю?!

Колон вдруг осознал, что испуганно пятится от шестидюймового человечка.

— Да, но… видишь ли… ну, того самого… ты немного вспыльчив… потом драки были, и это… гномов ты недолюбливаешь… кое-кто может подумать… ну, того самого… как будто ты решил отомстить.

Он отступил еще на шаг и чуть не перекувырнулся через Шнобби.

— Отомстить? Почему я должен им мстить, а, браток? Это ж не они меня отпинали! — продолжая наступать, осведомился Двинутый Крошка Артур.

— Правильно. Все правильно, — успокаивающе вскинул руки Колон. — Но не мог бы ты сказать нам, так, на всякий случай… где ты добыл этих крыс?…

— Например, не во дворце ли патриция, — закончил Шнобби.

— Во дворце? Никто не ловит крыс во дворце. Это запрещено. Нет, я помню тех крыс. Они были шибко жирными, я хотел по пенни за каждую, но он срезал до четырех за три пенни. Старый скряга, вот кто он такой.

— Откуда ты их тогда взял?

Двинутый Крошка Артур пожал плечами.

— Под скотобойнями. Я там работаю по вторникам. Под тем районом полно подвалов, они во все стороны тянутся, крысы могли откуда угодно прийти…

— А эти крысы, они могли где-нибудь нажраться яду? Ну, до того, как ты их поймал? — спросил Колон.

Двинутый Крошка Артур ощетинился.

— В тех подвалах никто яд не разбрасывает, понятно? У меня на всех бойнях контракты. Чтобы я работал с крысоморами? Денег за ловлю крыс я не беру, понятно? Гильдия НЕНАВИДИТ меня за это. Но я сам выбираю себе клиентов. — Двинутый Крошка Артур злобно улыбнулся. — Я прикидываю, где крысы кормятся, провожу зачистку и поставляю трупики этим украшениям для лужайки. Но если я узнаю, что кто-то в моем районе пользуется ядом, он у меня мигом отправится на поклон в Гильдию, а там такие расценки — закачаешься.

— Вижу, ты скоро будешь большой шишкой в пищевой промышленности, — сказал Колон.

Двинутый Крошка Артур немного склонил голову к плечу.

— Остроумный, да? А знаешь, что случилось с тем типом, который недавно вот так же пошутил? — осведомился он.

— Э… нет?… — осторожно откликнулся Колон.

— Во-во, и никто не знает, — буркнул Двинутый Крошка Артур. — Это потому, что с тех пор его больше никто не видел. Вы все разнюхали? Мне уже домой пора, а еще с осиным гнездом работать.

— Стало быть, ты их отловил на бойнях? — еще раз уточнил Колон.

— Именно. Хорошее местечко. Там кожу дубят, жир вываривают, мясники сосиски делают… Отличная кормушка для крыс.

— Ага, — кивнул Колон. — Оно и верно. Ну, извини, что отняли у тебя время…

— А как ты борешься с осами? — заинтригованно спросил Шнобби. — Выкуриваешь?

— Ты чё, это ж неспортивно, — заявил Двинутый Крошка Артур. — Бью на лету. Но если день занятой, очень помогают шашки из черного порошка №1, что продают алхимики.

Он показал на ленты с кармашками у себя на груди.

— То есть ты их взрываешь? — удивился Шнобби. — По-моему, тоже не слишком спортивно.

— Да? А ты когда-нибудь пробовал установить в гнезде и запалить с полдюжины шашек, а потом пробиться к выходу до того, как все к чертям рванет?

— Это все равно что пытаться найти иголку в стогу сена, сержант, — сказал Шнобби, когда они двинулись обратно. — Какие-то крысы где-то нажрались яду, а он их поймал. Закон не запрещает травить крыс. Кого мы теперь будем искать?

Колон почесал подбородок.

— Нет, Шнобби, я понимаю, куда ты клонишь, но так все-таки нельзя, — ответил он. — Ну, то есть все чем-то заняты, куда-то бегают, что-то расследуют. Мы одни как два дурака. Тебе, наверное, хочется вернуться в штаб-квартиру и доложить, что мы поговорили с Двинутым Крошкой Артуром, а он сказал, что это был не он, и все, концы в воду? Но мы же люди, правильно? Ну, по крайней мере, я — человек, да и ты, думаю, тоже, а нас обоих конкретно отодвигают на задний план. Сам посмотри, Шнобби, это уже больше не наша Стража. Тролли, гномы, горгульи… Я ничего не имею против них, ты меня знаешь, но скоро меня ждет маленький загородный домик с цыплятами на крыльце и всем прочим. А мне хотелось бы уйти на пенсию с гордо поднятой головой. Сделать напоследок что-то, чем можно было бы гордиться.

— Хорошо, хорошо, и что ты предлагаешь? Обойти весь район и опросить всех и каждого, не держит ли кто мышьяк?

— Именно, — поднял палец Колон. — Нужно ходить и говорить с народом. Вспомни, что нам все время талдычит Ваймс.

— Да здесь же сотни домов! И неужели ты думаешь, кто-то признается?

— А мы спросим по всей строгости закона. Времена меняются, Шнобби. Нынешняя Стража совсем другая. Она занимается РАССЛЕДОВАНИЯМИ. Теперь от нас требуют результатов. Понимаешь, Стража все растет. Я ни капельки не возражал, когда старину Детрита произвели в сержанты, он неплохой тролль, если узнать его поближе, но ты и глазом не успеешь моргнуть, как нами будет командовать какой-нибудь гном. Мне-то все равно, я-то уже буду у себя на ферме…

— Прибивать цыплят к крыльцу, — язвительно вставил Шнобби.

