Ещё до того, как переломился Даскфордж — его клинок Рассвета, — Эйтри ковал новый меч.

Он выковал его из чистейшего истинного серебра и нарёк «Меридианом», то бишь Полднем.

«Клинок, рассекающий и плавящий любые чары».

Воплотить задуманное в металле… Зная ни с чем не сравнимый восторг этого мига, Эйтри отдавал кузнечному делу всю свою жизнь. Не жалея ни времени, ни сил.

И когда ученик впервые увидел плод этих трудов, его переполнило благоговение:

— Это же… просто невероятно.

Стоявший рядом гном тоже потрясённо покачал головой:

— Махал молотом словно безумный, и гляди-ка…

Оружие, испепелявшее любые заклятия без малейшей помощи сторонней магии. Солнечный свет в зените, перед которым ничто не устоит и всё обратится в прах — вот какой смысл был вложен в этот клинок.

И всё же Эйтри переплавил его. Точно так же, как поступил до этого с мечом по имени Твайлайт — Закат.

— Учитель, но почему?! — растерялся подмастерье.

«За Рассветом явился Закат».

Их постигла та же участь. С чего бы этому клинку стать исключением?

Эйтри не знал отдыха. Вслед за Полднем пришла Ночь. И имя тому мечу было Миднайт — Полночь.

Клинок словно вобрал в себя саму бархатную черноту Тёмного золота. Даже ювелир-фрогг, наблюдавший за работой со стороны, не сдержал восхищения:

— Ты позаботился даже об изяществе формы? — спросил он.

Эйтри лишь молча кивнул. Меч походил на подлинное произведение искусства: плавный, хищный изгиб лезвия заметно отличал его от всего, что кузнец создавал прежде.

В него была заложена непреклонная Воля рассечь всё, что встанет на пути.

«Клинок, срубающий даже след от прошлого удара».

Стоило лишь поднести к лезвию кусок свиной кожи — даже не замахиваясь, — как сталь с едва слышным шелестом рассекала её надвое. Это превосходило понятие исключительной остроты — скорее напоминало оружие демона.

— Да это не шедевр, а настоящий демонический клинок, — пробормотал гном Арган.

— Разве что я скую проклятый клинок… — пробормотал себе под нос Эйтри, словно и не слыша чужих слов.

Несколько дней кряду он трудился не покладая рук, совершенно забыв о человеческой жизни, лишь бы выковать это оружие.

А затем переплавил и Полночь.

Вскоре после этого Эйтри увидел сон. Впервые за долгое время он спал беспробудно и глубоко.

ДЗЯНГ!..

Ему снилось, как с сухим треском ломается Даскфордж, и обломок клинка вонзается Энкриду прямо в горло.

«Вот и всё, на что хватило твоего меча», — прозвучал глухой голос из тьмы.

«И здесь же лежит твой собственный предел».

Голос раз за разом подталкивал к отчаянию, порождая безошибочное предчувствие: пусть увиденное и не было чистой правдой, но и полной ложью его назвать нельзя.

И посреди всех этих картин и ощущений Эйтри зацепился лишь за одно обстоятельство.

«Как именно он сломался?»

Не хватило прочности? Или дело в чём-то ином? Каким был бой? Чем владел противник?

Жажда ответов вскипела в груди. Следом накатила неудержимая тяга к созиданию, заставив сердце бешено колотиться.

Проснувшись, Эйтри осознал: он всё ещё не был удовлетворён. Он и сам толком не понимал, почему уничтожил прежние мечи, но руки опередили мысли — озарение пришло только теперь.

«Рассвет был лишь началом».

Первый клинок, рождённый в тот миг, когда он только постиг и освоил искусство создания Именного оружия.

Поднявшись на ноги, Эйтри подавил искушение немедленно схватиться за молот.

Вместо этого он целыми днями только ел и пил, напоминая воина перед решающей битвой. Ел, пил, насыщался и отдыхал. Крепко спал, а поутру выходил на пробежку. Несколько месяцев подряд тянулись дни, пугающе похожие один на другой. Он вёл себя как солдат, закаляющий плоть, не растрачивая творческий порыв, а сжимая его внутри до предела.

И вот Энкрид вернулся.

— Я сломал меч, — бросил он с такой непринуждённостью, будто речь шла о дешёвой деревянной вилке.

