Сквозь глухую стену непроглядного мрака пробился тонкий лучик света. Энкрид не видел причин не ухватиться за него.

— И таков твой выбор?..

В ушах звенели чужие голоса, перед глазами плыли мороки:

— Всякий выбор влечёт за собой расплату.

Кто это говорит?

— Даже если повернёшь день вспять, отстроить разрушенное заново тебе не под силу.

Хихиканье, ядовитые смешки, глумливое фырканье, заливистый хохот…

Голоса сплетались в многоголосый хор: услышь путник подобное в сырых катакомбах — обмочился бы от липкого ужаса.

«Близко…»

Он уже наполовину переступил границу Скверны.

Едва Энкрид снёс голову исполинскому огру и рванул вперёд, как туман Скверны мгновенно сгустился. Не успел он сделать и нескольких шагов, как перестал различать, что впереди, а что позади. Мгновение — и он уже оказался в самом сердце чумных дебрей.

«Граница сместилась вслед за мной?..»

Скверна вела себя как живая плоть: распахнула объятия, словно только и ждала, пока добыча переступит порог. Диковинное дело — ни в одном из прежних гиблых мест он с подобным не сталкивался.

И туман немедля пустил в ход свои ядовитые щупальца:

«Туман морока и наваждений…»

Это была собственная атака Скверны «Безмолвие». Не добившись ничего физическими средствами, она нацелилась на разум.

Один из призрачных голосов метил точно в сердце:

«Всякий выбор влечёт за собой расплату…»

Память услужливо вытолкнула наружу всё, что он не сумел сберечь на своём пути: не только Гера с Питом, но и бессчётное множество тех, кто сгинул в пыли лишь потому, что ему не хватило сил встать на их защиту. Скверна била без промаха, целясь в старую рану, но для Энкрида это было пройденным уроком.

Он остался невозмутим. Ни единый мускул не дрогнул:

«Правильной дороги не существует».

Есть лишь та, которую ты выбрал сам.

Или, выражаясь языком Рагны:

«Иди вперёд — и эта тропа станет единственно верной».

А как быть с теми, кого оставил позади?

То, что доверил водам реки, — отпусти и шагай дальше. Если сковать левую ногу сожалением, а правую — привязанностью к прошлому, далеко не уйдёшь.

«Выбирай и шагай вперёд».

Шагай так, словно не знал в этой жизни ни единого поражения.

— Верно, — звонкий, чистый голос внезапно врезался в нестройный хор призраков.

Самого говорившего видно не было. Энкрид распахнул глаза и полоснул мечом перед собой: смоляные плети, успевшие оплести щиколотки, брызнули чёрными ошмётками.

Из разрубленных отростков потекла густая, вязкая жижа, напоминавшая древесную смолу.

От этого удара туман с шипением подался назад, словно граница Скверны нехотя отступила на шаг.

Благодаря этому морок рассеялся: Энкрид стоял не в самом сердце чумных зарослей, а ровно на той черте, где замер мгновениями ранее. Странный, ни на что не похожий опыт.

— Сам велел за черту не заходить, а сам куда намылился? — проворчал Рем. С зазубренных лезвий его топоров на землю мерно капала чёрная смоляная сукровица.

— Да заглянул поглядеть, что там шевелится, — Энкрид указал остриём «Ночной прогулки» вперёд.

Поток тварей иссяк, оборвавшись на гигантском огре.

Но расслабляться было рано: в глубине чащи продолжало копошиться нечто громоздкое. И дело было уже не только в чутье и шестом чувстве. Само то, что происходило у них на глазах, говорило: разминкой всё не закончится.

— Возвращаемся? — окликнул сзади Джуол.

Несмотря на то что его пробирало до дрожи, своего долга он не бросил: отвёл белоптеров подальше и прикинул границы, куда достаёт дыхание Скверны. Свою задачу парень выполнял на совесть.

— Вряд ли, — покачала головой Дунбакел.

Ещё четверть часа назад она готова была бежать без оглядки, но теперь мысли её приняли иной оборот.

