Они не виделись долгое время, и поводов для разговоров было хоть отбавляй.

— Опасаешься, что если Бордергард начнёт вести свою игру, ты не сможешь ответить, а платой за одолженную силу станут грабительские условия? — подхватил мысль Леоны Энкрид.

— До чего же приятно иметь дело с понятливым человеком! Слушай, бросай свой рыцарский орден, пошли ко мне заместителем?

— Боюсь, твой нынешний зам смертельно обидится.

— Да плевать мне на его обиды, когда ко мне сам командир Ордена Безумцев пожалует!

Они переглянулись и весело прыснули. Короткий смешок прозвучал по-домашнему тепло.

Пара добрых шуток — лучшая приправа, скрашивающая долгое расставание. Разговор потёк сам собой.

Леона, невзирая на статус хозяйки торгового дома, не из тех, кто отсиживается в безопасности: если требовалось дело, она без колебаний брала бразды правления в свои руки и лично вела караваны. Вот и в этот раз всё обстояло именно так.

— Слыхал про Райскую воду?

Энкрид поскрёб затылок. Прошлый поход на Запад казался делом давнишним — ещё одно пакостное последствие временной петли, где каждый день проживался по сотне раз.

Леона раскрыла левую ладонь и двумя пальцами правой изобразила, будто копает землю:

— Плоды земляных белок? — выудил он из памяти образ подземных плодов.

Леона довольно кивнула:

— На днях на Западе наконец-то научились разводить этих белок в неволе, — она звонко хлопнула в ладоши, и глаза её заблестели, словно у ребёнка, нашедшего редкую диковинку. — Напитки на основе этой Райской воды выходят просто божественными на вкус! Представь: поставлять их во все таверны и столовые на тракте!

Качественный товар всегда уходит втридорога — азбука торговли. Рудокоп падок на редкое железо, повар грезит о заморских пряностях.

А настоящий купец падок на всё, что способно звенеть золотом. Прямо как Леона.

— Значит, лично едешь договариваться.

Если глава торговой гильдии срывается с места сама — дело пахнет огромным барышом.

— Ну и подарков прихватила, само собой.

Обоз подобрался солидный: следом за ними пылило добрых восемь тяжело нагруженных подвод.

Впрочем, подарки измерялись не только звонкой монетой да тюками.

Запад вечно страдал от нехватки зерна. Способы улучшения земли, тонкости земледелия, секреты длительного хранения урожая, чертежи водяных и ветряных мельниц, прокладка оросительных каналов…

Поделиться было чем. Само собой, всё это имело смысл лишь при условии, что на этой суровой земле вообще удастся хоть что-то вырастить.

— За один присест такое не провернуть, — заметил Энкрид.

Истина, понятная каждому. Открытие безопасных торговых путей избавило от голодной смерти центральные племена, но на окраинах малые народы по-прежнему вели отчаянную борьбу за кусок хлеба. Им требовалось не разовое подаяние зерном, а возможность уверенно смотреть в завтрашний день.

Пока Энкрид размышлял, Леона пожала плечами:

— Гляжу, ты времени даром не терял — перебил целую кучу всякой нечисти! Подвиги просто за гранью добра и зла. Убери твоё имя из баллад — менестрелям впору идти по миру с протянутой рукой, половина точно без работы останется.

Весь континент только и делал, что гудел об Ордене Безумцев. Благодаря этой славе писем от благородных леди прибавилось вдесятеро.

Но Леоне нечасто выпадал случай говорить просто как Леона, а не как хозяйка торгового дома. И она дорожила этим теплом. Леона чётко знала границы: она не воспринимала Разноглазого как скотину и не донимала расспросами вроде «а если покрыть им кобылу — родятся пегасы?».

В столице, судя по доходившим письмам, находились спесивые аристократы, грозившиеся выкупить скакуна за любые деньги. Энкриду было искренне любопытно, хватило бы у них духу брякнуть подобное ему в лицо.

Где-то они заливисто хохотали, где-то согласно кивали под мерный стук колёс.