— …Но ты должен подумать о своем будущем. Если Стража и дальше будет расти такими же темпами, скоро понадобится еще один капитан. Посмотрим, как ты запоешь, если на эту должность пролезет какой-нибудь Рукисила или Сланец. Запомни: сейчас зевать нельзя.

— А ты сам никогда не хотел стать капитаном, Фред?

— Я? Офицеришкой? У меня есть гордость, Шнобби. Я ничего не имею против офицерии, но быть на них похожим не хочу. Мое место среди обычных людей.

— Везет тебе… — угрюмо произнес Шнобби. — Смотри, что я сегодня утром нашел у себя в почтовом ящике.

И он протянул сержанту карточку с золотым обрезом.

— «Леди Силачия имеет честь Присутствовать в Дому сегодня с пяти и просит лорда де Шноббса не отказать в удовольствии составить оной леди компанию», — прочел Колон. — Ого!

— Слыхал я об этих богатых старушенциях, — удрученно промолвил Шнобби. — Наверняка она меня того, на посмеяние хочет выставить, а, как думаешь?

— Не, не похоже, — покачал головой сержант, серьезно посмотрев на товарища. — Мне дядя понарассказывал в свое время. Это тебя так выпить зовут. Ну, собираются всякие шишки и давай там шишковаться. А на самом деле все как у обычных людей. Выпиваешь, травишь анекдоты, болтаешь о литературах, ивскувствах всяких…

— А выходной костюм? У меня ж его нет… — грустно признался Шнобби.

— Так вот ты чего переживаешь?! — махнул рукой Колон. — Не боись, доспехи прекрасненько подойдут. Фактически они лишь добавляют тебе лоску.

Разумеется, чтобы что-то к чему-то добавить, нужно изначально что-то иметь, но сержант не стал акцентировать внимание на этом факте.

— Правда? — немного воодушевившись, спросил Шнобби. — Знаешь, а это ведь уже не первая такая открытка, — признался он. — Мне еще пригласительные приходили, и выглядели все так, будто их кто-то долго жевал золотыми зубами. На ужины всякие названные приглашали, какие-то баллы сулили — хотя за что мне баллы, я в последнее время вроде ни во что не играл…

Колон посмотрел на своего друга. Ему в голову пришла странная, но весьма логичная мысль.

— Названные ужины, говоришь? — повторил он. — А ведь и точно. Сейчас ведь самый конец сезона. Время-то, как говорится, фугует, понимаешь?

— Куда фугует?

— Видишь ли, у всех этих знатных дамочек имеются дочки, которые уже поспели…

— Поспели что?

— Круче графа никого нет, — продолжал Колон, не обращая внимания на Шнобби, — за исключением разве что герцога, а у нас ни единого герцога нет. Как и короля. Вот они и надеются поймать в свои сети самого графа Анкского! Ты, Шнобби, как это у них называется, — добыча сезона.

А и правда, граф Анкский — это звучало очень даже неплохо. Не то что Шнобби Шноббс, граф Анкский. Куча женщин были бы счастливы стать тещами графа Анкского, пусть даже это означало поиметь в зятья Шнобби Шноббса.

Ну, может, не куча. Но, судя по открыткам, достаточно.

У Шнобби заблестели глаза.

— Знаешь, я об этом никогда не думал… — ответил он. — А у тех поспевших дочек, наверное, и деньжата водятся?

— Уж всяко побольше, чем у тебя, Шнобби.

— И конечно, мой наипервейший долг перед потомками — сделать так, чтобы род мой не оборвался, — задумчиво протянул Шнобби.

Колон улыбнулся ему обеспокоенной улыбкой сумасшедшего доктора, который претворил в жизнь свою гениальную идею (подсоединил куда надо электроды и как следует врезал молнией) и теперь смотрит, как его создание, прихрамывая, удаляется в сторону ближайшей густонаселенной деревни.

— Ух ты… — выдохнул Шнобби.

Глаза его подернулись поволокой.

— Правильно. НО СНАЧАЛА, — сказал Колон, — я обойду все бойни, а ты возьмешь на себя Тряпичную улицу. После этого мы можем с чистой совестью вернуться в штаб-квартиру. Договорились?

— Добрый день, командор Ваймс, — закрыв за собой дверь, поздоровался Моркоу. — Докладывает капитан Моркоу.

Ваймс сидел, развалившись в кресле и уставившись в окно. Опять поднимался туман. Высившуюся прямо напротив Оперу уже наполовину затянуло молочной дымкой.

— Мы, э-э, обошли всех големов в округе, каких знали, — продолжал Моркоу, как можно более дипломатично оглядывая стол на предмет наличия бутылки. — Так вот, сэр, их почти не осталось. Мы выявили одиннадцать случаев самоуничтожения, а к обеду люди и сами уже принялись крушить големов либо вытаскивать из их голов шхемы. Творится настоящий кошмар, сэр. Весь город в глиняных черепках. Как будто все… только этого и ждали. И это очень странно, сэр. Големы мирно трудились, держались друг друга и никогда никого не трогали. Да, кстати, кое-кто из САМОУНИЧТОЖИВШИХСЯ оставил… ну, что-то типа посмертной записки, сэр. Мол, им стыдно и всякое такое. И еще фраза-другая о какой-то там глине от глины…

Ваймс не отвечал.

