Чудовище Рут пожирало чужую жизнь, порождая Скверну. Оно выживало, видоизменяя различные шаманские чары и поглощая всё вокруг.

Особь была колонией, а колония — особью.

Рем прекрасно это понимал и смотрел на произошедшее с точки зрения шаманства:

«Жрёт жизненную силу и переводит её в Скверну…»

Мысли текли сами собой, выстраиваясь в единый вывод:

«Кладезь жизни».

Самозарождающаяся колония, созданная для того, чтобы жрать, переваривать и обращать всё в Скверну.

Не так ли Владыки Скверны смотрят на весь континент?

Просто мысль вслух. Покончив с «Безмолвием», Рем ощутил облегчение, удовлетворение и радость, а вместе с тем окрепла уверенность, что им под силу стереть и оставшиеся Скверны. Потому голова сама собой обратилась к подобным размышлениям.

Они возвращались назад верхом на белоптерах. Джуол все три дня дороги не мог унять волнения:

— Земля вокруг словно дышит жизнью!

Запад оставался бесплодным из-за Скверны. И перемены, начавшиеся после её гибели, поражали воображение.

Земля вокруг на глазах покрывалась всходами, и Джуол видел всё это своими глазами. Три ночи он толком не спал: восторг переполнял его через край.

Энкрид, напротив, спал крепко. Точнее говоря, неукоснительно следовал железному правилу: пришло время отдыхать — отдыхай. Хотя он и сражался Волной — естественным противником этой твари, — усталость всё равно давала о себе знать. Радость радостью, но тело он нагрузил изрядно.

Рем и Дунбакел тоже устали.

Увидь кто со стороны их недавнюю сечу — сложил бы не один десяток песен.

— Теперь соседним племенам незачем враждовать друг с другом! — в который уже раз повторил взбудораженный Джуол.

Энкрид понимал, о чём тот толкует. Нехватка порождает войны. Скудость припасов заставляет людей приставлять клинки к чужим глоткам. И наоборот: изобилие дарует хотя бы временный мир.

Энкрид согласно кивнул повару. Но наивных надежд на то, что распри на Западе исчезнут вовсе, он не питал: даже когда всего хватает, желающие подраться всё равно найдутся.

«Конец войны…»

Как положить конец распрям?

Одним лишь мечом этого не добиться. В этом сомнений не было.

Что думает по этому поводу король, ставший ему другом? Надо будет расспросить его при следующей встрече.

Что он ответит? Вариант «не знаю» Кранг точно не выберет.

Да и Крайс не раз расписывал грядущее наперёд. Пусть управляющий и оставался завзятым пессимистом, верящим лишь в Энкрида и Орден Безумцев, радужных иллюзий он не строил:

«Ну, про объединение континента и заикаться смешно. Как минимум правители всех государств должны доверять друг другу. Без этого ничего не выйдет. А потом придётся договариваться: положить за основу закон, что никто никого вовек не предаст, и вместо войн затеять мирное соперничество… Да только это нелегко. Чертовски нелегко!»

Считать затею чертовски сложной, но всё же таить в глубине души слабую надежду — в этом был весь Крайс.

Пессимист, не теряющий надежды. Человек, мечтавший о мягком уюте Салонов посреди сурового и жестокого мира.

— Убийца Скверны… — пробормотал не спавший третью ночь Джуол.

Глаза его сияли ярче прежнего.

Энкрид-Спаситель отныне стал человеком, сокрушившим Скверну. Мужчина, которого привёл Рем — первейший талант Запада, — покончил со Скверной и исполнил вековую мечту этих степей.

Было бы странно, не заблести в его глазах слёзы: мужчины на Западе плакать не привыкли, но по такому поводу не зазорно было разрыдаться во весь голос.

Впрочем, Джуол сдержался. Он был тронут до глубины души, а потому лишь глядел на мечника повлажневшим взором и склонял голову в знак глубокого уважения, мечтая поскорее добраться до селения и поведать обо всём соплеменникам.

Энкрид знал, что завтрашний день Запада вновь может обернуться полем брани, но прямо сейчас чувствовал покой. На этой земле на какое-то время воцарится мир: настала пора делиться тем, что имеешь.

Той ночью Рем сосредоточился на восстановлении сил, а Дунбакел потягивала припрятанную поваром выпивку.

Вдалеке раздавался голос кошки-подражателя. Даже он в эту ночь казался песней о мире.

— Весь Запад благословит твоё имя, — пробормотал Джуол, захмелев в компании Дунбакел.

Следом он принялся перечислять двенадцать способов увековечить этот ратный подвиг. Рвения ему было не занимать. В другое время Рем непременно осадил бы его за излишний пыл, но сейчас лишь лениво усмехнулся:

— Спасибо и от меня сказать не грех. Но что это был за приём, командир?

Рем заинтересовался техникой Энкрида ровно так же, как Энкрид прежде приглядывался к его шаманству.