Говорят, лучшая приправа к долгой дороге — добрая болтовня.

День пролетел незаметно, и с наступлением сумерек караван встал на ночлег. Можно было бы заехать в город, но они привыкли двигаться вдоль Каменного тракта: безопасный тракт огибал поселения дугой, служа заслоном от монстров, так что свернуть к домам было непросто. Зато вдоль дороги регулярно попадались укреплённые посты с припасами и всем необходимым для лагеря.

Обозные рабочие с солдатской сноровкой развернули шатры, расставили походные койки и развели костры. Всё спорилось с полувзгляда.

Выучка людей Леоны ничуть не уступала армейской: в караване шло больше сотни человек, и без дела не слонялся никто.

Их шатёр вышел на диво уютным.

— Спасибо Крайсу, — обронила Леона, запахивая полог шатра в ответ на замечание о тепле.

— Крайсу?

— Согревающие камни, которые он пустил в оборот, чертовски выручают в зимних разъездах. С руками бы оторвали, начни мы ими торговать, но он пока добро не даёт.

Как выяснилось, эти камни были улучшенной разновидностью новой руды, созданной Саламандрой. Пять таких булыжников, уложенных в несгораемую сетку прямо в центре шатра, щедро заливали пространство ровным жаром.

Управляющий был дьявольски хваток: едва минерал отыскали, он тут же нашёл ему применение и наладил обработку. Сетку, к слову, сплели из шкур тварей Скверны.

«Говорят, он ещё и с деревней одержимых у границ Скверны торговлю наладил…»

Крайс умудрялся пускать купеческие караваны везде, где ступала нога командира. Выгодой он делился со всеми: сытость в одно брюхо не имела для него смысла. Салонная культура расцветает лишь тогда, когда у людей вокруг заводятся лишние монеты:

«Ведь это предметы роскоши!» — уверенно заявлял когда-то Крайс.

Вот ведь голова, а не человек.

Энкрид размялся ровно настолько, чтобы не взмокнуть: смыть пот было негде, ведь колодцев на постах не держали. Да и рой не рой — зимой близ Бордергарда стояла такая лютая стужа, что любой колодец промёрз бы до самого дна.

В первую же ночь пути Энкрид лёг спать — и провалился в сон.

— Ну что, кого прикажешь убить?

Голос сочился отвратительным весельем. Очередной кошмар Лодочника начался без предупреждения.

***

Момент засыпания невозможно уловить сознанием. Потому всякий раз, когда являлся Лодочник, Энкриду казалось, будто его силком затащили на борт: только что закрыл глаза, лёжа на койке, — и вдруг уже стоишь посреди бескрайней глади.

К лодке он давно привык, и испугать его этим было трудно.

«Но это не лодка…»

Энкрид осмотрелся. Мост. Шаткий, подвесной мост, готовый оборваться в любую секунду. Под ногами скрипели узкие доски, скреплённые свитыми канатами.

«А внизу — пропасть?»

Сказать наверняка было трудно: впереди и сзади всё тонуло в густом фиолетовом тумане. Разглядеть удавалось лишь шаткие доски под сапогами да чёрные воды реки, шумящие далеко внизу.

Лодочник висел в воздухе прямо над головой мечника — без своей лодки, держа в руке тусклый фонарь.

— Ну? Кого убить пожелаешь? — осклабился он. Пасть Лодочника растянулась в мерзкой, неестественно широкой улыбке.

Расстояние между ними не превышало пяти шагов: протяни руку — не достанешь, но лица видны отчётливо.

— К чему эта ухмылка? — искренне поинтересовался Энкрид. Уж если вздумал скалиться — улыбайся по-человечески. Подобной рожей его всё равно не запугать.

— Радуюсь, только и всего. Обернись-ка.

Энкрид послушно повернул голову. Сквозь туман смутно проступал силуэт. Нечто бесформенное шевелило пальцами и мелко вздрагивало. Понять, кто это, с первого взгляда было невозможно: морок скрывал лицо и приметы, словно фигуру накрыли плотной тканью.