Моркоу наклонился чуть в сторону, заглядывая под стол, — а нет ли там бутылки?

— В «Шахтной Кулинарии Буравчика» подавали ядовитых крыс. То есть отравленных мышьяком. Я попросил сержанта Колона и Шнобби выяснить, в чем причина. Может, случайное совпадение, но проверить не мешает.

Ваймс повернулся. Моркоу слышал, как он дышит. Короткими, резкими вдохами-выдохами, как человек, который изо всех сил старается контролировать себя.

— Что мы упустили, капитан? — далеким голосом спросил он.

— Сэр?

— В спальне его сиятельства. Там есть кровать. Стол. Письменные принадлежности на столе. Ночной столик. Кресло. Кувшин. Все. И это ВСЕ мы поменяли. Ему приносят завтраки, обеды и ужины. Но мы проверили еду, не так ли?

— Всю кладовку, сэр.

— Точно? Мы могли ошибиться. Не знаю где, но где-то мы ошиблись. На кладбище покоятся два доказательства того, что мы ошибаемся. — Ваймс чуть ли не рычал. — Что мы пропустили? Никаких следов мышьяка Задранец не обнаружил. Но мы же что-то пропустили! Надо узнать, КАК, и тогда, если нам повезет, мы узнаем, КТО.

— Сэр, а если воздух, которым он дышит…

— Мы перевели его в другую комнату! Даже если кто-то, не знаю уж кто и как, закачивал туда яд… он не может обработать все комнаты во дворце! Тут дело в еде!

— Я лично следил за тем, как пробуют еду, сэр.

— Значит, черт побери, мы что-то просмотрели! Люди УМИРАЮТ, капитан! Госпожа Ветерок УМЕРЛА!

— Кто, сэр?

— Ты о ней никогда не слышал?

— Не могу сказать, сэр. Чем она занималась?

— Занималась? Ничем, я думаю. Она вырастила девять детей в двух комнатках, в невозможной тесноте, и шила рубахи за два пенса в час. Все часы, что отпустили ей боги, она только и делала, что работала и следила за собой, а теперь она УМЕРЛА, капитан. И ее внук. В возрасте четырнадцати месяцев. Потому что ее внучка принесла из дворца объедки! Чтобы побаловать их! И знаешь что? Милдред решила, я пришел арестовать ее за воровство! О боги, прямо на проклятых похоронах! — Ваймс разжал и сжал кулаки так, что костяшки пальцев побелели. — Это уже УБИЙСТВО. Не политика, не покушение, а УБИЙСТВО. И случилось оно потому, что мы никак не можем задать правильный ВОПРОС!

Дверь открылась.

— Добрый день, милостивый господин, — улыбаясь и отдавая честь, сказал сержант Колон. — Извини за беспокойство. Я понимаю, сейчас ты сильно занят, но я должей спросить, просто чтобы исключить тебя из списка подозреваемых, если можно так выразиться. Ты, случаем, не пользуешься дома мышьяком?

— Э… Фенли, не держи офицера в дверях, — промолвил в ответ чей-то взволнованный голос, и мужчина отступил в сторону. — День добрый, офицер. Чем можем быть полезны?

— Проверяем дома на мышьяк, сэр. Кажется, его применяют там, где не положено.

— О боги. Да неужели? Я точно уверен, мы мышьяком не пользуемся, но заходите, пожалуйста, я на всякий случай спрошу у мастеров. Не хотите ли чашку чаю?

Колон оглянулся. На улице клубился туман. Небо посерело.

— Не отказался бы, сэр! — кивнул он.

Дверь за его спиной закрылась.

А секундой спустя послышался тихий скрежет многочисленных засовов, встающих на свое место.

— Итак, — сказал Ваймс, — повторим еще раз.

Он взял воображаемый половник.

— Я повар. И я приготовил эту питательную кашку, которая на вкус точь-в-точь собачья моча. Вот я наливаю ее в три миски. Все за мной следят. Миски тщательно вымыты, правильно? Отлично. Пробовальщики берут две из них: одну — чтобы снять пробу, а вторая уходит на экспертизу Задранцу, после чего слуга — это ты, Моркоу, — берет третью и…

— Ставит ее в этот подъемник, сэр. Он есть в каждой комнате.

— Я думал, слуги сами относят еду наверх.

— Шесть этажей по лестницам? Все остынет, сэр.

— Гм… но все равно держи. Мы несколько забежали вперед. У тебя миска. Ты ставишь ее на поднос?

— Да, сэр.

— Ставь.

Моркоу послушно поставил невидимую чашку на невидимый поднос.

— Что-то еще? — уточнил Ваймс.

— Нарезанный хлеб, сэр. Буханку мы тоже проверяем.

— Суповые ложки?

— Да, сэр.

— Ну, не стой же. Клади, клади…

Моркоу, держащий обеими руками невидимый поднос, пристроил его поудобнее, освободил одну руку и положил на поднос невидимый кусок хлеба и воображаемую ложку.

— Это все? — спросил Ваймс. — Соль и перец?

— Мне кажется, я видел солонку и перечницу, сэр.

— Туда же их.

Ваймс круглыми глазами уставился на пустое пространство между поднятыми руками Моркоу.

— О нет, — пробормотал он. — Вот что мы упустили… То есть… неужели мы это упустили?