«Безмолвие» напоминало заснувший вулкан, который внезапно проснулся. Что послужило толчком — чей-то злой умысел или просто пробил срок, — неведомо. Но ясно было одно: оставь эту язву без присмотра, и живых в этих краях вскоре не останется вовсе. Завтрашний день был предрешён, и зверолюдка видела его так же отчётливо, как и остальные.

— Пойдёшь внутрь? — спросила она.

Животный страх никуда не делся, и Дунбакел лишь молилась про себя, чтобы её порыв не оказался пустой бравадой.

Энкрид вгляделся во мрак. Сквозь туман виднелись серые деревья и валуны. Серая листва вокруг казалась сплошной стеной.

«Вернуться и подготовиться?..»

Привести за собой весь Орден Безумцев или найти иной выход:

«Хотя бы привести Эстер?..»

Разве не надёжнее выйти на бой полным строем? Рассудок лихорадочно перебирал вероятности: отложи они бросок — шансов уцелеть станет куда больше.

Вот только…

«Но нынешний риск придётся принять».

Энкрид прислушался к другому голосу — своему собственному: настал миг, когда чужие советы теряли всякий смысл.

Сделай выбор и прими за него ответ. Если такова твоя стезя — шагай по ней без оглядки:

— Я иду внутрь, — произнёс Энкрид.

За этой чертой начиналась глухая неизвестность чумного логова. Рем или Дунбакел могли сложить там головы. Оставить их снаружи? Пожалуй, так было бы правильнее всего. Выбирать за других он не имел права, а потому и сказал: не «пойдём», а «я иду».

Его мысли были заняты лишь одним: как сокрушить беду, преградившую путь.

— Аюль мне так и сказала: думай о том, как спасти всех, а не о том, как подохнуть. Оставлю тебя одного — ты ещё где-нибудь возьмёшь да и грохнешься замертво. Так что одного я тебя не отпущу, — хмыкнул Рем.

— Говорят, коли слушать жену — и во сне пирог перепадёт, — пробормотал за спиной Джуол.

На Западе вместо хлеба готовили паровые пшеничные хлебцы — мильсольги, замешанные на Райской воде. Энкрид уже пробовал эту западную снедь. Мильсольги из просеянной пшеничной муки с Райской водой приятно липли к нёбу и отличались отменной упругой текстурой.

— Если слушать Аюль — пирога от неё не дождёшься, а вот если не послушаешь — кулаком в зубы прилетит точно, — поправил Рем повара.

Для человека, только что перемоловшего сотни монстров, шутил он на диво легко. Энкрид покосился на варвара:

— Грохнусь замертво? Я? Судя по нашему последнему спаррингу, кому за кого тревожиться надо?

В их недавней дуэли Энкрид взял верх всухую, и сократить этот разрыв варвару пока не удалось.

Рем свёл брови к переносице: человек, который при первой встрече едва держался на ногах, теперь был на голову выше него. Это радовало душу, но одновременно нестерпимо зудело в груди, взвинчивая дремавший соревновательный азарт.

— Думаешь, я всё это время штаны просиживал?

— А-а, неужто ты ра-а-або-о-отал над собо-о-ой? — передразнил Энкрид с абсолютно каменным лицом, растягивая слоги точь-в-точь как Пел во время казарменных подколок.

С виду — чистосердечное любопытство, а по факту — изощрённое издевательство, бьющее по самым печёнкам. В искусстве словесных уколов командир с первых дней был непревзойдённым мастером.

Рем не сдержался и коротко хохотнул. Энкрид усмехнулся в ответ.

Даже если впереди ждёт последний рубеж — он не отступит. Разве не ради того, чтобы его выбор не оказался глупостью, он изо дня в день стирал ладони в кровь на плацу?

Чтобы ответить за свой выбор, он прошёл через ад, рисковал жизнью и упрямо шагал вперёд.

«Хватит маяться дурью!» — сколько раз он слышал это в былые времена, терпя поражения? На этом пути Энкрид сполна познал горечь собственного бессилия.

