Вернер с минуту изучал своё отражение в зеркале. Аккуратно проверил волосы, воротник, галстук, — всё это больше походило на попытку убить время, чем на настоящую заботу о внешности.

Время приближалось к шести вечера. Если выйти сейчас, он как раз успеет к назначенному часу. Но приходить раньше и ждать Родейлу не хотелось — это могло бы выглядеть двусмысленно, словно он придаёт встрече особое значение. Ему хотелось, чтобы всё выглядело невинно: вот, дескать, подвернулся свободный вечер, решил встретиться по-дружески, не более.

Когда часы пробили ровно 5:40, Вернер вышел из салона. Кто-то из посетителей бросил ему на прощание пару слов, он в ответ что-то сказал — и тут же забыл, о чём речь.

Салон он выбрал нарочно — неподалёку от реки Этон, чтобы не пришлось пользоваться семейной каретой Шрайберов. Меньше всего ему хотелось, чтобы кучер болтал и доносил Анете, где и с кем он был. Он и сам старался внушить себе, будто встречается с Родейлой просто по старой дружбе, без всяких задних мыслей… Но всё же.

Он натянул шляпу пониже, стараясь остаться неузнанным — не хотелось, чтобы кто-то потом рассказывал: «А ведь господин Вернер отправился к реке Этон…»

После заката воздух у воды оставался ещё прохладным, людей почти не было. Спустя месяц в это время тут уже толпились бы гуляющие.

Место, о котором упомянула Родейла — то самое, где они втроём частенько проводили вечера, — находилось под мостом через Этон.

Родейла, Вернер и Анета не раз сидели в тени, прячась от солнца под аркой, бросая камушки в воду, болтая о пустяках или выводя на доске неведомые узоры.

Но если пройти чуть дальше, к самому основанию моста, среди опор, затянутых кустарником, находился укромный уголок. Там, под сенью старых подпорок, когда-то встречались только он и Родейла — когда были вместе. Место это было потаённым, туда редко кто заглядывал: для двоих, не для троих. Ровно как и сейчас.

Вернер остановился и посмотрел туда, где хранились его сладко-горькие воспоминания.

Увидев, что Родейлы нет на том самом месте, где раньше собирались все трое, он тут же догадался: она, должно быть, ждёт его там, где встречались лишь они вдвоём.

Так и оказалось. Она стояла в тени, в том уединённом, почти сказочном уголке, где прежде столько раз пряталась их общая юность.

Сумерки сгущались, и фигура Родейлы казалась почти неотчётливой силуэтной тенью, но Вернер узнал её безошибочно. Да и она сразу увидела его.

Они молча стояли, не сводя глаз друг с друга, не делая ни шага — словно выжидали, словно между ними было нечто, для чего не нужны слова.

А потом оба вдруг кинулись навстречу.

Не нужно было ни читать выражение лица, ни выискивать ответы в глазах: они всё знали заранее. И вот так, без малейших колебаний, они обнялись и поцеловались.

Её хрупкое тело в его руках, тот же запах кожи, мягкость волос, тепло губ — всё это сразу пронзило Вернера до самой глубины души. Он всегда чувствовал себя чужим, но стоило поцеловать Родейлу — и появилось острое, трепетное чувство: я дома.

И расставание, и брак с Анетой — всё это вдруг стало чужим, почти сном. Настоящим был только этот миг, бешено бьющееся сердце, сладкое головокружение.

Всё было, как в первый раз, как в ту далёкую ночь, когда он только влюбился. Сердце трепетало от нежности, а в поцелуе была неутолимая жажда: он вцепился рукой в затылок Родейлы, притянул её ближе, углубляя поцелуй, как будто боялся потерять навсегда.

Он не хотел, чтобы руки, обвившие его шею, когда-либо отпустили его. Если бы только можно было сохранить этот поцелуй, это тепло, этот запах — ему казалось, он бы с лёгкостью отказался от всего остального.

Вернер не отпускал её, пока губы не заныли от долгого прикосновения. Его пугала мысль, что, стоит разомкнуть объятия, она исчезнет, растает прямо у него в руках.

Если бы не отдалённый звон церковных колоколов, они, пожалуй, простояли бы так всю ночь.

Бом… бом…

Этот звук отрезвил его, и он наконец оторвался от её губ — хотя руки, обвивавшие талию Родейлы, всё ещё не желали отпускать.

Родейла не отстранилась. Она просто положила ладони ему на грудь и подняла на него глаза. Вернер встретился с её влажным, лиловым взглядом и едва заметно улыбнулся.

— Ты совсем не изменилась.

— И ты тоже.

— Ни одной морщинки. Всё такая же красивая.

— Ты тоже.

В глазах Родейлы заискрились слёзы, и вот уже по гладким щекам потекли прозрачные дорожки. Это зрелище пронзило Вернера болью.