Он потянулся и взял невидимую баночку.

— Капитан, мы соль проверяли? — рявкнул он.

— Сэр, это перец, — подсказал Моркоу.

— Соль! Горчица! Уксус! Перец! — воскликнул Ваймс. — Мы тщательно проверяем всякие каши, а потом позволяем его сиятельству добавлять яд по вкусу. Мышьяк — это металл. Можно ли сделать… металлическую соль? Успокой меня, скажи, что мы не забыли об этом. Мы же не настолько глупы — или все-таки настолько?

— Сейчас, сэр, я все узнаю, — откликнулся Моркоу и с растерянным видом оглянулся по сторонам. — Вот только поднос поставлю…

— Стоп, подожди, — остановил его Ваймс. — У меня такое уже было. Слишком рано носиться по городу с воплями: «Дайте мне полотенце!» Да, у нас есть идея. Но продолжим. Ложка. Из чего она сделана?

— Хорошо подмечено, сэр. Я проверю мастерскую, сэр.

— Мы готовим на угле! Но что он пьет?

— Кипяченую воду, сэр. Ее пробуют пробовальщики. А я проверяю стаканы.

— Отлично. Итак… поднос готов, мы ставим его на подъемник — и что потом?

— Люди на кухне тянут за канаты, и он поднимается на шестой этаж.

— Без остановок?

Моркоу воззрился на него пустым взглядом.

— Он поднимается на шесть этажей, — сказал Ваймс. — Подъемник — это шахта с большим ящиком, который можно поднимать и опускать, правильно? Могу поспорить, на каждом этаже у подъемника есть дверки.

— Некоторые этажи почти не используется, сэр…

— Для отравителя это даже лучше. Гм-м. Он просто стоит там и ждет, когда мимо проедет поднос. Мы не можем с полной уверенностью утверждать, что еда, которая приезжает наверх, в точности та же самая, что ушла отсюда.

— Великолепно, сэр!

— И клянусь, все происходит вечером! — воскликнул Ваймс. — Патриций работает допоздна, а встает ни свет ни заря. Когда он ужинает?

— Сейчас, когда болен, примерно в шесть часов, сэр, — сообщил Моркоу. — В это время уже темно. А потом садится за работу.

— Вот именно. У нас куча дел. Пошли.

Патриций сидел и читал, когда в комнату вошел Ваймс.

— А, Ваймс, — сказал он.

— Сэр, скоро доставят ваш ужин, — промолвил Ваймс. — И еще раз хочу намекнуть: вы бы сильно облегчили нам работу, если бы переехали из дворца.

— В этом у меня нет никаких сомнений.

Из шахты подъемника послышалось громыхание. Ваймс пересек комнату и открыл дверцы.

В ящике сидел гном. В зубах он держал кинжал, а в каждой руке — по топору, а его яростный, устремленный вперед взор, казалось, способен был пробивать стены.

— О боги, — слабо проговорил Витинари. — Надеюсь, его хоть горчицей приправили?

— Констебль, какие-то проблемы были? — спросил Ваймс.

— Нихах неф, фэр, — отрапортовал гном и, разогнувшись, вытащил из зубов нож. — Везде темно, сэр. По пути попадались какие-то дверцы, но, похоже, ими давно уже не пользовались, однако я все равно забил их, как и приказывал капитан Моркоу, сэр.

— Очень хорошо. Можешь спускаться обратно.

Ваймс закрыл дверцу. Гном угромыхал вниз.

— Ты стараешься предусмотреть каждую мелочь, да, Ваймс?

— Надеюсь, сэр.

Ящик вернулся. Ваймс достал оттуда поднос.

— Что это?

— Клатчская пицца без анчоусов, — подняв крышку, ответил Ваймс. — Куплена в «Макпицце Рона», что сразу за углом. Вряд ли возможно отравить всю еду в городе. А столовые приборы из моего дома.

— Ваймс, у тебя мозги истинного стражника.

— Спасибо, сэр.

— За что? Это был не комплимент.

Патриций с видом исследователя, занесенного в абсолютно чужую страну, потыкал вилкой в тарелку.

— Ваймс, это кто-то уже ел?

— Нет, сэр. Просто начинка рубится очень мелко.

— Понимаю. А то я было подумал, может, пробовальщики совсем с ума сошли, — пожал плечами патриций. — Честное слово… Какие еще удовольствия ждут меня в будущем?

— Сэр, вы выглядите гораздо лучше, — напряженно откликнулся Ваймс.

— Спасибо, Ваймс.

Когда Ваймс ушел, лорд Витинари съел пиццу — по крайней мере, те ее составные части, которые он вроде бы узнал. Потом отставил в сторону поднос и задул свечу у кровати. Немного посидев в темноте, он сунул руку под подушку и нащупал там маленький острый ножик и коробку спичек.

Ваймс… Все-таки исключительный, замечательный человек. В его бесполезных, отчаянных и абсолютно ошибочных метаниях было что-то невероятно трогательное. Однако еще немного — и терпению придет конец: патриций уже едва сдерживался, чтобы не подбросить верному командору пару-другую подсказок.

Моркоу сидел в главной штаб-квартире Городской Стражи и разглядывал Дорфла.

Голем стоял там же, где его оставили. Какой-то шутник повесил ему на руку кухонное полотенце. Голова голема все еще была открыта.