И потому дрался с удвоенной яростью, не давая себе ни секунды слабины.

— Я защищаю Запад. Так что без меня ты никуда не пойдёшь, и точка, — отрезал Рем.

Джуолу происходящее казалось чистым безумием: в «Безмолвие» отродясь не ступала нога человека. Даже когда Скверна спала, никто в здравом уме не смел подходить к её порогу.

«А сейчас она изрыгает тварей сотнями…»

Она обнажила ядовитые клыки прямо перед ними. По законам рассудка следовало бежать без оглядки — это было единственно верным поступком.

Но с губ повара сорвалось нечто совершенно иное:

— Если не ты — никто её не остановит, так ведь? — спросил Джуол, глядя прямо на Рема.

Солнечный луч пробил завесу тумана, коснувшись их лиц. Дунбакел повела носом: тухлый смрад слегка отступил. Казалось, Скверна пятится, выжидая и примериваясь к дерзким гостям.

— Я остановлю. И сам выживу, и остальных сберегу, — бросил Рем, и Джуол молча протянул кулак.

Варвар несильно стукнул по нему своим — короткий, сухой стук костяшек.

— Пошли, — скомандовал Энкрид.

Дунбакел всей душой жаждала найти любой благовидный предлог, лишь бы не соваться в эту бездну. И она знала: удерживать её силой никто не станет. И Энкрид, и Рем без лишних слов отпустили бы её восвояси. Собственно, Рем так и сказал:

— А ты дуй назад, сторожи селение. Если какой великан или тварь проскользнёт — прикончишь заодно. Считай, отдашь долг за съеденную похлёбку… зверолюдка.

«Зверолюдка»… Не «Вонючка», как обычно. В этой непривычной мягкости слышалось понимание: он не винил её за страх.

— Да чтоб вас… — выругалась Дунбакел и со всей дури пнула мёрзлую землю.

Грязно-бурая пыль у самой границы взметнулась фонтаном на высоту человеческого роста.

«Бравада или истинная отвага — какая, к лешему, разница? Важно лишь одно: способно ли твоё сердце сделать шаг, когда само того возжелает», — вспомнились слова Короля Ану. Владыка Востока был мудр: порой он молол чепуху, но в нужный час делился крупицами великого понимания.

«Жизнь и смерть — дело важное…»

Но куда важнее — ради чего ты живёшь.

Она полюбила Орден Безумцев. Она выбрала этих людей своей стаей. А значит, куда идут они — туда пойдёт и она. И эта сеча — не пустая бойня: за их спинами остался город, где детишки беззаботно возятся со скотиной. Дунбакел видела смысл своего существования в том, чтобы защищать.

ШЛЁП!

Зверолюдка звонко влепила себе пощёчину обеими ладонями:

— Я с вами!

— Дело твоё, — буркнул Рем, но тут же добавил со всей серьёзностью: — Ухо востро держи, Дунбакел. Впереди Скверна, куда отродясь не ступала нога смертного.

Назвал по имени — вернейший знак смертельной опасности. Зверолюдка молча кивнула.

Энкриду уже доводилось бродить по гиблым землям: в памяти всплыл Терновый замок.

«Но здесь куда опаснее…»

Это чувствовалось по одной лишь границе: по коже бежали колючие, тревожные мурашки.

И вместе с грузом ответственности в груди шевельнулось странное, будоражащее предвкушение:

«И кто же там вылезет?..»

Кто бы ни вышел — он станет достойной наковальней для его клинка.

Овладев Истинным Индулесом, мечник ещё ни разу не применял его во всей полноте: мгновениями ранее он просто бил — прямо, тяжело и быстро.

«До обмана и податливой мягкости дело даже не дошло…»

Разве на этом фехтование кончается? Отнюдь. Тот златовласый мечник, которого он встретил весной своего двадцать седьмого года и который пробил ему живот, взирал на мир с ещё большей высоты.

Энкрид постиг новую ступень, но впереди оставалась бездна. И от одной этой мысли сердце пело от восторга.

