Эйтри с глубоким восхищением наблюдал, как Энкрид день за днём, круглый год истязает себя тренировками, и слушал его рассказы.

Путь мечника заворожил кузнеца: он проникся его образом жизни и взялся за молот, желая выковать оружие, достойное такого воина.

Порыв родился сам собой, и мастер принялся ковать железо. Каждое утро на рассвете, в назначенный час, он бил по металлу и поддерживал себя в наилучшей форме.

«Мастер обязан быть в наилучшем состоянии…»

Лишь тогда вещь, рождённая его руками, окажется безупречной.

Эйтри установил для себя это железное правило и свято блюл его. Прежде, работая над клинками, он буквально доводил себя до полусмерти, но на этот раз поступил иначе.

Поэтому на одну лишь проковку железа для клинка у него ушло несколько месяцев. Он ковал отборный металл, пока тот не стал таким, как ему хотелось, а затем потратил ещё немало времени, придавая заготовке форму.

Мастер не думал о времени и не торопился закончить работу. Он целиком посвятил себя тому, чтобы сполна прожить каждое наполненное смыслом «сегодня».

— Наставник, сэр Энкрид вернулся, — доложил ученик.

Но даже услышав эту весть, Эйтри ни на миг не сбился с заведённого ритма. Он продолжал делать то, что делал всегда.

«Каждый день одно и то же».

Он не считал удары, однако каждый день опускал молот примерно одинаковое число раз. Так прошли долгие месяцы непрерывной работы.

Лишь тогда клинок обрёл форму, и мастер вложил в него всю свою душу.

Увидь Энкрид работу кузнеца со стороны, он непременно сказал бы, что в металл вошла Воля.

Эйтри ковал клинок, вкладывая в каждый удар своё намерение. Забыв о времени и о себе, он переносил в сталь то, к чему стремился.

— И… это всё? — растерянно моргнул ученик, услышав, что работа завершена.

С виду меч казался до неприличия простым, но мастер знал: достаточно, чтобы истинную цену клинка понял один-единственный человек.

***

Наверное, его ментальный мир принял вид речного берега из-за частых встреч с Лодочником во сне.

Оглядываться не требовалось: под ногами расстилалась галька, а рядом тихо плескалась река. Лёгкая волна перекатывала несколько камешков, унося их, а затем возвращая на место.

Перед Энкридом стоял… как бы это назвать? Воплощение меча?

На него смотрел клинок, который Эйтри выковал, взяв собственную душу за молот, а тело — за наковальню.

Синие глаза, чёрные волосы, а на нём — лишь тонкая чёрная ворсистая туника с распахнутым воротом, обнажавшим рельефные грудные мышцы. Неужели ткань и впрямь была такой твёрдой — как камень или металл, — или это лишь игра воображения? От плеч назад ниспадал лёгкий плащ.

Когда светло-зелёный плащ окутал фигуру мужчины, похожего на него как две капли воды, тот наконец заговорил:

— Рад встрече.

Энкрид молча изучал собеседника.

Безупречная чистота. Нетронутое белое снежное поле — вот какие образы приходили на ум.

«В какой цвет его ни окрась…»

Он примет этот цвет без остатка. Точь-в-точь новорождённый младенец.

«И ведь чистая правда».

Лезвие было заточено, но ещё ни разу ничего не рассекло.

Имя этому клинку было «Сегодня» — Именное оружие, созвучное Воле самого Энкрида.

— Что ты будешь рубить? — снова прозвучал вопрос.

Пока мужчина говорил, ворсистая ткань на его теле превратилась в клинок — тонкий и узкий. Даже на вид его острота с лёгкостью затмевала свирепость «Ночной прогулки». Казалось, стоит ему рвануть с места — и он обгонит кого угодно.

Энкрид даже шага не сделал навстречу, но от одного лишь напора, источаемого клинком, на его щеке проступила тонкая царапина.

— Или предпочтёшь крушить?

Фигура изменилась вместе со словами. Таков был ментальный мир: стоило попытаться уловить перемену, как перед глазами уже представал результат.

Острота клинка исчезла без следа, а на его месте вырос исполин, способный посмотреть сверху вниз даже на Аудина. Ворсистая ткань теперь напоминала цельный слиток Тёмного золота: стала толще и твёрже.

— Или загнать врага в угол, заперев так, чтобы он и шелохнуться не посмел?

Новые слова — и новая перемена: ворсистая одежда обратилась решёткой, окружившей всё вокруг, а среди прутьев проступил узор в виде всевидящего ока, словно оценивавшего всё сущее.