Какое-то время Моркоу, подперев рукой подбородок, рассматривал его. Затем выдвинул ящик стола и вытащил оттуда древний свиток. Поизучал его. Встал. Подошел к глиняному истукану. Вложил шхему обратно в голову голема.

Оранжевый огонек загорелся в глазах Дорфла. Только что перед Моркоу стояла обыкновенная обожженная глина, но вдруг она вновь обрела ту неуловимую ауру, которая отличает живое от неживого.

Моркоу отыскал дощечку и карандаш, всунул их в руку голема и отступил на шаг.

Горящие глаза внимательно следили за тем, как он снял пояс с мечом, нагрудник, безрукавку и стянул через голову шерстяную нательную рубаху.

Его мускулы заблестели в неверном свете свечей.

— Я безоружен, — сказал Моркоу. — Беззащитен. Видишь? Теперь слушай меня…

Дорфл бросился вперед, занося громадный кулак.

Моркоу не шевельнулся.

Даже глазом не моргнул, когда кулак остановился в каком-то волоске от его скулы.

— Я так и знал, что ты не сможешь, — промолвил он, после того как голем предпринял еще одну неудачную попытку ударить его. На этот раз глиняный кулак затормозил в доле дюйма от живота Моркоу. — Но рано или поздно тебе придется все рассказать. То есть написать.

Дорфл замер. Потом взял карандаш.

ВЫНЬ ИЗ МЕНЯ СЛОВА.

— Расскажи мне о големе, который убивает людей.

Карандаш не шевельнулся.

— Остальные покончили с собой, — сказал Моркоу.

ЗНАЮ.

— Откуда?

Голем посмотрел на него. Потом написал: ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ.

— Ты способен ощущать то, что чувствуют другие големы? — уточнил Моркоу.

Дорфл кивнул.

— А люди убивают големов, — продолжал Моркоу. — Понятия не имею, можно ли это остановить. Но я попробую. Дорфл, мне кажется, я понимаю, что происходит. Немного. По-моему, я догадываюсь, как все было. Глина от глины моей… Вас опозорили. Что-то пошло не так, вы попытались исправить содеянное, но… У вас были надежды, однако слова, вложенные в ваши головы, мешали вам…

Голем стоял абсолютно неподвижно.

— Вы продали его, да? — тихо произнес Моркоу. — Почему?

У ГОЛЕМА ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН, — быстро написал Дорфл.

— Почему? Так велят ваши слова?

У ГОЛЕМА ДОЛЖЕН БЫТЬ ХОЗЯИН!

Моркоу вздохнул. Люди должны дышать, рыбы должны плавать в воде, а у голема должен быть хозяин.

— Уж не знаю, как я разберусь со всем этим, но поверь, если я этого не сделаю, то никто не сделает, — сказал он.

Дорфл не шевелился. Моркоу вернулся к столу.

— Интересно, старый священник и господин Хопкинсон… они ПОМОГЛИ вам как-то? — предположил он, наблюдая за лицом голема. — А потом… их доброе дело обернулось против них же самих… ведь этот мир очень сложно принять…

Дорфл не шевелился. Моркоу кивнул.

— Ладно, ты можешь идти. Все теперь зависит от тебя. А я сделаю, что смогу. Поскольку голем считается существом неодушевленным, то есть вещью, стало быть, ему нельзя предъявить обвинение в убийстве. Но я все равно попытаюсь выяснить, что сейчас происходит. Однако если голему ВОЗМОЖНО предъявить обвинение в убийстве, значит, вы — живые создания, то, что делают с вами, ужасно и этому следует положить конец. В любом случае вы выигрываете, Дорфл. — Моркоу отвернулся к столу и притворился, будто роется в бумагах. — В том-то вся и беда, — сказал он. — Все мы привыкли молчать и надеяться, что кто-то прочтет наши мысли и сделает этот мир правильным, совершенным. Все мы… наверное, и големы в том числе.

Он снова повернулся к голему лицом.

— Я знаю, у вас есть тайна. Но скоро вас не останется, и ваша драгоценная тайна умрет вместе с вами.

Моркоу с надеждой посмотрел на Дорфла.

НЕТ. ГЛИНА ОТ ГЛИНЫ МОЕЙ. Я НЕ ПРЕДАМ.

Моркоу вздохнул.

— Ладно, ладно, я не буду на тебя давить. — Он усмехнулся. — Хотя и мог бы. Что стоит, к примеру, дописать в твоем свитке пару слов? Приказать тебе быть разговорчивым?

Огонь в глазах Дорфла разгорелся еще яростнее.

— Но я так не поступлю. Потому что это негуманно. Ты никого не убивал. Я не вправе лишить тебя свободы, потому что у тебя ее и так нет. Иди. Ты можешь идти. Мне известно, где ты живешь.

ЖИТЬ — ЗНАЧИТ РАБОТАТЬ.

— Дорфл, чего ДОБИВАЮТСЯ големы? Вы ходите по улицам, все время молчите и работаете, но чего именно вы хотите?

НЕМНОЖКО ПЕРЕДОХНУТЬ, — вывел карандаш.

А затем Дорфл повернулся и вышел из здания.

— Ч*рт! — воскликнул Моркоу, совершив в своем роде великий лингвистический подвиг.

Некоторое время он барабанил пальцами по столу, после чего оделся и выскочил в коридор.

Ангву он нашел в каморке капрала Задранца. Они беседовали.

— Я отправил Дорфла домой, — сообщил Моркоу.

— А у него есть дом? — удивилась Ангва.