— Ты её прямо там на ходу состряпал, точно под эту тварь?

Вопрос был вполне закономерным.

Рем и сам обладал талантом, перед которым тускнело само слово «гений». А уж по части смекалки и сообразительности ему и вовсе не было равных в ордене. Варвар сразу ухватил суть приёма: фехтование, основанное на Волне, ставшее бичом для «Безмолвия». Как такое возможно? Со стороны казалось, будто Энкрид постиг и применил эту технику прямо во время сечи.

— Видать, истинный талант выглядит как-то иначе… — сорвалось наконец с губ варвара.

Редкое признание силы своего командира.

Энкрид отозвался просто:

— Я на миг отключился, и мне явился один из здешних предков, защищавших эту землю. Он и научил.

— …Слышь, командир, такой чуши даже кошка-подражатель повторять не станет.

Пусть сказано было витиевато, но мысль ясна: даже тварь, приманивающая дичь повторением любых услышанных звуков, побрезговала бы нести подобную ахинею. Иными словами: хорош молоть чепуху.

Истина порой лежала за гранью человеческой веры.

— Ну, раз говоришь с таким честным лицом, я понял, к чему ты клонишь, — кивнул Рем.

На Западе говаривали: «Толкование важнее самого сна». А толковать знаки Рем умел отменно — недаром считался выдающимся шаманом.

— С озарениями и наитием оно завсегда так. Порой и морок привидится, и голоса послышатся. На меня вон как-то топор сам по себе налетел и драться полез!

С тотемным оружием такое порой случается, когда в него входит дух: оно начинает вытворять подобное. Рем вспомнил тот миг, благодаря которому шагнул на новую ступень мастерства.

Само собой, то, через что прошли они двое, разнилось как небо и земля.

Энкрид поглядел на две луны, сиявшие в эту ночь особенно ярко, и прикрыл глаза. Накопившаяся усталость, тепло согревающей шкуры, сытный ужин и чарка хмельного — всё смешалось воедино, увлекая его в сон.

Всплеск.

На качнувшейся палубе стояла женщина с фонарём в руке и улыбалась ему открытой, залихватской улыбкой.

— Спасибо, — произнесла она.

— Это был и мой бой тоже.

— И всё равно — спасибо.

Женщина-Лодочник… Или, вернее сказать, безымянный предок степных племён Запада.

Она напоминала медведицу: статью и плечами вполне могла потягаться с медведем. Назовись она сестрой Аудина — никто бы не усомнился. Неужто и её при жизни величали медведем-зверолюдом?

— Какое-то странное у тебя выражение лица сейчас.

— Да так… Вспомнил здешних людей.

Отпираться не имело смысла, хотя прикидываться дурачком с невозмутимой миной Энкрид умел лучше всех в ордене.

Тварь по имени Рут родилась деревом, впитавшим Скверну, затем распустилась цветком и обернулась целой колонией. В ту эпоху Рута звали Драконьим гнездом: древо вынашивало и рождало гнилых драконов. Пламенем они не дышали, но силы, зловония и веса им хватало, чтобы крушить всё вокруг.

И стоявшая перед ним воительница жила в те времена, раз за разом повторяя своё «сегодня».

— Ну, мне пора. Больше не увидимся. Моё сокровенное желание сбылось, и я спокойна.

С этими словами пальцы, державшие фонарь, подёрнулись серостью. Из-за спины взметнулся капюшон, скрывая лицо и кутая фигуру. Серая растрескавшаяся кожа выступила наружу, а глаза превратились в безграничные чёрные провалы.

— Значит, ты способен исполнять и наши чаяния… — проскрежетал преобразившийся Лодочник.

От прежнего душевного тепла не осталось и следа. Тень за спиной сущности вздыбилась, словно пламя на ветру.

Энкрид чуть заметно нахмурился.

«Это ещё что такое?..»

Тень вытянулась, взметнулась ввысь — и лодка вдруг раздалась вширь. А следом на палубе поднялся ещё один Лодочник.

Один пристроил фонарь на плече, другой уселся на фальшборт. Какой-то коротышка подбежал вплотную и заглянул Энкриду прямо в лицо снизу вверх, а следом выросла громадина вдвое выше мечника.

Лодка расширилась настолько, что на ней легко уместились бы десятки душ. И она продолжала расти, а число призраков множилось с каждым мигом.

— И наши желания исполнишь?.. — зазвучал на сотни ладов многоголосый гул.

Сколько бы Энкрид ни крутил головой по сторонам, разглядеть всех было невозможно.

И вся эта толпа заговорила в один голос:

— Услышь нас. Исполни.

— Умоляю, меня тоже…

— И меня.

— И меня!

— И меня!..

Голоса звенели неподдельной, истовой мольбой:

— Раз уж ты поддерживаешь мечты каждого…

— Нас тоже поддержи!

— И меня!

— И меня!..