— А можно жить так, как течёт река…

Мужчина мягко улыбнулся, и решётка обернулась податливым мягким пухом: даже удар великана булавой утонул бы в нём, не причинив вреда.

— По правде говоря, я вовсе не меч и вообще ничто. Просто кусок железа. Безобидная железка…

С этими словами мужчина в ворсистой тунике слегка сгорбился и стал казаться крошечным и неприметным.

В конце концов, этот облик в ментальном мире и был отражением подлинной сущности меча. Под неприметной сгорбленной оболочкой наверняка скрывался меч с остро заточенным клинком. Энкрид это чувствовал.

Стремительный и резкий, тяжёлый и разрушительный, выверенный и несгибаемый, плавно текучий, обманывающий снова и снова…

«Сегодня…»

Вот как нарекли этот меч.

Но почему кузнец дал ему такое имя? Что значило это слово?

«Конец дня».

Завершение прожитого отрезка времени — а значит, это лезвие служило границей каждого дня.

«День, способный стать чем угодно».

Кто-то растратит сегодняшнее «сейчас» впустую. Кому-то выпадет день, полный небывалых тягот. А для кого-то он станет самым счастливым днём во всей жизни.

Большинство же просто проживёт этот день так же, как вчерашний.

Постигнув суть имени, Энкрид понял, на что способен этот меч.

Он шагнул назад, покидая глубины разума. Сталь больше не дрожала: прямое лезвие наслаждалось тишиной. И это было правильно. Стоит пожелать — и клинок отзовётся на любое веление хозяина.

— Да, и я рад встрече, — сорвалось с губ Энкрида.

Энкрид ответил на прозвучавшее приветствие. В кузнице, кроме него, были ещё двое, но никто из них не шевелил губами. Значит, слова произнёс сам клинок.

Простой и недвусмысленный вывод.

По крайней мере, так всё выглядело со стороны для Эстер. Для неё встреча Энкрида со своим Именным оружием не казалась чем-то из ряда вон выходящим: мечник взял клинок в ладонь и вдруг ни с того ни с сего произнёс слова приветствия.

Она была ведьмой, повелевавшей заклинаниями, и знала: перед ней не магический меч.

— Это эго-меч? — полюбопытствовала она.

Порой искусные кузнецы, работая с зачарованными металлами, умудрялись вдохнуть в оружие подобие разума: одни клинки отзывались дрожью на приближение враждебного умысла, другие помогали нащупать дорогу в глухой чаще, куда не проникали лучи солнца.

Как правило, если меч сам заговаривал, в нём таился отголосок чужого сознания; поэтому большинство эго-мечей были скорее проклятым оружием.

— Нет, — покачал головой Эйтри.

Эйтри лучше других знал собственное творение. Он тщательно выковал клинок и сделал так, чтобы тот откликался на Волю хозяина в любой форме. Ради этого он не стал смешивать мифрил с Тёмным золотом, а раздобыл Истинное железо высшей пробы.

Собственного разума у меча не было. А то, что они заговорили друг с другом, объяснялось глубоким духовным созвучием.

Эстер молча наблюдала: зрелище и впрямь было занятным.

Энкрид опустил клинок и перевёл взгляд на руки Эйтри: как и у любого кузнеца, обе руки мастера были покрыты следами ран. Как бы Эйтри ни говорил, в его голосе не чувствовалось ни уверенности, ни непоколебимой убеждённости. Мастер, создающий вещи, — не художник.

Он просто выковал меч, лучше всего подходивший тому, кто будет им пользоваться.

— Я забираю его, — произнёс Энкрид.

— А ножны я сладил из Тёмного золота, что прислала госпожа Чёрный Цветок, и нитей, присланных из Кирхайса, — столь же буднично добавил Эйтри.

— Превосходная работа, — одобрила Эстер.

Она-то опасалась, что кузнец попросту не воспользовался металлом, который она с таким трудом создала, сплавив мифрил с Тёмным золотом и скрепив их заклинаниями.

Ножны были тёмно-зелёными — столь густого, глубокого оттенка, что мягкий изумрудный отлив проступал на них лишь под прямыми лучами солнца.

Энкрид вложил меч в ножны.

Щёлк.

От того, как точно клинок сел в ножны, по спине пробежали приятные мурашки.

Даже не считая его Именным оружием, по мастерству ковки и качеству отделки этот меч заслуживал звания шедевра среди шедевров.

«Эйтри…»

Энкрид не уставал поражаться мастерству старика: не произнеся ни единой строчки заклинаний, кузнец сотворил клинок, ничуть не уступавший магическому оружию.

