Спустившись с башни, Розали вступила в очередную схватку с драконом. Гилхельм, несмотря на совет Чикалы, продолжал ворчать про себя, пока подыгрывал ей.

Он размышлял: «Значит, прямо сейчас мой пульс тоже изменился?» Он много думал об этом, но так и не придумал, как это изменить.

Так или иначе, Гилхельм изо всех сил старался, чтобы развлечь Розали. Частично это произошло из-за слежки Джереми, но Гилхельм и сам чувствовал вину за то, что случайно столкнул Розали с лестницы. Именно из-за этого он играл с ней.

Он не притронулся к поделкам, которые с таким усердием мастерила Розали, и они остались целыми.

Они вместе играли в метание шеста.

Шахматная доска ни разу не перевернулась во время игры.

Но спустя неделю чувство вины притупилось, и Гилхельм всё более отчётливо испытывал раздражение.

Розали со смехом открывала все двери и бегала по комнатам и коридорам, чтобы спрятаться от воображаемого дракона. Она ни на миг не замолкала, даже во время обеда. Однако её манеры при этом оставались превосходными. Гилхельм был поражён, как Розали удаётся так много говорить, сохраняя при этом безупречный вид.

Темой её сегодняшнего разговора стало песочное печенье и торт «Данди». Она плотно пообедала, но в животе каким-то образом осталось место и для десерта. Она нахваливала повара после каждой съеденной ложки. Говорила, что это самое вкусное печенье, какое ей доводилось есть, что фрукты и орехи в торте превосходны, и прочие вещи, которые казались Гилхельму совершенно бессмысленными.

А перед этим она точно так же нахваливала курицу с подливкой, фантастические жареные грибы и сельдь, используя при этом всевозможные причудливые прилагательные, которые делали пухлощёкого повара бесконечно счастливыми.

Гилхельма всё это раздражало. Его раздражало стоять в стороне и ждать, пока Розали поест, но была и другая причина.

В обычной ситуации он мог бы спокойно дождаться, пока Розали поест, даже не задумываясь об этом. В конце концов, здоровье хозяев всегда имело для вампиров первостепенное значение.

Еда, которую подавали Розали, всегда была полезной, и она ела её без капризов, потому что Люк с детства приучал её к овощам. Однако каждый день, наблюдая за тем, как Розали ест, Гилхельм испытывал необъяснимое раздражение.

На самом деле Розали даже выглядела милой, когда набивала рот едой. Глядя на неё, Люк всегда суетился, а Джереми радовался, что девочка ест за двоих. Её ручки и ножки были пухлыми, щёки — румяными, а глаза горели любопытством. Волосы, аккуратно заплетённые с двух сторон, были заслугой Люка. Конечно, из-за слишком активных игр к вечеру у неё на голове будет беспорядок, но если бы она смогла хоть пару минут посидеть смирно, вполне сошла бы за юную леди.

Квинегилс сам рассказал Розали о том, насколько она важна. Этот вампир строго относился к иерархии. Айвз не мог выходить из своей комнаты из-за слабого здоровья, поэтому Квинегилс рассказал Розали о том, как ведут себя аристократы.

Он постоянно напоминал, как пользоваться вилкой, ножом и салфетками. Он был убеждён, что представители других семей не должны смотреть на неё свысока, и что манеры, поведение и язык людей из высшего общества — великое наследие Англии, и о них нельзя забывать.

Розали без возражений следовала всем правилам, поэтому выросла такой очаровательной, что трудно было поверить, что на свете может существовать  такой милый ангелок.

Иногда она подшучивала над другими, но всё же сохраняла детскую невинность, ведь всё детство была окружена теплом и заботой. И одним из главных источников тепла для неё был Люк.

Если Люк был неподалёку, он всегда приходил, чтобы посмотреть, как Розали ест. (Сегодня он отсутствовал, потому что ушёл по делам в город).

От мысли о том, с каким нелепым восторгом Люк обычно смотрит на Розали, Гилхельму стало ещё хуже.

— Почему ты так на меня смотришь? Тоже хочешь поесть?

— Я не такой обжора, как ты.

— А, ну да, вампиры ведь не могут есть человеческую еду, — пробормотала Розали, не выпуская вилку изо рта. — Хотя я не понимаю, почему…

Похоже, Розали снова заинтересовалась этим вопросом. Гилхельма же это совершенно не волновало.

Так или иначе, в тот день он чувствовал себя особенно раздражённым, наблюдая, как Розали ест. После обеда они вместе играли дома. Гилхельм ненавидел играть в доме даже больше, чем на улице, но изо всех сил старался подыгрывать ей.