— Ну, иначе говоря, обратно на бойню. Но времена для големов сейчас не лучшие, поэтому я, пожалуй, прослежу за ним, незаметно… Капрал Задранец, с тобой все в порядке?

— Так точно, сэр, — отрапортовала Шелли.

— Это, если не ошибаюсь… э-э… э-э… — Разум Моркоу наотрез отказался называть то, что было надето на гноме, своим именем. Наконец капитан нашел подходящий синоним: — Килт?

— Нечто вроде, сэр. Юбка, сэр. Кожаная, сэр.

Некоторое время Моркоу пытался придумать подходящий ответ.

— О! — только и смог сказать он в итоге.

— Я пройдусь с тобой, — вмешалась Ангва. — А Шелли тут подежурит.

— Э… килт, — повторил Моркоу. — О. Ну, э… просто посиди за столом. Мы ненадолго. И… э-э… постарайся лишний раз из-за стола не вставать, хорошо?

— Мы идем или нет? — буркнула Ангва.

— Слушай, тебе не кажется, что в Задранце есть что-то… СТРАННОЕ! — спросил Моркоу, когда они вышли в туман.

— Не кажется. Абсолютно нормальная девушка, — ответила Ангва.

— Де… Это он тебе сказал? Что он — девушка?

— Она, — поправила Ангва. — Знаешь ли, Анк-Морпорк — большой город. Тут еще и женщины встречаются.

Она буквально чуяла его изумление. Конечно, все знали, что где-то там, под многочисленными кожаными одеждами и кольчугами, не все гномы похожи друг на друга, и эта непохожесть помогает появляться на свет другим гномам, но на данные темы гномы наотрез отказывались разговаривать даже друг с другом — за исключением тех случаев, разумеется, когда данный вопрос прояснить было крайне необходимо, чтобы не случилось какого конфуза.

— Гм, по-моему, она могла бы держать свой секрет при себе. Соблюдать правила приличия, — наконец промолвил Моркоу. — Пойми меня правильно, я ничего не имею против женщин и абсолютно уверен, что моя мачеха тоже была женщиной… Но привлекать к этому факту всеобщее внимание? Вряд ли это разумно.

— Моркоу, а по-моему, у тебя не все в порядке с головой, — ответила Ангва.

— Что?

— Тебе давным-давно пора вытащить ее из собственной задницы! О боги! Стоило девушке чуть накраситься и надеть юбку, и ты уже ведешь себя так, словно она вдруг превратилась в какую-нибудь госпожу Ай-Лю-Лю и исполняет стриптиз на столах в «Скунсе»!

На несколько секунд воцарилась потрясенная тишина, пока Моркоу и Ангва пытались представить себе стриптиз в исполнении гнома. Ни у того, ни у другой это не получилось: разум упорно бойкотировал подобные картины.

— И все равно, — в конце концов продолжила Ангва, — если человек, гном, не важно кто еще, не может быть самим собой даже здесь, в Анк-Морпорке, — что ему остается?!

— Если другие гномы узнают об этом, у всех нас будут большие проблемы, — предупредил Моркоу. — О боги, я почти видел его колени! ЕЕ колени.

— У всех есть колени.

— Возможно, но, демонстрируя направо-налево коленки, ты нарываешься на неприятности. Ну, то есть я-то ПРИВЫК к коленям. Могу смотреть на них и думать: «О да, колени, такой шарнир у ног», но некоторые из парней…

Ангва принюхалась.

— Здесь он повернул налево. Итак, некоторые из парней ЧТО?

— Ну… даже не могу предугадать, как они себя поведут. Не надо было тебе лезть в это дело. Да, среди гномов тоже есть женщины, но… понимаешь ли, они достаточно скромны, чтобы не показывать это.

Он услышал, как Ангва фыркнула.

— Знаешь, Моркоу, — проговорила она чуть погодя, и голос ее звучал так, как будто она находилась где-то далеко-далеко, — я всегда восхищалась тобой. Тем, как ты относишься к жителям Анк-Морпорка.

— Да?

— Ты совершенно не обращал внимания на вид и форму. Это производит впечатление.

— Да?

— Ты искренне переживал за всех и каждого.

— Да?

— И тебе известно, что я испытываю к тебе некую привязанность.

— Да?

— Но иногда…

— Да?

— Я очень, очень, ОЧЕНЬ удивляюсь почему.

Вокруг особняка леди Силачии стояло множество карет, они чуть ли друг на друга не залезали. Капрал Шноббс с трудом пробрался между экипажами. Постучался в дверь.

Открыл какой-то слуга.

— Вход для прислуги вон там, — сообщил он и захлопнул дверь.

Однако нога Шнобби вовремя всунулась в стремительно уменьшающуюся щель.

— Прочти-ка лучше вот это, — сказал он, протягивая слуге две бумажки.

На первой было написано:

«Я, выслушав доказательства многочисленных экспертов, включая госпожу Родимчик, повитуху, сим подтверждаю, что есть высокая доля вероятности, что предъявитель сего документа, С.В.Сн. Джон Шноббс, является человеческим существом.

Подпись: лорд Витинари».

Вторая бумажка была письмом от Дракона, Короля Гербов.

Глаза слуги округлились.

— О, примите мои самые глубокие извинения, ваше лордство, — заюлил он.