Истовая мольба и отчаяние сплелись воедино. Призраки вцепились в веру и принципы, за которые держался Энкрид, словно пиявки, готовые высосать всё до последней капли. Их было слишком много — сотни, тысячи пиявок жаждали поживиться чужой мечтой. Они вверяли свою волю единственной свободной воле, оставшейся в этом месте, перекладывали на неё свои заветные желания и жаждали наконец добиться своего. Точь-в-точь стая бродячих псов, голодавших десять дней.

— Я хочу зарубить одну женщину! — один из призраков выплюнул сокровенное.

И тут же другие подхватили наперебой:

— А мне только одного человека сыскать!

— Живы ли мои потомки?..

— Неужели моя жена так и осталась одна до конца дней?..

— Мне всего пятерых прикончить надо, большего не прошу! Убей их вместо меня!

— Я столько добра нажил детям, да не успел передать…

— Проверь, на месте ли мои сокровища! Брать не смей — просто убедись, что они там!

— Повидайся за меня с озёрной девой!

Сотни голосов орали прямо в уши. Случись подобное в самые первые дни повторения дня — голова раскололась бы на части.

Бесконечный день был проклятием, и творящееся вокруг служило тому лучшим доказательством: эта язва сожрала бессчётное множество душ. Были среди них те, кто держался до последнего, но хватало и тех, кто сломался на первом же шаге.

Энкрид слушал молча. Выслушал всех до единого — а затем поднял собственную Волю навстречу их мольбам:

— Не буду.

Короткий ответ рассёк воздух чище любого филигранного выпада.

«…»

На широкой палубе воцарилась гробовая тишина.

Яркий свет поглощает слабое сияние. Громкий звук заглушает тихий шелест.

С Волей всё обстояло ровно так же: неистовый напор сотен призраков захлебнулся перед ледяным отказом одного человека.

— Почему-у-у-у?! — взвыл низкорослый призрак, бросившись вперёд и вцепившись в штанину мечника.

Энкрид смерил присосавшуюся тень тяжёлым взглядом и повторил:

— Не хочу.

Воля прозвучала так неколебимо, что часть Лодочников растаяла, словно снег под полуденным солнцем: осыпалась чёрным песком и впиталась в борт лодки. И с каждой исчезнувшей тенью лодка уменьшалась в размерах.

— Ей-то помог! А мы чем хуже?! — возмутился кто-то из толпы, взывая к справедливости.

— И что?

Энкрид отрезал с полнейшим равнодушием.

Снова заструился песок — растаяла ещё добрая горсть теней.

— Сказал же: не хочу и не буду.

Мечник отказывал без колебаний. Попытки призраков казались ударами ладоней по крепостной стене, способной выдержать каменные глыбы катапульт.

Число Лодочников таяло, лодка сжималась. В конце концов на палубе осталось меньше десятка — ровно семеро.

Один из них сидел на фальшборте:

— А я всего лишь хотел бы остаться в одном спокойном дне…

Знакомые речи, знакомый тон. Тот самый, что без конца уговаривал его бросить борьбу и застрять в мирном «сегодня».

— Жизнь — это сплошная череда страданий, так? Коли умеешь ими наслаждаться — мирный день и даром не нужен! — глумливо заржал второй.

Тоже знакомый голос: насмешник, вечно подтачивавший его веру в себя.

— Мне всё равно. Смотреть занятно, — невозмутимо обронил третий.

— Конец всё равно предрешён… — буркнул четвёртый, записной пессимист.

— Брось маяться дурью, — пятый притворялся доброжелателем, уговаривая сдаться.

— Желание исполнилось — и на душе покой? Любопытно… — шестой, порой проявлявший к нему благосклонность, с любопытством прислушивался к ответу.

— Как далеко ты сможешь зайти?..

Последний тоже был старым знакомым: любитель задавать вопросы, не слушая ответов.

Теперь их различия стали видны как на ладони.

Семь фигур посмотрели на Энкрида и вновь слились воедино: осыпались чёрным песком, стянувшись к стоявшему в центре Лодочнику.

— У каждого свои мысли, но в одном они сходятся, — произнёс Лодочник.

Энкрид молча ждал продолжения.

— Всем нам чертовски занятно на тебя смотреть.

Удивила ли их гибель «Безмолвия»? Или поразило то, что одна из сущностей нашла покой?

Как бы то ни было, это стало для них новым опытом.

Энкрид ответил просто:

— Тогда и впредь прошу любить и жаловать. Рассчитываю на ваши наставления.

Сказано было просто, но в просьбе ясно звучала жажда знаний: раз уж та воительница поделилась с ним приёмом, пусть и остальные откроют ему свои секреты.

Улыбка Лодочника расползлась до самых ушей. Сущность залилась раскатистым хохотом и стала удаляться, а Энкрид, ощутив, будто парит, открыл глаза.

Он и прежде догадывался, но теперь знал наверняка: Лодочник — это не кто-то один. И у каждого из них тоже есть свои сокровенные желания.

Вот что принёс ему этот сон.