«Родейла».

Стоило этому имени слететь с губ Анеты, как она заметила — на лице мужа что то дрогнуло. Так отчётливо — до боли.

Обычно его выражение напоминало каменную маску, и потому любая перемена становилась вдвойне заметной.

Лёгкий подъем бровей, едва заметный дрожащий отблеск в глазах, судорожный спазм виска, губы то сжимаются, то чуть приоткрываются, а кадык медленно двигается, будто он с трудом сглотнул.

Всё это длилось лишь миг, но Анету будто бросило в бездну.

— Родейла…

Когда наконец прозвучал его голос — низкий, глухой, ниже обычного, — ей почудилось, что даже Вернер заметил это сам и на секунду помедлил. В этой паузе было столько всего не сказанного, что Анета едва не отступила.

— Разводится. Возвращается…

Он попытался сделать вид, будто слышит это впервые. Кого то другого это бы, может, и обмануло. Но только не Анету — она прожила рядом с ним столько лет, даже тогда, когда его сердце принадлежало другой.

Он всё уже знал. Может, даже раньше, чем она сама.

— Правда? Неужели ты не слышал? На сегодняшнем приёме только об этом и говорили.

— Я был занят… делами.

— Да? И какими на этот раз?

Его ответ прозвучал медленно. Вернер неторопливо ослабил галстук, затягивая паузу:

— Семья Рейнштайнов собирается строить большой художественный музей у нас, в Насе.

При упоминании Рейнштайнов Анета невольно нахмурилась.

Вернер это сразу заметил:

— Они до сих пор донимают тебя по поводу земли?

Всё началось с писем Эрика Рихтера, поверенного Рейнштайнов, ещё прошлым летом.

Они хотели выстроить виллу на холмах Элгрин и пытались купить землю у озера — ту самую, что принадлежала роду Беллов.

Анета Белл.

Так звучало её девичье имя.

Дом на берегу озера хранил в себе всю её прошлую жизнь.

Когда родители, много лет прожившие в Насе, погибли в аварии, Анета перебралась к деду, в дом у Элгрин.

Горе, тоска, одиночество после внезапной потери — всё это понемногу заживало рядом с дедушкой. Каждая трещинка, каждая мелочь в том доме были ей дороги.

Теперь, когда не стало и деда, дом был единственным, что осталось от рода Беллов. Анета не могла позволить себе потерять и его.

— Немного. Но я ответила им твёрдым отказом, так что, думаю, больше не будут докучать.

— Всё же… не жаль? Они ведь предлагают немалые деньги.

Это так.

С каждым новым письмом поверенный Рейнштайнов поднимал цену. В последнем сумма превышала первоначальное предложение почти втрое.

Но Анета ни разу не показала эти письма Вернеру.

— Откуда ты об этом знаешь?

— О… прости. Я подумал, что письмо было адресовано мне.

Вернеру всегда нужны были деньги.

Получив баронство совершенно неожиданно, он изо всех сил пытался поддерживать семейное имя — то через дела, то через инвестиции. Но ни деловой хватки, ни чутья у него не было, и дела Шрайберов с каждым годом шли всё хуже.

Мысль о том, что жена владеет землёй, которую можно продать за сумму, в разы превышающую все их долги, манила.

И вдруг Анета поймала себя на том, что… сомневается в муже.

— Просто не обращай внимания на эти письма.

— Даже не знаю… Если предлагают столько, может, стоит хотя бы подумать? Ты ведь сама почти не бываешь там.

Анета мягко положила ладонь ему на руку и заглянула в глаза:

— Пожалуйста. Просто… сделай вид, будто ничего не знаешь. Ладно?

Голубые глаза Вернера на секунду дрогнули. Потом он слабо улыбнулся, наклонился и поцеловал её в лоб.

Анета с облегчением ощутила: его губы по прежнему были добры и мягки.

— Я ведь ради тебя говорю. Но если хочешь, чтобы я не вмешивался, — не буду. Если однажды захочешь поговорить… просто скажи.

Вернер смотрел на жену, на волосы цвета закатного солнца, которые он так никогда и не полюбил.

И всё же Анета смотрела только на него. Всегда — только на него. Именно это ранило Вернера больше всего.

Он знал о её чувствах с самого начала, задолго до того, как начал встречаться с Родейлой.

— Вернер! — её взгляд всегда искал его в комнате, улыбка расцветала ярче, когда он был рядом, даже голос становился чуть звонче, стоило обратиться к нему.