Без Уске этим Именным оружием было бы просто невозможно пользоваться.

«Меч, рождённый исключительно ради Воли…»

Именно таким и было «Сегодня». Никакой магии, никаких заклятий — клинок, созданный лишь для того, чтобы принимать, вмещать и направлять Волю: лезвие, гарда, рукоять — каждая черта кричала об этом.

Одного короткого прикосновения хватило, чтобы ощутить главное отличие от любого другого оружия:

«Он без конца пьёт Волю…»

Клинок стал продолжением его самого: он жадно поглощал всю Волю, которую Энкрид в него вливал, словно откликаясь на Уске внутри хозяина.

***

— Это он? Новый меч?

Стоило Энкриду вернуться на тренировочный плац, как Рем и остальные тут же проявили к клинку живой интерес. И неудивительно: бывший солдат низшего класса, когда-то зажмуривавший глаза перед летящими стрелами и клинками, теперь стоял во главе ордена, превосходя каждого из них в силе.

Они и прежде знали, что его внутренняя стать отличается от обычных людей, но теперь перемены стали слишком явными.

Внимание к обновке было более чем понятно.

— Он самый, — отозвался Энкрид и обнажил клинок.

В стали не чувствовалось хищной ярости «Ночной прогулки», не было в ней и невесомой лёгкости «Пенны».

— Ну что, проверим в деле? — первым шагнул вперёд Рем.

Варвар вскинул топор, и Энкрид поднял меч навстречу.

Рефлекторно сбив носком сапога направление выпада, Энкрид нанёс сметающий удар, но Рем молниеносно раскусил уловку и перенаправил топор. По сравнению с недавней сечей это была лёгкая разминка, но для наблюдавших со стороны этот обмен ударами стоил десятка уроков.

— М-да… выходит, он срывает финты одной лишь скоростью реакции, — пробормотала Клемен, а стоявшая рядом Орелия добавила:

— Он заранее чует обманку и выбрасывает топор на опережение.

Что бы ни толковали зрители, самому Энкриду привыкать к новому оружию не требовалось:

«Будто я держал этот меч с самого рождения…»

Он ощущался так, словно мечник разил им всю свою сознательную жизнь.

Настолько клинок сросся с ладонью. И это при том, что всё — начиная от кожаной оплётки рукояти и заканчивая балансом — было совершенно иным.

Если «Ночная прогулка» бунтовала в руке, точно демонический клинок, то «Сегодня» ощущалось продолжением собственного тела.

— Эй, да он какой-то странный! — крутанув топор по горизонтали, прищурился Рем.

Чутьё степного шамана было острым как никогда: варвар ощутил, что Именное оружие командира разительно отличается от всего, с чем они сталкивались прежде.

И стоявшему поодаль Заксену это тоже не укрылось.

Едва Рем отступил на шаг, завершая стычку, как из рукава ассасина метнулись несколько искр.

Только что ладони были пусты — и вдруг три метательных ножа устремились в грудь, живот и бедро Энкрида.

Три ножа летели с разной скоростью и задержкой по времени: один мчал к груди по прямой, второй заходил к бедру по дуге, а летевший со средней скоростью целил в живот.

Ускорить ток мыслей, расширить границы восприятия. Тонко сплетённая сеть обострённых чувств перехватила летящую сталь, и Энкрид вскинул меч, отбивая ножи:

Дзынь-дзынь-дзынь!

— Вот же гад! Хоть бы предупредил! — проворчал Рем в сторону ассасина.

Заксен и прежде умел двигаться бесшумно, а после недавней муштры стал совсем невыносим: бил без малейшего шороха и без единого предвестника. Нынешний бросок метательных ножей нёс в себе ровно ту же повадку.

Энкрид пропустил ворчание Рема мимо ушей — отвечать было некогда. В миг, когда «Сегодня» отбило три клинка, меч плотно лёг в ладонь и стал таким лёгким, будто Энкрид держал тонкую веточку.

Клинок жадно вбирал в себя Волю, и стоило свойствам Воли внутри тела измениться, как изменилась и сама сталь.

Лёгкий — значит, быстрый.

Бросив ножи, Заксен уже возник за спиной, обрушивая кинжал сверху вниз. Перехватить такое движение было не под силу большинству рыцарей, но Энкрид развернулся на левой стопе на пол-оборота и встретил выпад клинком:

Тюк.

Лезвия едва коснулись друг друга, но кинжал отбросил «Сегодня» в сторону и, изменив траекторию, пошёл вниз сбоку.

