Лунатизм Розали усиливался, и это стало серьёзной проблемой. Приступы случались всё чаще, но даже врачи не могли понять их причину.

Гилхельм слышал, как шепчутся монахини, проходя мимо, но старался не обращать на них внимания.

— Ты слышала про статую Девы Марии? Её только недавно установили, она была совсем новой. Я слышала, её разбили…

— Статуя Девы Марии?

Голоса стали тише. Гилхельм вышел из своего укрытия и вернулся в хижину мистера Андервуда.

Монахини всё ещё не знали, что в монастыре Розы скрывается вампир. Сестра Клаудия и мистер Андервуд хранили секрет Гилхельма, но юный вампир не находил себе места.

Раз в неделю Гилхельм навещал Розали, словно по договорённости. Обычно он приходил, когда она была одна.

Как хищник, охотящийся на добычу.

И он пил кровь, не обращая внимания на крики, плач и безрезультатные попытки оттолкнуть его. Однажды его едва не застукала девочка по имени Бетти, но ему удалось улизнуть незамеченным.

Монахини монастыря Розы ни о чём не догадывались. Лишь маленькая Бетти всё повторяла, что в монастыре скрывается вампир, но она была единственной, кто об этом говорил, так что ей никто не верил.

Иногда Розали роняла или ломала священные реликвии рядом с приютом. И каждый раз, когда это случалось, появлялся Гилхельм, выпивал немного её крови и снова исчезал.

Розали перестала приходить на встречи с Гилхельмом. Казалось, она и думать забыла о том, чтобы покинуть монастырь Розы. Девочка словно позабыла своего друга-вампира. Встречая его днём, она его даже не узнавала.

По просьбе Гилхельма мистер Андервуд отправил два письма.

Прошёл месяц, за ним другой, на смену осени пришла зима, но даже после её окончания из Агентства Казни так и не было никаких вестей.

На всякий случай Гилхельм попросил написать и отправить ещё одно письмо.

Но новостей по-прежднему не было.

С каждым днём приступы Розали становились серьёзнее. Её уже невозможно было убедить покинуть монастырь. Но самым большим унижением для Гилхельма была необходимость пить её кровь.

Когда голод становился нестерпимым, Гилхельм дожидался, когда Розали останется одна. Но каждый раз, когда удавалось выпить хоть несколько капель и притупить голод, его терзало горькое чувство вины.

Розали плакла, кричала, пыталась оттолкнуть Гилхельма или ударить его. Каждый раз ему приходилось переступать через себя. Он проклинал себя за то, что родился вампиром. Когда приходило время снова пить кровь, голод сводил его с ума и порождал ещё больше ненависти к себе.

Поначалу он пытался перетерпеть голод, и иногда ему это даже удавалось. Но монастырь, полный монахинь, был словно накрытый стол, приглашающий отпировать как следует.

Гилхельм проводил много времени в хижине мистера Андервуда в надежде, что здесь ему будет легче справиться с собой. Однако всё чаще он приходил в себя и обнаруживал, что уже кусает шею Розали. В такие моменты он забывал об осторожности, и Бетти уже дважды застукала его.

Бетти весь день крутилась вокруг Розали, словно пытаясь защитить её в одиночку, ведь взрослые ей не верили. Гилхельм был рад, что у Розали появился такой верный друг, но в то же время злился, что она постоянно мешала ему пить кровь.

Он всё ждал, что за ними придёт кто-нибудь из Агентства Казни.

Возможно ли, что они всё ещё не получили письма?

Так или иначе, никто не пришёл.

Он отчаянно надеялся, вдруг кто-нибудь из рода Сонаамор выжил и совсем скоро придёт за ним. Но от рода Сонаамор тоже не было вестей. Страх, что в тот день все они погибли, крепчал.

— Тогда просто выпей мою кровь или кровь сестры Клаудии.

— Не сработает.

Гилхельм сидел в углу комнаты, поджав ноги и уткнувшись головой в колени.

— Почему?

— Это невозможно.

— Объясни, почему ты так в этом уверен?

— Я просто это знаю.

— Я слышал, что смена хозяина возможна.

— Но я не могу.

— Почему? — не унимался мистер Андервуд.

— Я не знаю подробностей, но это как-то связано с Лондонским Договором.

Мистер Андервуд промолчал.

Розали забыла, что когда-то думала об уходе из монастыря. Гилхельм подумывал о том, чтобы забрать её силой, но он не мог себе представить, как вести её, плачущую и сопротивляющуюся, по улицам до самого Абердина. Однако когда голод давал о себе знать, Гилхельм набрасывался на неё, как одержимый.

Статуи, установленные в приюте, постоянно оказывались разбиты, и слухи об этом постепенно распространялись. Дети были напуганы, и даже верные слуги Божьи испытывали страх, не понимая, почему каждый раз, когда устанавливали новую статую, она вскоре разбивалась. Разговоров об этом стало так много, что их уже нельзя было считать просто слухами.

Однажды утром одна монахиня проснулась пораньше и обнаружила Розали, спящую босиком перед разбитой статуей Девы Марии. О её лунатизме стало известно и воспитанникам приюта.

Монахинь беспокоило, что тревожные симптомы болезни Розали усиливались ночью, хотя внешне она казалась совершенно здоровой. Кто-то даже предложил вызвать экзорциста. Поводом послужили слова монахини, обнаружившей Розали возле разбитой статуи.

