Утро было влажным и мутным, будто сама природа чувствовала — в клане зреет что-то недоброе. Над горами висели тяжёлые облака, а в воздухе стоял терпкий запах росы, земли и цветущих трав. Я шагал на тренировочную площадку, чувствуя на себе взгляды. Они больше не были полны насмешки — теперь в них сквозила тревога, даже опасение. Они знали: меня выгонят через семь дней. А пока я всё ещё здесь. И теперь со мной что-то не так.

Мастер кивнул, обозначая, кто мой противник. Сегодня — Чжин Му. Старше, крепче, сын боковой ветви, вечно с ухмылкой, вечно с подколками. Он вышел вперёд, будто шёл на лёгкую прогулку, бросил:

— Посмотрим, чему ты научился в своей библиотеке, полукровка.

Я молчал, просто поднимал руки, настраиваясь. Он атаковал сразу — размашисто, грубо, надеясь на превосходство в весе. Я парировал, сместился, отвёл удар и ударил сам. Не щадя. Прямо в колено. Послышался хруст. Он закричал, начал падать — и тут же получил кулаком в челюсть. Разворот — локоть в плечо. Сустав вывернулся. Чжин рухнул на землю, катаясь и воя, лицо его было в слезах и слюне. Мастер шагнул вперёд — и застыл. Он видел: всё по правилам. Бой был честный. Я не нарушал ни единого пункта. Только бил точно. Бил в расчёте. Бил так, чтобы запомнили.

Тишина повисла на площадке. Я уже обернулся, собираясь уйти, как услышал знакомый голос:

— Слишком борзо, не находишь?

Это был Янг Ги. Высокий, с крепким телом и цепким, ехидным взглядом. Один из тех, кто всегда был выше меня, в иерархии и в самодовольстве. Он стоял с двумя другими учениками — те были его тенью, послушными пёсами.

— Думаешь, если тебя выгонят, тебе теперь всё позволено? — продолжил он и шагнул ближе. — Пойдёшь домой как побитая собака, или научишься уважать старших?

Я остановился. Спокойно развернулся. Их трое. У всех тренировочные перчатки, на лицах ухмылки. Они ещё не поняли. Или не хотели верить.

— Не стоит, — произнёс я тихо. — Вы пожалеете.

— Что ты там бормочешь? — прошипел Ги и бросился вперёд.

Он бил в голову — грубо, размашисто. Я отшагнул в сторону, и его кулак прошёл мимо. Поднырнул под руку — и ударил в печень. Глухой хруст. Он согнулся, издав гортанный стон. Второй уже был рядом — пытался схватить меня сзади. Я развернулся, вонзил локоть ему в скулу. Послышался резкий щелчок, он отлетел, споткнулся, упал. Третий — молчаливый, с заострёнными чертами, кинулся, будто хотел схватить меня на силу. Но я шагнул к нему сам — и ударил коленом в живот. Он захрипел, упал на колени. Я взял его за волосы и ударил лбом в его лоб. Кровь брызнула, лицо сдулось. Он рухнул рядом с двумя другими.

Янг Ги оправился первым. Попытался встать. Я подошёл к нему, взял за грудки, поднял и — один удар в челюсть. Потом второй. Третий. Я бил, пока не почувствовал, как его тело становится вялым, руки слабеют, а глаза теряют фокус. Только тогда отпустил. Он рухнул ничком, как мешок. Вокруг — тишина. Те, кто наблюдал издалека, не смели даже шептаться. Я стоял среди троих поверженных. Дышал ровно. Ни следа ярости. Ни тени злобы. Только холодное, бесстрастное спокойствие.

Они хотели сломить меня перед уходом. Хотели увидеть, как я ухожу с позором. Но вместо этого увидели: я не тот, кто склоняет голову. Я не сломаюсь, даже когда весь клан отвернётся.

Я не пошёл домой. Он был мне чужим. Вместо этого свернул с дорожки, что вела к заднему двору, и вышел к холму. Там, у подножья, стояла одинокая вишня. Её лепестки рассыпались по траве, будто роняли слёзы. Эта вишня видела многое. Больше, чем кто-либо из клана. Она стояла здесь, когда меня унижали, когда я падал в грязь, когда мечтал сбежать.

Я подошёл к ней, положил руку на ствол. Шершавая кора, тёплая от солнца.

— Мой путь будет тяжёлым, — проговорил я негромко. — Грязным, одиноким, полным боли. Но я не сверну. Я не остановлюсь. Потому что я выбрал его сам. Не ради отца. Не ради клана. Ради себя.

Ветер пронёсся между ветвей, шевельнул лепестки. Один из них опустился мне на ладонь. Я сжал его и посмотрел на небо. Шесть дней. И каждый из них я проживу так, будто он последний.

* * *