И уставился на капрала Шноббса. Шнобби был чисто выбрит — по меньшей мере, когда он в последний раз брился, то брился чисто, однако на его лице располагалось столько топографических деталей, что сейчас оно больше походило на плохой пример подсечного земледелия.

— О боги, — пробормотал слуга и попытался взять себя в руки. — Но… но… требуется пригласительный…

Шнобби извлек пачку пригласительных карточек.

— В ближайшее время я буду несколько занят, положение обвязывает и всякое такое, — сказал он, — но, если хочешь, потом мы сможем перекинуться в партию-другую «дуркера».

Слуга внимательно осмотрел его с головы до ног. До него уже дошли слухи — а до кого они не дошли? — что в Страже работает законный наследник трона Анк-Морпорка. Однако ничего особенного он не увидел. Впрочем, отметил слуга про себя, если бы надо было засекретить наследника трона, то лучшей маскировки, чем лицо С.В.Сн.Дж. Шноббса, придумать было невозможно.

А с другой стороны… слуга немножко увлекался историей и потому знал: за долгое время монархии трон занимали самые разные личности — и горбатые, и одноглазые, и калеки, и ужасные, как демоны. Исходя из этого, Шнобби был так же достоин трона, как и они. Да, горба на спине у него не наблюдалось, зато наблюдалось нечто похожее спереди да еще по бокам. «Но, как говорится, не в красоте счастье, — подумал слуга. — А уж счастье народа — тем более».

— Вы никогда раньше не бывали на подобных приемах, ваше лордство? — спросил он.

— Со мной такое впервые, — признался Шнобби.

— Ничего страшного, — слабым голосом откликнулся слуга. — Вот увидите, кровь себя проявит.

«Надо уходить, — думала Ангва, шагая сквозь туман. — Нельзя вечно жить сегодняшним днем, стараясь не думать о дне завтрашнем.

Не то чтобы его не за что любить. Более заботливого человека надо еще поискать.

Но в том-то и проблема. Ему есть дело до всех и вся. Невзирая на вид, невзирая на рост. Он все обо всех знает, потому что его интересует все, и забота его всегда общая и никогда — личная. Личное — это что-то личное, думает он, а стало быть, не важное.

О, если бы у него были хоть какие-то низменные человеческие страсти, тот же самый эгоизм.

Но то, что я вервольф, смущает его и беспокоит, это видно, хотя он вряд ли отдает себе в этом отчет. Ему не все равно, что говорят за моей спиной, а что делать, как справиться с ситуацией, он не знает.

Взять, к примеру, тех недавних шутников-гномов. „А почему у нее такие большие зубки?“ — спросил один. А другой и отвечает: „Это чтобы лучше тебя съесть!“ Я заметила, как изменилось лицо Моркоу. Я-то что, я привыкла и уже не обращаю внимания… ну, по крайней мере в большинстве случаев… а он реагирует слишком болезненно. Хоть бы дал кому-нибудь в зубы. Проблему это не решило бы, но стало бы чуточку легче.

А дальше… дальше будет еще хуже. Рано или поздно меня поймают в чьем-нибудь курятнике — это в лучшем случае. И тогда все мы будем по уши в неприятной штуке. Но это цветочки, а вот если меня поймают в чьем-нибудь доме…»

Она попробовала не думать об этом, однако ничего не вышло. Оборотня можно только контролировать, но приручить нельзя.

«Это все город. Слишком много людей, слишком много запахов…

Может, было бы лучше, если бы мы жили где-нибудь еще, но если я заявлю: „Или я, или город“, он ни секунды не задумается, перед тем как сделать выбор.

Рано или поздно мне придется вернуться домой. Так будет лучше для него».

Ваймс шагал сквозь сырую ночь. И был слишком сердит, чтобы мыслить логично.

Он зашел в тупик: шел к своей цели очень, очень долго — и оказался в тупике. У него на руках целая телега фактов, и он все делал правильно, руководствуясь логикой, но кто-то где-то сейчас хихикает над полным дураком Сэмюелем Ваймсом.

Теперь, наверное, даже Моркоу считает его дураком. Каждое Ваймсово гениальное озарение оборачивалось абсолютной глупостью. Он, Сэмюель Ваймс, настоящий СТРАЖНИК, бегал туда-сюда, кричал, предпринимал соответствующие меры — и что? И ничего. Никаких результатов. Они разве что повысили общий уровень собственного невежества.

Образ старой госпожи Ветерок призраком встал перед его глазами. Ваймс помнил ее очень смутно. Он был тогда сопливым мальчишкой, одним из толпы таких же сопливых мальчишек, а она была еще одним обеспокоенным лицом, маячившим где-то над передником. Типичная жительница Заводильной улицы. Госпожа Ветерок едва-едва сводила концы с концами благодаря своему шитью, всегда выглядела опрятно и, как и все обитатели улицы, шла по жизни, никого ни о чем не прося и никогда ничего не получая.

Ну что еще МОЖНО сделать? Разве что ободрать эти дурацкие обои со сте…

Ваймс внезапно остановился как вкопанный.

В обеих комнатах одинаковые обои. Во всех комнатах на этаже. Кошмарные зеленые обои.

Но… нет, это невозможно. Витинари спал в той комнате уже много лет — ну, если он вообще спит. Туда нельзя было проникнуть и переклеить обои так, чтобы никто не заметил.

Перед Ваймсом клубился туман. В окне соседнего дома звездочкой замерцала свеча, но очередное туманное облако быстро скрыло ее.