Оно лежало, сжавшись в комок. Глядело в его сторону? Пожалуй, так оно и казалось.

Но одно Энкрид понял наверняка:

«Знакомый…»

Более того — кто-то из самых близких. Не видеть лица, но точно знать, что это дорогой человек? Звучало дико, но чутьё било без промаха. Из груди поднялась глухая тоска: сколь бы твёрдой ни была решимость, терять близких всегда больно. Кошмар брал своё.

— А теперь погляди вперёд.

Энкрид перевёл взгляд. Впереди, за пеленой тумана, лежало точно такое же бесформенное тело, свернувшееся на досках.

Мечник нутром почуял: сделай он шаг в любую сторону — вернуться назад уже не сможет.

Таков закон, правило и предначертанный рок.

— Таков закон, правило и предначертанный рок, — словно подслушав его мысли, повторил Лодочник. — Один останется. И дотянуться ты сможешь лишь до одного.

Оскал на роже Лодочника сделался ещё шире:

«Назад пути нет…»

Уцелеет только один.

Энкрид не шелохнулся. Так и остался стоять на месте.

Кошмар оборвался сам собой.

Он проснулся на рассвете — тело поднялось по заведённой привычке.

Первым делом рука потянулась под постель и нащупала рукоять меча:

«Имя ему — "Ночная прогулка". Возьмите его вместо "Сегодня"», — вспомнились слова Эйтри.

Клинок был темнее сломанного Даскфорджа. Но самое удивительное — он был ничуть не хуже прежнего клинка Рассвета: такой же бритвенно-острый, такой же безупречный, и в нём отчётливо ощущалась порода Именного оружия.

«И это оружие мастер считает всего лишь временным?..»

Аппетиты кузнеца воистину не знали границ.

Едва пальцы сомкнулись на рукояти, тяжёлый осадок кошмара рассеялся без следа. Энкрид спокойно встретил второй день пути: дневные разминки, лёгкие спарринги с караванными наёмниками, просившими научить их паре приёмов. Рем дрых без просыпу и днём, и ночью, залечивая раненое бедро и явно готовясь к будущей сече.

— Скучновато, а? — зевнула Дунбакел.

Науриллия всерьёз взялась за зачистку внутренних трактов от монстров и тварей. Это сказалось и на Каменном тракте. Тем паче что и племена Запада вычищали границы с не меньшим усердием. Две державы словно сговорились, выметая любую угрозу.

Тихая, мирная, сонная дорога. Пару лет назад о таком затишье нельзя было и мечтать.

— Ну что, трогаем! — скомандовала Леона на рассвете.

Ни разбойников, ни чудовищ.

Но следующей ночью кошмар повторился точь-в-точь:

— Ну? Кого убить пожелаешь? — Лодочник задал тот же вопрос с той же уродливой ухмылкой.

Энкрид отчётливо вспомнил слова Лодочника, явившегося тогда в женском обличье:

«Если бы тебе пришлось выбирать что-то одно из двух — как бы ты поступил? Настало время решить неразрешимую задачу, смертный».

Тогда она назвала это неразрешимой задачей. И нынешний кошмар был её прямым продолжением.

До каждого силуэта было всего пять шагов. Мечник не сдвинулся с места ни на шаг.

— Решил угробить обоих, значит? — мерзко захихикал Лодочник.

Энкрид открыл глаза.

— Доброе утро!

— Ну что, хороший сон видел?

— Скучища смертная…

Леона сияла свежестью, Рем щурился ото сна, а Дунбакел изнывала от безделья.

— Ага.

На третью ночь всё повторилось снова. Подвесной мост, две фигуры в тумане и Энкрид, застывший посередине.

На четвёртую ночь он опять открыл глаза на шатких досках. Но на сей раз Лодочник улыбаться не стал. Прищурив зелёные глаза, он процедил:

— Везёт же тебе. А то бы так и зачах, стоя столбом…

Договорить Лодочник не успел: морок лопнул.

«Что за?..»