Такое невозможно было не заметить.

Но сердце Вернера всегда принадлежало Родейле. Даже спустя годы после того, как она вышла за другого.

Где то внутри долго жила надежда: вдруг Родейла разведётся и вернётся… С каждым годом эта надежда слабела — и, наконец, угасла. Только тогда он впервые по настоящему увидел Анету, неизменно верную, ни разу не дрогнувшую за его спиной.

Это не была любовь. Это была вина.

Если бы он сразу сказал: «Я знаю, как ты ко мне относишься, но не могу ответить тем же», — может быть, Анета смогла бы забыть его, найти себе другого. Она была не так ослепительна, как Родейла, но в Анете жило столько тепла и света, что многих мужчин привлекала её живая, исполненная оптимизма натура.

Но Вернер делал вид, что не замечает. Позволял себя любить, принимал её заботу, искал в ней утешение.

И пока он так жил, весь свет уже привык считать Анету Белл женщиной Вернера Шрайбера.

Поэтому он и сделал ей предложение.

Потому что испытывал жалость. Потому что не мог оттолкнуть этот преданный, беззаветный взгляд, словно птенец смотрит на мать.

Для Вернера все женщины, кроме Родейлы, были на одно лицо. И если уж выбирать, Анета, по крайней мере, была ему по человечески близка. Этого оказалось достаточно.

— Ты слышал? Родейла возвращается в Нас на следующей неделе. Говорят, развод официально оформлен, теперь делят имущество, решают вопросы с детьми.

До разговора с приятелем в салоне Вернер думал, что у него есть всё. Но стоило прозвучать тем словам, как вдруг стало ясно — он жил в ожидании именно этого дня.

Прошло уже пять лет с тех пор, как он женился на Анете. У них до сих пор нет детей. Мать винит в этом Анету, мучает её упрёками. Но правда в том, что дело было в самом Вернере.

Он почти не делил с Анетой постель. А в те редкие случаи, когда всё же ложился с ней, то тайком подмешивал ей противозачаточные. Вставал пораньше, насыпал порошок в сок — жена пила, ничего не подозревая.

Ему было больно видеть, с какой доверчивостью Анета смотрит на него.

— Мне кажется, проблема во мне… Прости меня, Вернер.

Она упрекала во всём себя, а его вина от этого лишь усиливалась.

Но Вернер не хотел ребёнка от Анеты.

Он убеждал себя, что причина в неустроенности семьи, что нужно ещё немного времени, что они не могут себе этого позволить.

Но теперь, когда первая любовь возвращалась, он понял истинную причину: всё дело было только в Родейле.

Где-то глубоко внутри Вернер лелеял надежду, что она однажды вернётся. И теперь, когда это случилось, он понял всё до конца.

— Я не разведусь.

Когда Анета ушла к себе, Вернер остался один на диване и едва слышно бормотал — словно давая себе клятву, сутулясь, закрыв лицо руками.

— Развод? Никогда.

Он не хотел стать подлым, жестоким человеком, который выгоняет ту, что всегда была рядом.

Он не любил Анету. Но она была хорошей женщиной — мягкой, доброй, весёлой, светлой.

Даже когда его дела рушились, даже когда его обманывали, Анета ни разу не вспылила, не упрекнула. Она только улыбалась и сжимала его руку:

— Всё хорошо. Всё обязательно наладится.

Эта улыбка всегда его спасала.

Вернер бы никогда не предал женщину, которая осталась рядом с ним, несмотря ни на что. Мысль о том, что все эти годы он прибегал к противозачаточным — просто на случай, если Родейла вернётся… была за гранью стыда.

«Да, Анета. Всё будет хорошо. Всё наладится. Я не люблю тебя…»

Анета всегда улыбалась так, будто в ней жило солнце. А Вернер… просто любил видеть эту улыбку. Он не хотел её терять.

***

Стоя у окна спальни, Эстебан Рейнштайн вглядывался вдаль, на озеро Элгрин. На закате вода окутывалась густым оранжевым цветом — таким ярким, что всё выглядело почти нереальным. Вода сверкала, словно чистое золото. Тени деревьев мягко скользили по поверхности, а закатное солнце опускалось всё ниже.

И — этот дом.

Дом, который не имел права существовать в такой безупречной, совершенной панораме. Слишком мал, чтобы называться особняком, он портил вид, словно заусеница на пальце. Даже если Эстебан не смотрел на озеро, этот дом всё равно раздражал его.