Туман. Да. Сырость. Наползает, оседает на обоях. Старые, пыльные, заплесневевшие обои…

Проверил ли Шельма обои? А ведь и действительно, ты их не замечаешь. Их как бы нет в комнате, потому что они и есть комната. Могут ли стены убивать?

Невероятным усилием воли Ваймс запретил себе думать об этом. Он уже боялся, что одной мыслью может все разрушить. И очередная гениальная гипотеза рухнет, уйдет в небытие.

«Но… в том-то и дело, — сказал внутренний голос. — Вся эта беготня с подозреваемыми и уликами предназначена для того, чтобы занять чем-то тело, в то время как шестеренки в голове крутятся, работают. Любой настоящий стражник знает: чтобы найти Того, Кто Это Сделал, вовсе не обязательно рыть землю в поисках улик. О нет, начинать надо с Подходящей Кандидатуры. И тогда ты поймешь, какие улики следует искать».

Все, хватит, с озарениями и гениальными идеями надо заканчивать. А то даже Задранец начал как-то странно на него поглядывать.

Вспомнив свое очередное предположение, Ваймс поморщился. Мышьяк ведь металл, правильно? Так, быть может, столовые приборы подменили? Он никогда не забудет выражение лица Шельмы, когда тот принялся объяснять, что да, такое вполне возможно; главное — чтобы никто не заметил, как ложка почти сразу начинает растворяться в супе.

Нет, на сей раз он хорошенько подумает, прежде чем говорить.

— Его лордство граф Анкский, капрал лорд С.В.Сн.Дж. Шноббс!

Шум разговоров моментально затих. Головы повернулись. Кто-то в толпе хихикнул, но на него тут же зашикали соседи.

Навстречу Шноббсу вышла леди Силачия, высокая, угловатая женщина с острыми чертами лица и орлиным носом, который был отличительной родовой чертой ее семейства. В общем и целом она производила впечатление летящего в вас топора.

Леди Силачия присела в глубоком реверансе.

Со всех сторон послышались возгласы удивления, но она так посмотрела на своих гостей, что по толпе мигом прокатилась волна поклонов и реверансов.

— Но ведь этот тип абсолютный чур… — донесся из задних рядов чей-то голос, однако говорящему очень быстро заткнули рот.

— Вы что-то обронили? — нервно осведомился Шнобби. — Я могу помочь найти, если хотите.

У его локтя возник слуга с подносом.

— Что будете пить, ваше лордство? — поинтересовался он.

— Э-э… Пинту «Ухмельного», пожалуйста, — ответил Шнобби.

У толпы отвисла челюсть, но леди Силачия быстро перехватила инициативу.

— «Ухмельного»? — переспросила она.

— Это такой сорт пива, госпожа, — пояснил слуга.

Леди Силачия сомневалась только миг.

— Насколько я знаю, дворецкий пьет пиво, — сказала она. — Что ты стоишь как столб? Не слышал графа? И мне тоже пинту «Ухмельного». Как оригинально! Это нечто НОВЕНЬКОЕ.

Те гости, которые точно знали, на какой стороне их бутерброда намазан паштет, быстренько сориентировались в ситуации.

— Конечно! Великолепная идея! Мне тоже пинту «Ухмельного».

— У-у! Чудненько! «Ухмельного» мне!

— Всем «Ухмельного»!

— ВЫ ЧТО, НЕ ВИДИТЕ? ОН ЖЕ ПОЛНЫЙ ИДИ…

— ЗАКРОЙ РОТ!

Ваймс, пересчитывая гиппопотамов, осторожно пересек Бронзовый мост. В конце моста стояла девятая фигура. Прислонившись к парапету, она что-то бормотала себе под нос — что-то неразборчивое, но весьма безвредное, насколько это было известно Ваймсу. Легкий ветерок принес Запах, с которым не могли соревноваться даже ароматы Анка. Человека неопытного этот Запах недвусмысленно предупреждал: то, что вы сейчас увидите и учуете, лучше бы вам никогда не видеть и не чуять.

— …Разрази их гром, разрази вас, говорю, стоять всем, тянуть конец! Десница тысячелетия и моллюск! А я говорил, говорил! Суньтесь — и…

— Добрый вечер, Рон, — поприветствовал Ваймс, даже не повернув головы.

Старикашка Рон засеменил за командором.

— Разрази их гром, меня того, а я чего?…

— Бывает, Рон, — миролюбиво откликнулся Ваймс.

— …И моллюск… разрази вас гром, говорю я, хлеб на масло, а не масло на хлеб! Королева Молли передает: ходи да оглядывайся, господин.

— Что-что?

— …Вертухай его тудысь! — невинно сообщил Старикашка Рон. — Отштанить бы их, раз они меня сюда! Видел бы ты их хорька!

И, подметая лохмотьями мостовую, попрошайка ускакал в туман, вслед за своей верной дворнягой.

В комнате прислуги стояло светопреставление.

— Чего-чего? Еще «Ухмельного»? — изумился дворецкий.

— Ага! Сто четыре пинты! — подтвердил слуга.

Дворецкий пожал плечами.

— Гарри, Сид, Роб, Джеффри… по два подноса в лапы и двойную ходку в «Королевскую Голову»! И быстро! Одна нога здесь, другая там! Интересно, что еще он выкинет?

— Ну, вроде бы затеивалось чтение стихов, но тут ОН начал шутить…

— Что, рассказывать анекдоты?

— Гм, не совсем.