Прошлые воспоминания унеслись вдаль бурным потоком.

Эйтри разомкнул губы:

— Имя новому клинку — «Сегодня».

Не Рассвет, не Полдень и не Ночь. Он вместит в себя день целиком. Вот только это будет день человека, который ни при каких обстоятельствах не опустит рук.

В это название был заложен двойной смысл.

«Сегодня или сейчас».

На языке эльфов — Нонк.

«Меч того, кто всегда выкладывается без остатка и никогда не сдаётся».

Всё было готово ещё до возвращения Энкрида. Вернись тот хоть через несколько лет, Эйтри так и проживал бы каждый день заново, дожидаясь этого мига.

В новых редких металлах нужды не было. Этому воину лучше всего подходила самая чистая сталь среди всего Истинного железа с копей Валери. Он давно запасся ею, переплавив и закалив бессчётное число раз. Взглянув на заготовку, мастер-гном как-то обронил, что металл уже давно перестал быть обычным железом.

Этот меч Эйтри создавал, ломал, плавил и ковал заново сотни раз в своих мыслях во время ежедневных утренних пробежек.

«Тот, кто отдаёт всего себя настоящему моменту».

Потому и имя ему — Сегодня.

— Хорошо, — кивнул в ответ Энкрид.

Со стороны могло показаться, будто ему вовсе нет до этого дела — настолько безразличен был его тон.

— Ну, тогда за работу, — подытожил Эйтри.

На этом их разговор окончился. С того самого дня кузнец вновь взял в руки молот. За вычетом утренней пробежки, еды и сна, он стучал по наковальне с утра и до глубокой ночи.

***

— Именное оружие сломалось, а вы совершенно спокойны?! — именно это спросил Крайс, когда впервые увидел обломок меча в руках Энкрида.

Ведь это был не тренировочный деревянный меч.

Именное оружие! Клинок, который едва ли увидишь сломанным, пока он остаётся в руках рыцаря. Разве иные воины не хранят свой меч до самой смерти, вкладывая в него частицу собственной души?

Но сам Энкрид держался так, словно ничего особенного не произошло. Потеря Именного оружия стала для него потрясением, но стать поводом остановиться — никогда.

Сам он ни о чём подобном не задумывался, но у тех, кто наблюдал за ним со стороны, такое отношение вызывало множество мыслей.

«Противник оказался слишком силён?»

Это вполне сошло бы за причину.

«Или само Именное оружие подвело?»

И это тоже могло быть правдой.

Если искать причины, причиной станет что угодно. К тому же всё это уже осталось в прошлом. Когда переломился Даскфордж, Энкриду показалось, будто в его теле разом раскрошились все кости, но он выстоял.

И сделал шаг навстречу завтрашнему дню. Вот и всё.

Тот ублюдок, с которым они вновь сошлись перед Скверной, и на сей раз стал непреодолимой стеной. Стеной наяву и стеной в сердце. Обычный человек под таким сокрушительным давлением слёг бы в горячке на несколько дней, но Энкрид оставался невозмутим.

В конце концов, сколько раз Лодочник истязал его душу, заставляя хлебнуть всякого лиха? В сердце остался глубокий след, но пройденный путь был слишком долог и тяжек, чтобы пасовать перед неудачей.

Пусть в ушах без умолку звучали песни о крахе и отчаянии, он отмахнулся от них, как и прежде:

«Пусть не сейчас».

Продолжая идти, ты неизбежно встретишь его вновь. Рано или поздно настигнешь. Пусть даже не сегодня. Энкрид не просто осознал эту истину — он выжег её в собственной плоти.

Подобное отношение, как и раньше, повлияло на весь Орден.

Пел целыми днями бродил с «Убийцей Идолов» в руках, озадаченно бормоча себе под нос:

— Ума не приложу. Правильно ли считать, что нет беды, если клинок сломается? Или надо слепо верить, что он несокрушим?

Терзания Пела отражали мысли многих. В итоге он поделился сомнениями со всеми остальными, и ответы посыпались самые разные:

Синар ушла в город эльфов, и вестей от неё не было, но остальные отвечали на ходу, без лишних раздумий:

Рем заявил, что его топор сломать невозможно, а если он всё-таки сломается — шаманизм его восстановит;

Рагна бросил: раз сломался, можно ведь сковать заново?