«Плавный меч…»

Заксен скрестил стремительный выпад с плавным уводом, приспособив связку для атаки. Неужто припасённый козырь?

Энкрид разгадал приём, поэтому парировать его было нетрудно: Воля вновь изменила свойства, выстраиваясь в безупречно прямую линию.

Клинок двигался так, словно всё происходящее было заранее просчитано до мелочей.

Меч выстроил клеть из лезвий. Развитие техники «Тушение искр» — «Клеть клинков». Если «Тушение искр» обрубало атаку в зародыше, то «Клеть клинков» запирала уже начавшийся выпад со всех сторон, сжимая кольцо.

Заксен взял по кинжалу в каждую руку и закружился на месте волчком: вслед за его вращением полетели десятки стальных лезвий.

Энкрид один за другим сбил все клинки, вогнав их в настил плаца.

— Хм… — ассасин глухо выдохнул и отскочил назад.

И тут же сзади навалились «Любовь и Милосердие» Аудина.

Шаг монаха был столь же бесшумен, как у Заксена, но полон сокрушительного веса — словно оползень сорвался со склона, обрушивая тонны земли в спину.

«Сегодня» вновь преобразилось.

Сталь налилась свинцовой тяжестью, и к ней примешалась разрушительная Волна:

З-з-з-зынь…

Лезвие запело на высокой ноте и с размаху встретило надвигающиеся латные кулаки. В простейшем горизонтальном рассечении чудилась мощь, способная расколоть горный хребет надвое.

Но прежде чем клинок врезался в перчатки, Аудин резко отпрянул назад: инстинкт не подвёл монаха — он понял, что лобовой размен выйдет ему боком.

На этом Аудин завершил свою атаку, и в ту же секунду Рагна выхватил «Восход» и рубанул Энкрида по голове.

ФУ-У-УХ!

Объятый жаром клинок рассёк надвое фигуру командира, но та растаяла миражом: остаточный образ, рождённый мгновенным движением ног.

И сквозь этот тающий след остриё меча укололо Рагну прямо в лоб.

Рагна успел подставить плоскость «Восхода»:

ДЗЯНГ!

Звон удара весело разнёсся по округе. Одновременно с блоком Рагна перехватил «Восход» обратным хватом, вытянул руку и крутанул клинок по дуге. Даже приём, больше походивший на акробатический трюк, в его руках выглядел иначе: он менял хват на обратный, тут же возвращался к обычному и размахивал мечом, будто метая его. Клинок вращался, словно мельничное колесо, разя во всех направлениях — по вертикали и горизонтали. Жар, таившийся в «Восходе», взрывом прокатился вокруг.

— Вот же полоумный… — пробормотал сзади Рем.

А меч Энкрида, повинуясь его Воле, обратился податливым мягким шёлком.

Описав плавный круг, клинок поймал вырвавшийся из «Восхода» огненный вихрь и перенаправил бурю вертикально в небеса:

ГУ-У-У-УХ!

Вверх взметнулся жаркий ветер.

На этом остановился и Рагна.

— Монстр… Стал ещё большим монстром, — подвёл черту Рем.

Среди мечников ходила поговорка: вложи бойцу в руку оружие, скроенное точно под него, — и покажется, будто его мастерство взлетело до небес.

С Энкридом произошло ровно то же самое.

«Да уж…»

Оставалось лишь вновь подивиться таланту Эйтри.

Меч бесконечно пил Волю, меняя свои свойства по первому зову мысли. Казалось, клинок стал ещё одним воплощением хозяина, вставшим с ним плечом к плечу.

Если прежнее Именное оружие было просто великолепными клинками, ладно ложившимися в руку, то этот меч стал…

«Вторым мной».

Лишь теперь Энкрид до конца понял, что на самом деле означает запечатление Воли в оружии.

— Командир, там гость пожаловал. Как быть? — прервал размышления подошедший солдат.

— Кто? — Клемен лишь повернула голову.

— Говорит, пришёл бросить вызов.

По континенту расходились прозвища «Гроза чудовищ» и «Сразивший Балрога». И хотя чаще всего его называли Роковым Рыцарем…

Даже при такой славе смельчаки, целенаправленно искавшие поединка с командиром, были редкими гостями.

— Он требует поединка с командиром Энкридом.

Будь противник заурядным, солдаты остановили бы его ещё у ворот. Но раз дозорный лично явился с докладом, гость был не из простых.

— Зови, — отозвался Энкрид.

Таким гостям он был рад всегда.