Вьена — величайший город на земле. Конечно, я могу ошибаться. Может оказаться, что в обширном Линге, или за Сахаром в сердце Цераны, или где-то в пыльном Индусе есть более великолепное творение рук человеческих. Но сомневаюсь. Богатство целой Империи расходуется во Вьене, год за годом, век за веком, обменивается на камень и мастерство.

— Невероятно.

Макин снял шлем, словно тот мешал ему впитывать великолепие со всех сторон. Райк и Кент ничего не сказали, они словно онемели. Мартен держался рядом со мной, он снова был фермером, словно годы войны, годы, когда он вел армии к победе, ускользнули, и он снова пугался всего этого величия.

— Лорд Холланд показался бы тут деревенщиной, — сказал Макин.

В немногих городах из тех, что я взял за время завоевания Арроу, было хоть по одному зданию, сравнимому с грандиозными постройками, окаймляющими подъезд ко дворцу. Здесь знать старой Империи выстроила себе летние дома всевозможных форм и размеров, то изящные сооружения из розового мрамора, то гранитные здания, устремляющиеся к облакам, состязаясь, чтобы впечатлить императора, его двор и друг друга. Мой прадед был таким дворянином — герцогом Арроу, он владел землями во имя Империи и по воле управляющего. Когда управляющий умер и Империя распалась на части, дед создал себе корону сам — захватил Анкрат и объявил себя королем.

Впрочем, даже во Вьене на улицах ощущалась нервозность. Не просто волнение Конгрессии. Здесь царило напряжение, словно задержанное дыхание. В переулках и на далеких площадях горели костры — сжигали трупы в страхе, что их ожидает худшая участь. Толпы, наблюдающие за нашей процессией, были взволнованы. Гвардеец на норовистой лошади потерял шлем, и местные засмеялись — на грани истерики.

Все четыре дороги во дворец были достаточно широки, чтобы от ворот резиденций на одной стороне не добросить копье до другой. Наша колонна ехала посередине, по пятнадцать в ряд, но тридцать сомкнутых рядов, кареты в центре, обоз позади. Увязавшиеся за нами, включая передвижной дом Онсы, полный продажных ласк, отстали на окраине. Капитан Деверс объявил, что в Золотые Ворота не должны проникнуть нежелательные элементы. Мне пришлось усмехнуться. Уверен, что фургон с проститутками провез бы в эти ворота меньше греха, чем Сотня в ее лучшие дни.

Я ехал дальше и все больше мрачнел. Я приехал сменить одну корону на другую, свой трон — на менее удобное кресло. Возможно, я найду третий путь Фекслера Брюса и залатаю трещины, опутавшие мир. Этого я не знал. Но я знал, что Йорг в новой короне, на троне высшей власти, будет все тем же. Не лучше. Не более способным освободиться от своего прошлого и от шипов, впившихся слишком глубоко.

Дворец императора расположен на площади столь обширной, что огромные здания в глубине кажутся крошечными. Четыре дороги смыкаются у подножия дворца, проходя по огромным просторам брусчатки, лишенным статуй, фонтанов и памятников. Обычно здесь толпятся богатые горожане, тратя деньги во всевозможных лавках и палатках, но во время Конгрессии лишь беспрепятственно веют осенние ветра.

— Божья шлюха!

Макин прервал мои размышления. Он привстал на стременах.

Сэр Кент нахмурился — со времени обращения он не выносил богохульство.

— Безобразие! — шикнул я на него. — Да что там случилось-то?

— Сами увидите, когда оторвете задницу, — сказал он, чуть улыбаясь, но все еще недоуменно моргая.

Я вздохнул и тоже встал. Вдалеке, на полпути до дворца, Западную улицу пересекала тонкая линия солдат в черных плащах. Что-то знакомое было в шлемах с красными гребнями, в сочетании блестящих кирас со смехотворными панталонами в синюю и желтую полоску.

— А, чтоб меня, это же папесса.

Я сел.

— Папесса? — спросил Райк, словно впервые слышал это слово.

— Да, брат Райк. — Колонна замедлила шаг. — Толстая старая тетка в смешной шапке, да еще и непогрешимая.

Мы приблизились, копыта цокали по мощеной дороге. Папские гвардейцы ждали, бесстрастные, уперев древки алебард в мостовую, флажки развевались, пики устремлены в небо. Капитан Деверс остановил своих людей. Позади папской охраны возвышался портшез — огромная изукрашенная конструкция, закрытая со всех сторон от непогоды и любопытных глаз. Десять носильщиков навытяжку стояли у шестов.