Однако сегодня с ним происходило что-то странное. Гилхельм никак не мог понять, в чём дело. Возможно, он слишком впечатлился словами Чикалы о пульсе, но по какой-то причине его сердце билось гораздо чаще, чем обычно.

После нескольких минут игры Гилхельм заметил, что его взгляд сегодня особенно сосредоточен на руках и шее Розали. На мгновение её рубиново-красные глаза показались ему очень красивыми (хотя он сразу выбросил эту мысль из головы). И тут на него нахлынуло странное ощущение — необъяснимый голод, какого он никогда прежде не испытывал.

В этот момент Розали взяла шахматную доску.

— Ай! — вскрикнула она, когда доска выскользнула у неё из рук и упала на пол. Сбоку на шахматной доске был острый край, об который она и поцарапалась.

Розали сунула в рот указательный палец — на нём была небольшая царапина.

Увидев каплю крови на пальце Розали, Гилхельм резко впал в ступор. Им словно овладел сильный, неконтролируемый голод. Он поглотил его полностью.

Гилхельм не мог точно описать это чувство, потому что не мог вспомнить, что именно тогда произошло. Он чувствовал, будто его тело падает в пропасть, в ушах звенела гулкая тишина, а глаза как будто горели. Его впервые охватил подобный жар.

Когда Гилхельм пришёл в себя, он уже кусал шею Розали, кричащей и сопротивляющейся. Первым, что он почувствовал, была восхитительная свежая жидкость, стекающая по горлу.

Первое правило в замке: нельзя причинять вред дочери главы семьи. Это правило сразу же прозвучало в голове Гилхельма — приказ, который он так часто слышал. Но жажда оказалась настолько сильной, что он не мог остановиться. Кровь, текущая по глубоко впившимся клыкам, на вкус была невероятно сладкой. Она словно охлаждала его разгорячённое тело, разливаясь внутри освежающей весенней прохладой. Это было так приятно, что он словно таял.

Розали боролась, но она была не так уж сильна. Гилхельм поймал её руку, мешающую наслаждаться, и опустил её вниз, глубже вонзая клыки в шею, чтобы получить ещё больше крови. 

В этот  момент  дверь распахнулась. Гилхельм не посмотрел, кто зашёл. Более того, он даже не заметил, как кто-то схватил его.

Разочарование, которое он испытал в тот момент, казалось невыносимым. Впервые в жизни он так лихорадочно утолял жажду и наслаждался вкусом крови, льющейся по горлу, и был невероятно зол, что кто-то отвлекал его.

Но на смену раздражению пришло другое чувство. Гилхельм испугался, что может умереть. Никогда в жизни он не испытывал подобного страха.

Казалось, в тот момент все его чувства обострились до предела. Ни одна раса не способна так быстро реагировать на чужое намерения убивать, как вампиры. Никто не произнёс ни слова, но Гилхельм отчётливо понимал: он погибнет, если сейчас же не отпустит Розали.

В тот момент он сам не до конца понимал, что им движет, но всё же оторвал рот от шеи Розали. Его лицо тут же пронзила острая боль, и он упал на пол.

— Джереми! — раздался крик Люка.

Только встав на ноги, Гилхельм наконец понял, что только что произошло. Он посмотрел в глаза отцу, а затем перевёл взгляд на его поднятую руку — руку, которая мгновение назад его ударила.

Джереми нередко смотрел на сына с неодобрением, упрёком или строгостью, но в тот день его взгляд был другим — таким холодным и устрашающим, что вмиг заглушил голод, раздражение и гнев, которые охватили Гилхельма мгновение назад. Словно это был не Джереми, а какой-то другой вампир.

Джереми тут же отвёл взгляд от Гилхельма и подбежал к Розали. Кровь сочилась из раны на её шее — она окрасила её рыжие волосы в ещё более яркий красный цвет. Тело Розали обмякло, она была без сознания.

Люк так дрожал что боялся прикоснуться к Розали, поэтому Джереми поднял её на руки. Вдвоем они быстро вышли из комнаты, забрав девочку с собой.

Оставшись в одиночестве, Гилхельм заплакал, но не из-за того, что наделал, а из-за короткого взгляда Джереми. Он вытирал слёзы руками, но никак не мог справиться с нахлынувшими эмоциями.

Реакция Джереми беспокоила его куда больше, чем истекающая кровью Розали. И вовсе не потому, что его щека до сих пор болела после удара. Хладнокровный взгляд Джереми сделал сердце его сына бесконечно холодным.