Голова гудела, словно после тяжёлого похмелья. Но причину пробуждения мечник понял в то же мгновение:

У-У-АРХ!..

Громоподобный рёв разорвал предрассветную тишину — он был вдвое громче яростного вопля любого дикого зверя.

Энкрид выхватил клинок, на ходу накинул снаряжение и выскочил из шатра. В лунном свете метнулась тень, и голова нападавшего с оглушительным треском разлетелась в кровавые ошмётки:

БАМ!

Огромная туша с глухим грохотом рухнула на мёрзлую землю:

БУМ!

Судя по исполинскому росту и мощи, сомнений не оставалось:

«Великаны…»

Шатры стояли целыми, раненых не было: великан просто ринулся в атаку и тут же лишился головы.

И гадать, чьих рук это дело, не приходилось:

— Вам тут что, мёдом намазано?! Какого хрена великаны вечно прутся на эту землю?!

Они едва пересекли условную границу, за которой начинались степи Запада. Нападавшего уложил Рем — житель Запада, который, получив тревожное письмо от жены, стоял с топором на плече, перенеся вес на здоровую ногу. Быстрым движением он смотал пращу, которую раскручивал в левой руке, и сунул за пазуху:

— Сдохните все до единого.

Рем сорвался с места и понёсся в темноту, едва почуяв стаю. Он ринулся в бой без оглядки лишь потому, что свято верил в тех, кто остался за спиной.

Леона, ничуть не растерявшись от внезапного нападения, мигом согнала рабочих и возниц в центр лагеря:

— Все сюда!

Грамотный ход. Сколько бы наёмников ни охраняло обоз, главной ударной силой были Энкрид, Рем и Дунбакел. Купчиха собрала людей в кучу, чтобы защитникам было проще прикрывать их. Повозки, выставленные кольцом вокруг припасов ещё с вечера, сослужили отличную службу: за ними можно было укрыться, как за стеной.

— Дунбакел! — крикнул Энкрид.

Зверолюдка вынырнула из темноты в то же мгновение:

— Что делать?

— Руби тех, кто подойдёт ближе положенного к шатрам. Вон там, видишь?

В темноте чутьё зверолюдки превосходило человеческое во сто крат, а уж её нос улавливал запах крови издалека.

Дунбакел не стала дослушивать — рванула вперёд.

Великаны брали лагерь в плотное кольцо, и несколько исполинов уже шагали прямиком к повозкам.

Дунбакел настигла первого: земля взметнулась пылью под её сапогами, сверкнуло лезвие скимитара, подрубая поджилки великана, и зверолюдка, словно белка по древесному стволу, взбежала по его ноге и снесла голову одним слитным движением.

ХРЯСЬ!

Звук рассекаемой шеи походил на удар дровосека по вековому дубу.

Два взмаха — и исполин повалился в пыль. Труп тяжело осел на землю, а чёрно-багровая кровь хлынула из обрубка шеи, разливаясь вокруг широким озером.

— А ты, командир?! — крикнула Дунбакел, расправившись с одним.

Энкрид почувствовал, как за эти четыре ночи в груди накопилось немало дурной злости: наваждения Лодочника осточертели хуже горькой редьки.

Вместо ответа он метнулся в противоположную от Рема сторону.

— Да вы издеваетесь! Вечно всё дерьмо мне разгребать! — донеслось сзади недовольное ворчание зверолюдки, но мечник пропустил его мимо ушей.

Энкрид сосредоточил Волю на слухе.

Великаны — полная противоположность эльфам: двигаться бесшумно или скрывать своё присутствие они попросту не умеют. Отыскать скопление нападавших не составило труда.

«Тактика?..»

От их перемещений пахло чьим-то холодным расчётом. Окружая караван, они разделились на две группы: одну встретил Рем, вторая заходила с тыла.

«Ударить спереди, отвлечь внимание — и добить сзади…»

Обычный караван исполины смяли бы голой силой в один присест, но здесь они действовали с расстановкой, изматывая оборону ударами с двух сторон.

Слаженные движения. Вымуштрованный отряд.