— Серьёзно? В такой темноте тебе ещё и страшные истории нужны?

— А когда ещё их слушать, если не сейчас? Всё равно впереди народ застрял. Хотите, спою?

— Молчи десять минут, тогда я расскажу историю. С ума сойти. Начинаю понимать, через что проходит наш руководитель. Какого черта…

Со Джи Хёк замер, наблюдая, как люди впереди с трудом оттаскивают в сторону автомат, больше человека ростом, и огромную книжную полку. Затем, немного нерешительно, спросил у Ким Чжэ Хи:

— А какая история тебе нужна? Прямо "страшная-страшная"?

— О, так ты ещё и по жанрам умеешь? Хм. Я ж не один слушаю, надо и моего Спасителя спросить. Му Хён-сси?

— Расскажите, что жуткого вам довелось пережить на подводной станции.

Со Джи Хёк, кажется, пытался заглушить тревогу разговорами, тогда как Ким Чжэ Хи, наоборот, предпочитал внешние шумы — как если бы включить телевизор или позвонить кому-то, лишь бы не остаться в тишине. Музыка тоже помогала успокоиться, но вот петь в такой тьме… было бы ещё страшнее.

Внезапно я вспомнил Туманако. Она ходила, нацепив на шею огромные наушники, и слушала музыку. Иногда даже заставляла меня послушать пару песен. Со Джи Хёк, похоже, совсем не горел желанием и теперь буквально вцепился в меня:

— Доктор, ну ведь в такой ситуации нужны весёлые, радостные, светлые и здоровые истории, не так ли?

Что-то скользнуло по ноге — я вздрогнул, но, увидев, что это просто мусор, всплывший в воде и блестящий от огня, облегчённо вздохнул. И обратился к Со Джи Хёку:

— А вы знаете такую историю?

— …Чтож. Это было, когда я только устроился на работу. Прошло всего пару месяцев.

Ким Чжэ Хи тихо засмеялся — по его плечам пробежала дрожь от смеха, когда он неожиданно начал рассказ.

— Не знаю, видели вы или нет, но и на первой, и на второй подводной базе, и в госпитале "Дэхан", и в головном офисе по всем стенам развешаны картины. Вот только зачем вешать картины в больнице — до сих пор не понимаю.

Со Джи Хёк сказал это с явным недовольством, и я, человек, проведший большую часть жизни как пациент, ответил ему:

— В больницах обычно развешивают много картин, — начал я. — Это помогает уменьшить страх, напряжение и стресс, которые сам по себе вызывает больница. И, как вы знаете, в больницах часто приходится долго ждать приёма. Картины помогают отвлечься, скрасить скуку. А после операции, во время госпитализации, и пациентам, и медперсоналу приходится находиться в замкнутом пространстве. Искусство помогает не сойти с ума. Оно, хочешь не хочешь, действует на подсознание: успокаивает, лечит.

Я вспомнил рамы, что висели в «Deep Blue». Помнил, как сразу по прибытии увидел картины гренландских акул, слепо скитающихся в полной темноте морской бездны. И подумал тогда: пациентам ведь нужно видеть что-то светлое... А теперь, похоже, сам превращаюсь в одну из тех акул.

— О. Значит, их вешают не просто так. А знаешь, у всех этих картин в «Дэхан» есть одна общая черта. Ни на одной из них нет лиц. Ни одного человеческого лица.

— Почему?

Со Джи Хёк помедлил. Видно, не особо хотел вдаваться в подробности.

— Ну… Это… Сэнсэй. Я как-то выпил с ребятами из другой команды...

— Понятно. И где же вы это делали?

Почему-то я даже заранее догадывался. Видимо, мой вопрос прозвучал не очень вопрошающим, потому что Со Джи Хёк, чуть смутившись, продолжил:

— В больнице «Дэхан».

— Это не моя больница, так что переживать не стоит.

Теперь понятно, почему он на меня так посмотрел. Пить в больнице, да ещё и тайком от врачей — да, не лучшая идея. Со Джи Хёк вздохнул:

— Да, ну… Короче. На четвёртом этаже, возле нефрологического центра и диализной, почти никогда никого нет. То ли в «Дэхан» нет таких пациентов, то ли тех, кому нужен диализ, просто... быстро списывают. В общем, там часто пусто. Зато рядом с этим блоком интенсивную терапию используют постоянно. Инженеры, конечно, в основном околачиваются на первом этаже — электрику чинят, механизмы, всё такое. Но раз уж они пришли в больницу, заодно обходят все этажи, обносят автоматы со снеками и только потом возвращаются вниз.