Заксен подчеркнул: главное — убить противника, а сломается оружие или нет — неважно.

Темарес, чьим оружием служила собственная кость, ответил так, как мог ответить только драконид:

— Достаточно выдернуть ещё одну кость.

Выходит, ему всё равно, сломается оружие или нет?

— Хотя мои кости сломаться не могут, — добавил он.

Темаресу плохо давались рассуждения в духе «а что, если…». Возможно, именно поэтому происходящее казалось ему ещё забавнее. Когда Руагарне спросила, почему он до сих пор не ушёл, драконид лишь пожал плечами: он и сам толком не знал. Казалось, он пытался разобраться в причинах и логике собственных поступков. При этом он то и дело тихонько посмеивался — и выглядело это довольно странно.

Неизвестность его забавляла? Чужая душа — потёмки, а драконья — и подавно.

— Занятные сомнения, брат-пастух, — произнёс Аудин. — Я бы ответил так: разве не важнее, чтобы шея осталась цела, чем чтобы меч не сломался?

Ответ монаха рассеял сомнения Пела:

— И то верно.

Разве они прошли весь этот путь не ради того, чтобы выжить и добиться того, чего хотели? Сломается клинок или нет — какая, к чертям, разница?!

«Важен лишь я сам».

Важно лишь то, что я делаю. В тот день Пел забился в угол тренировочного плаца и просидел без движения двое суток, погрузившись в размышления. Он что-то вспомнил, докапывался до сути и вновь перемалывал это в мыслях.

Рофорд, глядя на Пела, принялся тренироваться вдвое усерднее прежнего: кто бы там ни был вокруг, но оказаться хуже Пела он не мог себе позволить. Сам же Пел в своё время многому научился, глядя на несгибаемое чувство долга Рофорда. Они неизменно подстёгивали друг друга.

Прибывшая с юга Орелия понятия не имела, как вливаться в коллектив.

Вместо того чтобы забивать голову чужими метаниями, она едва успевала справляться с тренировками, которые назначил ей Энкрид.

«Чудовищная нагрузка…»

К тому же святой воин по имени Аудин учил её искусству владения собственным телом. Полукровка-гигантка, превосходившая её габаритами вдвое, с лёгкостью садилась на прямой шпагат, показывая движение, которое предстояло повторить. От одного лишь взгляда на это захватывало дух:

«Такая огромная…»

И при этом невероятно гибкая. Орелия и здесь день за днём танцевала, рвала и растягивала мышцы.

Забавно было то, что, по её наблюдениям, без дела тут не сидел вообще никто. Буквально: будь то снегопад или ливень, каждый изо дня в день выполнял свою работу. От одной мысли об этом голова шла кругом.

Не прошло и нескольких дней после их возвращения, как повалил густой снег.

Энкрид, как обычно, вышел на плац в урочный час. Невзирая на метель, он улёгся прямо на землю: то жал от груди тяжёлые железные болванки, то набивал пресс, раз за разом роняя себе на живот увесистый булыжник.

Закончив, он поднялся и направился к плацу новобранцев. Догадаться о причинах было трудно, поэтому девушка спросила напрямую. Ответ последовал незамедлительно — на любые вопросы он всегда отвечал прямо и охотно.

— Сэр, это ведь даже не рыцари, а простые солдаты… Зачем вы лично возитесь с их муштрой?

— Потому что это весело.

Коротко и ясно. Рыцарь, сокрушивший демона и заслуживший титул Сразившего Балрога, искренне наслаждался тем, что бегал бок о бок с салажатами и подбадривал их. Впрочем, тем, кто бежал рядом, его слова вряд ли казались поддержкой:

— Бегом!

Они бежали за пределы города и не останавливались весь день напролёт. Разумеется, находились те, кто сдавался и падал пластом на землю.

— Решил остановиться?! А?! Жить надоело?! Совсем с катушек съехал?!

В тот же миг из задних рядов с руганью выскакивала младший рыцарь Клемен по прозвищу Упавшая и щедро отвешивала свалившимся на снег смачные пинки под зад. Энкрид же, глядя на это, лишь монотонно повторял: «Бегом».

— Это что, преисподняя?.. — отчётливо услышала Орелия от бежавшего рядом солдата, когда впервые присоединилась к марш-броску.