Он шагнул в туман Скверны с лёгкой улыбкой на устах — настоящий безумец, ничего не скажешь.

— Я в этом ничего не смыслю. Буду ждать вас здесь, пока не вернётесь, — подал голос Джуол.

Повар присмотрит за белоптерами, оценит обстановку и, если отряд не вернётся, немедленно помчится в ближайший западный город, чтобы объявить эвакуацию.

Энкрид, Рем и Дунбакел перешагнули черту. В то же мгновение клубящаяся сажа сменилась мутной, грязно-коричневой хмарью, намертво отрезая их от внешнего мира.

— Воняет так, будто пятисотлетний труп выкопали и на солнышке оставили… — скривилась Дунбакел, шумно выдыхая через ноздри.

— А то ты знаешь, как пахнет труп пятисотлетней давности, — огрызнулся Рем.

— К слову пришлось! Дышать нечем!

Энкрид осторожно прислушался к ощущениям: видимость упала почти до нуля — дальше десяти шагов сплошное молоко.

«Зрение, слух, обоняние — туман глушит всё без разбора…»

— Этот туман и запахи глушит тоже, — тут же подтвердила догадку Дунбакел. Её звериный нюх улавливал малейшие колебания среды.

— Гляди-ка… Шаманство подмешано, — Рем прищёлкнул языком, прислушиваясь к внутренним отзвукам силы. — Шаманство живых духов. Что-то вроде обмена чужих жизней на собственное долголетие. А сверху всё это пропиталось Скверной — вот и получилась такая мерзость.

Осквернённое шаманство.

Неужто там прячется шаман?

Они сделали ещё несколько шагов, когда сверху с оглушительным свистом рухнула каменная глыба!

Троица синхронно отпрыгнула назад:

БА-А-АМ!

Удар впечатался в камни.

Но это был не валун — на земле покоилась чудовищная лапа, покрытая грязно-бурой чешуёй и увенчанная угольно-чёрными когтями!

— КАК ВЫ ПОСМЕЛИ…

Сверху раскатом грома прокатился голос, соткавшийся из чистой яростной Воли.

— Ты знал, что внутри «Безмолвия» водится такая дрянь? — запрокинув голову, невозмутимо поинтересовался Энкрид.

Давление чудовища напоминало Глас Воли драконида, но мечник без труда стряхнул его с плеч.

— Знал бы — давным-давно пришил бы гадину и шкурой на площади хвастал! — отозвался Рем.

— Дракон… — выдохнула Дунбакел, вглядываясь наверх янтарными зрачками.

Над их головами, оседлав кроны вековых серых деревьев, высилась тварь размером с добрый крепостной замок!

— КАК ВЫ ПОСМЕЛИ… — вновь загрохотало над поляной, и давящий напор удесятерился.

Энкрид молча отбил жажду крови Волей Отторжения, Рем презрительно фыркнул, а Дунбакел лишь встряхнула плечами: все трое легко сбросили принуждающие путы.

— КАК ВЫ ПОСМЕЛИ…

В этих словах клокотала ярость, способная разорвать сердце обычного смертного в клочья. Но перед чудовищем стояли рыцари — те, кто выковал собственную Волю в оружие.

— Рем — в авангарде. Я — слева. Дунбакел — справа, — не обращая внимания на драконий рык, Энкрид спокойно раздал боевые задачи.

Рем принимает удар на себя, двое бьют с флангов.

— А ты и правда вырос, командир, — с искренним уважением хмыкнул варвар: обычно расстановкой в малых стычках заправлял он, но на сей раз Энкрид опередил его, отдав безупречный приказ.

— Ростом и хозяйством я изначально превосходил тебя, — с невозмутимой солдатской прямотой парировал Энкрид.

Рем коротко хохотнул:

— Погнали!

— КАК ВЫ ПОСМЕЛИ!..

Похоже, запас слов у крылатой бестии был небогат: изрыгнув ту же фразу, дракон обрушил чудовищную лапу вниз. Словно метеорит сорвался с небес, целя точно в то место, где они стояли мгновение назад:

БА-А-А-АМ!..