Вот сила. Я бы, честно, отказался от снеков, чем бегать по семи этажам ради разных автоматов.

— В общем, нас собралось семеро инженеров, включая меня. Пили прямо в диализной. Закуску каждый принёс свою, кто что нашёл. Американцы вообще предложили пить соджу с чеддером, шоколадными шариками и какими-то снеками. Канадец притащил чипсы со вкусом кетчупа. Японец, Танакa, принёс варёную сою. Китайца звали Лю Вэй — он хотя бы захватил нормальную закуску: орешки, огурцы и, собственно, спиртное.

— А вы что принесли? — спросил я.

— Я? Раз выпивку они взяли на себя, я прихватил шесть стаканчиков лапши и несколько упаковок орехов, которые начальник Шин заранее купил.

Похоже, лапша была его собственная, а вот орехи — уже чужие. Украденные, можно сказать. Но Со Джи Хёк даже бровью не повёл и продолжил, будто ничего не случилось:

— В диализной, прямо напротив входа, висит большая картина в рамке. Толстые, будто нарисованные восковым мелком, тёмно-зелёные линии, проведённые кое-как, без старания. И из них выведено лицо женщины — только глаза, нос, рот и волосы. Всё огромное. Я смотрел на неё и всё думал, что, чёрт возьми, живёт в голове инженеров из других команд. Так что я начал наливать им, и себе тоже...

Он облизал пересохшие губы и тихо продолжил:

— Прошёл примерно час, все уже изрядно набрались и начали нести чушь. И вот кто-то вдруг говорит: когда мы только вошли в комнату, глаза у женщины на картине смотрели вправо. Помню, Патрик из инженерной команды Е, заходя, даже отпустил пошлый комментарий. Мол, дама на картине явно флиртует, зная, где у него "это" располагается — справа. И давай ей воздушные поцелуи слать...

Со Джи Хёк почесал затылок и со вздохом добавил:

— Но когда я посмотрел на картину уже пьяным, её глаза смотрели влево.

— Что?

— Говорю же, глаза у женщины на картине были повернуты влево, — повторил Со Джи Хёк.

Ким Чжэ Хи выслушал и флегматично заключил:

— Хён, ты просто вусмерть пьяный был.

Согласен. Мы с ним редко совпадаем во мнениях, но сейчас — именно тот случай.

— Говорю Патрику, который сидел рядом и пилил бутылку: "Эй, она же теперь влево смотрит. Ты себе хуй в другое место подправил?"

— И? Что он?

— Патрик вдруг поперхнулся, уронил бутылку и побледнел, как полотно. Начал трястись с этой самой бутылкой в руках. Мол, он точно помнит, что женщина смотрела вправо, и мы вместе это видели, когда заходили. А я, если честно, даже не глядел — вбежал с лапшой, больше думал, как бы плёнку от рамена содрать, чем на то, куда кто смотрит.

Со Джи Хёк замолчал, наблюдая, как шесть человек объединяются, чтобы оттащить один из автоматов, преграждающих проход в коридоре Северного района. Затем огляделся по сторонам и сказал:

— Только он это сказал, как Лю Вэй — который до этого пил лучше всех — хватает рюмку и со всей силы швыряет её об пол. И тут же — прямо на месте — как заорет, и убегает! Я раньше не знал, что этот китаец такой трус. Потом, глядя, как он паникует, Танакa тоже взвизгивул и помчался за ним. А за Танакой — Патрик, который завопил на всё помещение. Как только он бросился, за ним тут же сиганул и Джек. Остальные замерли как вкопанные, будто статуи. Похоже, не могли решить — то ли бежать, то ли допить. А я... Ну, я хоть и был навеселе, но ещё соображал.

— И что ты сделал?

— Сбежал на пятый этаж? — одновременно спросили мы с Ким Чжэ Хи.

Со Джи Хёк взорвался:

— Эй! Ким Чжэ Хи, тебе жить надоело?!

— Я уже и так живу, будто в загробном мире. Так что дальше?

— …Я снял картину со стены. И разобрал рамку с холстом.

Хм. Лично я, наверное, закричал бы и сбежал. Или прямо там отключился. Видимо, чтобы быть инженером, нужны стальные нервы. Хотя, может, он просто не знал, что делать, как и остальные, но замер не от страха, а от злости?

— Зачем разбирать картину?