— Ее святейшество желает говорить с королем Йоргом, — произнес один из гвардейцев, вероятно главный, но внешне ничем не отличавшийся от остальных.

— Будет интересно.

Я спрыгнул с седла и прошелся к началу нашей колонны.

Миана открыла дверь, когда я проходил мимо кареты Холланда.

— Веди себя прилично, Йорг, Мартена может не оказаться рядом, чтобы спасти положение.

Я обернулся, взял ее за руку и улыбнулся.

— Мне стоило сорок тысяч золотом явиться на эту встречу. Я не потрачу столько зря, моя королева. Я порой легкомыслен, но отнюдь не идиот.

— Йорг.

Ее рука выскользнула из моей, в голосе послышалось предупреждение.

Передние ряды разомкнулись, и я подошел к панским гвардейцам. Человек, который вызывал меня, теперь осуждающе смотрел на Гога у меня на бедре.

— Ну, значит, проводи меня к ее святейшеству. Не могу же я ждать целый день, у меня дела. — Я кивнул на огромный купол дворца у него за спиной.

Пауза — и он повел меня сквозь строй. Мы подошли к портшезу, и трое носильщиков поспешили вперед со стульями, двое несли широкую кушетку с лиловыми подушками, один — простой стул черного дерева для меня.

Ближняя дверь открылась, и оттуда показались бесконечные метры лилового шелка, обтягивающие колышущуюся плоть. Носильщики вытащили короткие пухлые руки, унизанные кольцами, потянули, пятый носильщик толкал. Гора хрюкнула, и показалась опущенная голова, редкие черные волосы прилипли к потному малиновому лбу. Золотое распятие висело под складками шеи — тяжелое, полсантиметра толщиной, в полметра длиной, на перекрестье — рубин, знак крови Христовой. Должно быть, эта штуковина была тяжелее младенца.

И вот она вышла, верховный понтифик, пастырь огромных стад, слизень, выманенный из гнезда. Запах цветочных духов и масел не мог скрыть исходящее от нее зловоние.

Они усадили ее на кушетку, которая явно была узковата. Гвардеец остался рядом со мной. Бледные внимательные глаза, руки в шрамах. Панталоны меня не отвлекали: бдительных надо держать в поле зрения.

— Ваше святейшество.

Пий CXII, если обращаться по имени.

— Король Йорг. Я думала, вы старше.

Ей было лет под семьдесят, но ни единой морщинки — слишком уж толстая.

— Вы одни? Ни кардиналов, ни епископов для обслуги, даже ни одного священника, чтобы нести вашу Библию?

— Моя свита гостит у лорда Конгрива в его сельском поместье, они изучают донесения о беспорядках у Сестер Милосердия, монастыря с причудливой историей. — Она достала лиловый платок и вытерла слюну в уголке рта. — В должное время я присоединюсь к ним, но думаю, что наша встреча наедине окажется более… плодотворной. Слова, которыми мы тут обменяемся, не будут записаны. — Она улыбнулась. — Даже папессе, говорящей от имени самого Бога, непросто обуздать ватиканских архивистов. Для них нет большего греха, чем позволить папским словам кануть в неизвестность.

Она снова улыбнулась, складки на шее дрогнули.

Я поджал губы.

— Так чему я обязан этим удовольствием?

— Хотите, велю Тобиасу принести вина? Кажется, вы бы не отказались выпить, Йорг.

— Нет.

Она помолчала, ожидая вежливых объяснений. Я их не дал.

— Вы строите собор в Годде.

Темные глаза смотрели на меня, похожие на ягоды смородины в белом пудинге.

— Новости быстро распространяются.

— Вы не единственный, кто беседует с «богом из машины», Йорг.

Духи Зодчих говорили с ней — Фекслер сказал мне. По его словам, они настраивали церковь против магии в любых формах, как чтобы не дать священникам осознать собственную способность управлять массами, так и чтобы побудить их запретить использование этих сил другими. Любая вера, подкрепляющая мировоззрение или титул, безмерно усилит их обладателя. Мне нравилось, что ее ограничивает то, что она считала тайным священным знанием.

— Зачем строить собор сейчас? — спросила она.

— Собор строят уже двадцать лет. Всю мою жизнь.

— Но скоро строительство завершат, и люди будут ждать, что я приеду благословить его перед первой мессой. — Масса ее тела заколыхалась. — Я слышала это, когда ездила в Скоррон, и приехала переговорить с вами. Вы, должно быть, знаете зачем.

— Вам тут безопаснее.

— Я наместник Христа и хожу без опаски повсюду в христианском мире!

В ее голосе послышался гнев, но, скорее всего, напускной.

— Ходите?