— Она одержима призраком?

Подобные мысли нередко возникают у религиозных людей. Однако экзорцист, что посетил монастырь Розы и беседовал с Розали на протяжении часа, лишь покачал головой.

— Она не одержима.

— Но во сне у неё бывают припадки… А иногда она разбивает статуи, установленные в приюте.

— Не знаю, зачем она разбивает статуи, но это точно не призрак. — Экзорцист собрал свои вещи. — Моя догадка довольно смелая, но я думаю, что это психическое заболевание… Лучше обратитесь к врачу.

Священник-экзорцист попрощался, заверив, что дело не имеет отношения к Ватикану, и ушёл. Монахини с тревогой вздохнули. 

Гилхельм видел лишь его спину издалека. Его сердце сжалось, когда он понял, что Розали приняли за одержимую.

Бетти была единственной, кто не сдавался и настаивал на своём.

— Это вампир, я его видела! Он прячется в монастыре!

К счастью для Гилхельма, взрослые и на этот раз отнеслись к словам Бетти как к фантазии одинокой девочки-сироты.

На следующий день после визита экзорциста погода выдалась необыкновенно ясной. Монахини, привыкшие к жизни в Англии, где больше половины дней в году небо затянуто тучами, вывели детей на прогулку. Греясь на солнышке, дети выглядели счастливыми.

Розали тоже казалась довольной. Она смеялась, болтала и шутила с Бетти и, казалось, ни о чём не волновалась.

Гилхельм наблюдал, как дети выстроились в две шеренги и пошли за монахиней. Скрываясь в тенях, он вернулся к хижине мистера Андервуда, но внутрь заходить не стал. Вместо этого он опустился на корточки, прислонившись спиной к стене монастыря Розы.

Подняв глаза, он увидел, что в залитом солнцем огороде пышно разрослись растения. Но почва под ними едва ли выглядела влажной. Мистер Андервуд полил огород на рассвете, но из-за яркого солнца земля высохла раньше обычного. Он вспомнил, как Розали под ярким солнцем смеялась и болтала с Бетти. 

И тут кто-то прошептал, словно змей-искуситель:

— Розали счастлива и без тебя.

Гилхельм не знал, кто это сказал, но был полностью согласен. Разве мог он навсегда остаться в монастыре? Нет, ни за что. Его задача — покинуть монастырь Розы и узнать, что же случилось.

— Её словам можно верить? 

Полуденное солнце освещало монастырь Розы, отчего кирпичи выглядели насыщенно-красными, а не тускло-бордовыми, как обычно. И это заставило Гилхельма испытать странное искушение, ведь красный цвет кирпичей так напоминал алую кровь и пробуждал голод.

Голос заговорил снова:

— Посмотри, какой здоровой она выглядит, когда ты не пьёшь её кровь. Должно быть, Айвз сильно страдал, обеспечивая кровью сразу четырнадцать вампиров. А что же ты? Хочешь обречь её на страдания только ради собственных эгоистичных желаний?

Близился вечер, и тени становились длиннее.

— Нет.

— Долго ли ты протянешь в таком случае? Все вампиры Сонаамор мертвы. Никто за тобой не придёт. Какое значение теперь имеет Лондонский Договор?

— Нет!

Гилхельм зажал уши обеими руками, но шёпот становился лишь громче. Он подумал, что сходит с ума.

— Она просила тебя остановиться, но ты продолжал пить её кровь. Из-за тебя у неё анемия. Ты нападаешь на неё, словно зверь. Что, чёрт возьми, ты такое? Монстр? Да, монстр…

Гилхельм сидел неподвижно, но шёпот в голове не стихал. А когда он поднял голову, мир всё ещё купался в тёплом солнечном свете. Вдалеке слышались молитвы. Дети, ушедшие на прогулку, ещё не вернулись.

По щекам Гилхельма текли слёзы.

Голос, звеневший в его ушах, наконец умолк.

Поднявшись на ноги, Гилхельм зашагал вдоль стены, пока не дошёл до края тени. Всего один шаг — и он окажется под солнцем.

Он с трудом сглотнул, его сердце забилось чаще. Никогда ещё он не выходил на солнце, даже случайно. В роду Сонаамор такой горький опыт имелся лишь у немногих, а именно — у Чикалы, Джионеля и Квинегилса.

Чикала говорил, что это больнее всех страданий, пережитых им прежде. Джионель, описывая пережитое, просто сказал, что больше никогда не хочет сражаться под солнцем. А Квинегилс…

«Эта боль столь невыносима, что я предпочёл бы смерть. Но если потребуется, я готов преодолеть её и сражаться, даже под страхом смерти…»

Гилхельм кивнул.

Глядя на мир, залитый ярким солнечным светом, Гилхельм испытывал настоящий ужас. Страх сковал тело. Казалось, имя Сонаамор совершенно ему не подходило. А может, он вовсе не сын Джереми и Табиты? Может, его просто подобрали?..

Гилхельм опустился на колени там, где тень начинала рассеиваться, и беззвучно заплакал.

После этого он ещё несколько раз пытался выйти на солнце, но каждый раз терпел неудачу из-за недостатка смелости.