— А что, по-твоему? Я решил, что кто-то из этих ушлых гадов специально подготовил сюрприз: мол, глянь, инженеры нажрутся в диализной — надо им шоу устроить. Я подумал, что это либо какая-то движущаяся картина, либо в рамке стоит механизм, из-за которого глаза "двигаются". Или же использовали чернила вроде тех, что меняют форму по мере высыхания. Мол, глаз сам "поворачивается".

Чем больше я его слушал, тем разумнее это казалось. Но всё равно — я бы не остался, а точно сбежал бы. Откуда у него столько хладнокровия?

— И что?

— Я снял рамку и прямо там, на месте, разобрал. И… ничего.

— Что?

— В диализной остались только Мишель из команды Е и Дмитрий из команды С. Мы вместе проверили. Обычная масляная живопись. Никаких механизмов, чернил, подделок. На всякий случай я даже пальцем провёл по зрачку — вдруг краска стирается. Но нет. Самая обычная краска.

Со Джи Хёк либо ничего не боится, либо у него печень снаружи, как у краба.

— Ну и?

— Да буквально — ничего. А картина, между прочим, всё так же смотрела влево. Из семи человек четверо сбежали, пьянка накрылась. Эти кретины, вопя, как резаные, подняли такой шум, что я был уверен — вот-вот сбежится весь медперсонал. Мы, конечно, схватили бутылки и смылись, чтобы доказательств не оставить. Втроём сели в лифт в Центральном районе, по дороге поливали сбежавших последними словами и вернулись в Восточный район. Я Патрику даже сказал: «Тебе бы к офтальмологу сходить. Картина влево смотрит, а ты утверждаешь, что вправо». Ну а потом пошёл умыться и уже собирался в комнату зайти, как дверь комнаты начальника распахивается — и он, не спящий, как выяснилось, начинает допрашивать: «Ты чего тут шастаешь по ночам?!» — и, скажу честно, это было страшнее, чем вся та картина.

— А, так это вы ещё в Восточном районе жили тогда.

Видимо, это произошло до того, как инженерная команда А переселилась в Западный район.

— Да, — кивнул Со Джи Хёк. — Я уже собрался соврать, что ничего не случилось, и зайти в комнату, но тут что-то меня кольнуло. Спрашиваю у начальника, тогда он ещё был заместителем: «А на четвёртом этаже, в диализной, разве не висит картина? В нефрологическом центре, зелёная такая, плохо нарисованная женщина». А он, как и сейчас, особо не разговорчивый. Обычно, если не нужно — молчит. Но тут, когда я уже спиной к нему стоял, уходя, вдруг говорит:

— Знаю. Женщина, смотрящая направо, да?

Со Джи Хёк вздохнул, глядя, как вдалеке движется свет планшета Пэк Э Ён:

— Как он это сказал… У меня по коже мурашки пробежали. Я: «Нет, она влево смотрит». А он спокойно отвечает:

— «У картины название такое: “Женщина, смотрящая направо”.» Я аж удивился. Думал, что это просто так, временно повесили, а у картины, оказывается, и название есть.

— И что?

— Ну я, конечно, начал спорить. Говорю: «Нет! Она точно влево смотрела! Я только что был там, видел своими глазами!» А он на меня так посмотрел… и выдал:

— Ты что, пьян?

Ким Чжэ Хи тихо захихикал, услышав, как Со Джи Хёк пародирует манеру речи Шин Хэ Ряна.

— Я, конечно, стал оправдываться. «Нет, командир! Я пил немного! Но суть не в этом! Даже если картина так называется, по факту она смотрела влево. Может, вы не так запомнили или название перепутали? Давайте сейчас сходим и вместе проверим!» — А он посмотрел на меня и говорит:

— Если напился — иди спать.

Ким Чжэ Хи продолжал давиться от смеха. Со Джи Хёк с обиженным видом нахмурился, но продолжил:

— Я всё ещё настаивал, уже почти в голос начал спорить, а он тогда сказал фразу, которую я до сих пор помню:

— «Спать пойдёшь сам или тебя вырубить?» Ну я и пошёл. Вырубился сам. Утром проснулся — Пэк Э Ён уже пинает: «Ты сколько собираешься валяться?!» Встал, пошёл на работу, дежурство отработал. Во время перерыва снова поднялся на четвёртый этаж… И что бы ты думал? Картина смотрит вправо.

Ну и что я могу сказать? Право? Лево? Уже молча пошёл на смену.

Он почесал щёку и тихо пробормотал:

— А потом, через неделю после этого… Лю Вэй умер. От удара током.

— Ого. Вот теперь становится интересно, — сказал Ким Чжэ Хи, который до этого вяло лежал, а теперь резко выпрямился, заинтересованный.