Она спустила мне это, лишь холодно глянула.

— Я выслушаю вашу исповедь, Йорг. И дарую прощение кающемуся.

— Я исповедуюсь вам? — Я покачал головой, хрустнули позвонки. — Я — вам?

Ее гвардеец приблизился на полшага. Я подумал: интересно, кто он еще? Убийца? Палач? Возможно, он проходил обучение у белокожего кузнеца сновидений, посещавшего Логово по делам Ватикана.

— Вы подослали убийцу к моей жене и нерожденному ребенку.

В глубинной тьме поднялся холодный ветер, и угли былой ярости вновь разгорелись.

— Мы бродим по юдоли слез, Йорг, важно лишь, как мы направляем свои шаги.

— Что это значит?

Предполагалось, что я с умным видом кивну? Признаю, что ее мудрость не нуждается в смысле?

— Несомненно, скоро состоятся похороны вашего отца. Если папесса лично проводит его в рай на церемонии, ваше положение на Конгрессии будет намного выше. Не говоря уже о таких мелочах, как папская санкция на наследование.

— Он действительно мертв?

Я увидел его лицо, без всяких эмоций он окидывал взглядом свой двор. В могиле он будет ровно таким же. Не в меньшей степени человеком.

— А вы не знали?

Она подняла тяжелую бровь.

— Знал.

Я увидел его на самой высокой башне, в тенях и алых лучах заката, волосы струились по ветру. Я видел его с матерью, смеющегося, слишком далеко, чтобы услышать его.

— Четыре дня. Все это время Анкрат держит оборону без него. Создания Мертвого Короля уже идут. — Она явно ждала моей реакции. — Прямо за вами.

— И как вы их остановите, ваше святейшество?

Мертвые не станут осаждать замки, захватывать земли, устанавливать налоги. Мертвый Король не будет править, только разрушать.

— Мы помолимся. — Она заколыхалась. — Это конец мира, сын мой. Все, что мы можем, — это молиться.

— Ваш сын?

Я наклонил голову, чувствуя рядом с собой присутствие светлоглазого убийцы. Видел его, хоть и не смотрел. Я глубоко вздохнул, и потаенные угли раскалились добела.

Тобиас едва заметно подвинул правую ногу. Он знал. Пий полагалась только на лучших. Она считала свою гвардию простой формальностью. Как многие до нее, вопреки свидетельству — веренице трупов за мной, — она думала, что свяжет меня обычными правилами приличия. Однако Тобиас понимал меня, улавливал мой инстинкт.

— Ты мне не мать, старуха.

Толстых людей тяжело убивать голыми руками. Жир мешает — живая броня. Я пару раз пытался придушить Толстяка Барлоу, но даже Райку это не удалось. Тобиас мгновенно уронил бы алебарду — всего лишь очередной знак папской глупости, дань традиции. Он бы схватился за нож, спрятанный где-то. А я — за свой, времени для мечей не осталось бы. Брат Грумлоу, конечно, обучил меня хорошо, но я сидел на стуле спиной к Тобиасу, а он стоял, и я умер бы, прежде чем эта толстая сука успела бы завизжать, прежде чем я успел бы хоть оцарапать ее.

— Полегче, мальчик.

Она не сердилась. Кардиналов ором не подчинишь. Толстокожесть, терпение, время, невыносимое давление — даже самые упертые склонятся перед папским троном, если его владелец достаточно хитер.

Я заморгал.

— А вам обо мне не говорили? Истории про Мурильо недостаточно? — Быстрые руки — вот в чем смысл ножевой драки. Но от быстрых рук нет толку, если ты ищешь свое оружие, а у противника оно уже наготове. Нельзя терять время при первом же движении. — Вы послали убийцу…

— Король управляет волею своего народа. — Легкий намек на раздражение. — Люди ждут от Рима вечного спасения. Вам достаточно лет, чтобы понимать свои интересы. И интересы вашего сына. Собор…

Я подался вперед, неторопливо, словно внимательно слушая, затем потянулся — медленно, но уверенно: нерешительность может все испортить. Потом быстро. Сорвал распятие с ее шеи. Я бросил его по широкой дуге, Тобиас поймал. Ловко поймал между глаз, тяжелая оконечность пробила череп, и крест так и остался торчать во лбу. Я взялся за кинжал. Всему свое время под небесами. Воспоминания о священниках епископа Мурильо мелькнули, когда я пропихивал кинжал сквозь складки жира на шее Пия.

— Время умирать.

Пий рухнула наземь первая, потом Тобиас, потом алебарда. Затем долго-долго те, кто не упал мертвым, стояли и просто смотрели друг на друга.