— Дезертирую. Я точно сбегу отсюда… — донеслось с другой стороны, где новобранец выражал твёрдую решимость покинуть ряды армии любой ценой.

Помимо этого, она видела и другие отряды, ощущая их мощь.

— Опа, новенькая?

Топорный отряд Рема; мечники, признающие лишь холодную сталь; Святая пехота, почитавшая бога войны и сделавшая рукопашный бой своим главным оружием. А в придачу к ним — конные лучники.

«Пугающе вымуштрованная армия…»

Острый ум Орелии безошибочно подсказал: само существование таких сил станет сдерживающим фактором для всех окрестных городов и государств.

И в действительности всё именно так и работало:

— Торговые города желают войти в состав королевства.

Первыми на поклон приползли вольные Торговые города, славившиеся на весь континент своим непревзойдённым высокомерием. Союз торговцев решил добровольно поступиться статусом самостоятельного государства. Гордецы, которые ни перед кем и никогда не склоняли голов, теперь стояли на коленях, готовые отдать всё, чем владели. Разумеется, за этим шагом крылся холодный расчёт:

«Купцами движет лишь выгода».

Они рассудили, что отказаться от громкого статуса державы и примкнуть к сильному куда выгоднее, ведь в процессе можно урвать солидный куш. Проницательная Орелия легко просчитала скрытые мотивы купцов, сопоставив их с обстановкой на континенте.

По-настоящему её поразило то, что человек по имени Крайс разгадал замысел гостей и ответил отказом:

— В этом нет никакой нужды. Лучше откройте для нас ещё один торговый тракт.

Он не стал ломать устоявшийся порядок. Вместо этого избавил Торговые города от снедавшей их тревоги и предложил взаимовыгодный договор. Само собой, всё это имело смысл лишь потому, что за их спинами несокрушимой скалой стояли Энкрид и Орден Безумцев.

«Чудовища… которые куют армию чудовищ…»

Ей казалось, будто она воочию наблюдает рождение легенды.

«Поезжай и научись хоть чему-нибудь. Судя по тому, что я вижу, брось я против них весь Орден Красного Плаща — мы потерпим поражение», — слова деда эхом отозвались в памяти. Магистр Ордена никогда не ленился учиться новому и всегда предельно трезво оценивал расстановку сил. Старик говорил совершенно искренне: скрытая мощь Ордена Безумцев потрясла его до глубины души. Впрочем, это вовсе не означало приказа шпионить. Если есть чему поучиться — учись. Вот и всё.

«Будь моя воля, я бы и Ингиса отправил, но у него и здесь дел по горло. Так что поезжай ты и перенимай опыт».

Орелия беспрекословно подчинилась воле деда.

И с тех самых пор, если не считать пары завуалированных угроз от эльфийки, дни текли относительно спокойно. Впрочем, угрозы той девицы мало чего стоили: мол, выкинешь глупость — проклянёт ведьма.

«Этот мужчина — мой жених. Положишь на него глаз и попадёшься — зарублю».

Впрочем, в её словах почему-то сквозила клятва не менее твёрдая, чем та, что давал её собственный дед.

И хотя Орелия считала эти дни спокойными, на деле они были чередой непрерывных истязаний. Вот только она ещё не знала главного: всё это было лишь периодом привыкания.

Орелии казалось, что она кое-как вписалась в отряд. И она не ошиблась.

— Ну что, начнём? — обратился к ней однажды утром псих по имени Энкрид, подозвав к себе.

— Что вы имеете в виду?

Время её тренировок и без того выросло в полтора раза по сравнению с домом. Что ещё начинать?!

— Мышцы ведь уже разогрела? — Энкрид поднял клинок. — Со шпионкой Ордена Красного Плаща.

Энкрид подходил к обучению со всей серьёзностью. Первым делом он решил научить её тому, как выбивать почву из-под ног противника и ловить его на замешательстве.

— Какая ещё… шпионка?!

Опешившая Орелия споткнулась о выставленную ногу Энкрида, взлетела в воздух и с грохотом рухнула на землю:

БАХ!

Взлетев на воздух и с шумом шлёпнувшись оземь, она с трудом подняла голову.

— Поднимайся.

Не прошло и двух дней, как Орелия закадычно сдружилась с солдатами, бежавшими по бокам от неё на марш-броске: теперь слова о дезертирстве и преисподней стали понятны ей от первой и до последней буквы.