Он бережно стёр слёзы большим пальцем.

— Тебе было тяжело, да?

— Да… очень.

Вдруг перед внутренним взором Вернера всплыла Анета — её жизнерадостная улыбка, с которой она всегда говорила: «Всё хорошо», даже когда было совсем не так. Этот образ вдруг сбил его с толку.

В одно мгновение, вспомнив о жене, Вернер словно рухнул обратно в реальность. Его объятия ослабли.

«Что я творю…»

Это было неправильно. Безмерно неправильно.

Но даже когда руки утратили силу, он не смог сразу отпустить Родейлу. К счастью, она сама осторожно отступила на шаг.

— Прости… Мне не следовало этого делать. Ни с тобой, ни с Анетой…

— Нет, всё в порядке, — слова сорвались с его губ сами собой.

Но как всё это может быть «в порядке»?

И всё же тело вновь подчинилось не разуму, а чувству: он снова шагнул к ней и обвил руками её талию. Родейла вздрогнула, но не остановила его. Только посмотрела в глаза, полные слёз, и тихо сказала:

— Вернер, я не хочу предавать Энни.

Энни — ласковое имя Анеты.

— Я вернулась, не для того, чтобы причинить ей боль. Я просто… просто…

— Я знаю.

Вернер понимал её — потому что чувствовал то же самое. Он не хотел предавать Анету. Не хотел ранить её.

Но он скучал по Родейле.

По её губам. По её теплу. По тому, как её тело так естественно ложилось в его объятия. По её голосу, лицу, глазам.

Он скучал по всему этому.

Он вновь склонился, и глаза Родейлы сами собой закрылись. С горьким, пронзительным чувством вины Вернер поцеловал её ещё раз.

Но этот поцелуй был короче. Родейла мягко оттолкнула его ладонями.

— Нет, Вернер. Нам нельзя. Я… я люблю Энни.

— Я тоже…

— Поэтому мы не можем. Я думала, ты сегодня придёшь вместе с ней.

— И ты ждала нас здесь? Но ведь это не то место, где мы встречались втроём. Здесь бывали только мы с тобой…

Родейла опустила голову, затем вновь посмотрела ему в глаза.

— Ты прав. Может быть… может, где-то глубоко внутри я и правда на что-то надеялась. Совсем чуть-чуть. Но на этом всё должно закончиться.

Вернер знал, что она права. Этому не суждено было повториться. Сегодняшняя ночь — последняя, дальше так продолжаться не может. Он не имел права предавать Анету ещё сильнее.

Но в сознании всё настойчивее звучали слова: «только один раз… только сегодня». Ему не хотелось, чтобы их последняя встреча завершилась так быстро и просто, без борьбы.

«Только сейчас. В последний раз. Разве нельзя… хотя бы раз?

Всего лишь одна ночь. Этого больше не будет.

Анета… сможешь ли ты простить мне эту ночь?..»

Он снова поцеловал Родейлу, прижимаясь к ней крепче, скользнул бедром между её ног, прижал спиной к холодной колонне, ладонями обхватил её грудь.

Он твёрдо решил — если Родейла остановит его, он немедленно прекратит.

Но Родейла не остановила.

И, как когда-то давным-давно, когда они ещё были влюблёнными, Вернер прижал её к себе и опустился вместе с ней в густую тень кустарника.

***

Анета бесшумно покинула бальный зал. Никто не обратил на неё внимания.

Сразу после танца с Эстебаном вокруг неё столпились взволнованные и любопытные дамы: одни смущённые, другие откровенно настойчивые. Вопросы сыпались один за другим — почему именно её он пригласил, о чём они говорили, не связано ли это с семьями Шрайбер и Рейнштайн?

К счастью, прежде чем допрос стал слишком назойливым, Эстебан уже пригласил на танец другую даму. Потом он продолжил развлекать гостей, танцевал с разными женщинами, болтал с ними — и вскоре внимание к Анете рассеялось.

Что двигало Эстебаном — искренняя любовь к балам или желание избавить её от дальнейших расспросов — Анета так и не поняла, да и благодарности не испытала: в конце концов, это по его вине весь этот интерес обрушился на неё.

Когда окружающие потеряли к ней интерес и сам Эстебан уже не смотрел в её сторону, Анета выждала подходящий момент и поспешила покинуть приём, который внезапно стал ей совершенно невыносим.

Оказавшись на свежем воздухе, она, наконец, ощутила, что может дышать. Глубоко вздохнула. Никогда бы не подумала, что Эстебан появится на вечер лично — и только ради разговора о доме в Элгрин. Голова гудела.

Она мечтала лишь о том, чтобы поскорее вернуться домой и отдохнуть. Направляясь к стоянке экипажей, услышала за спиной голос, который меньше всего хотела бы сейчас услышать:

— Баронесса Шрайбер.