Фрименам всегда в высшей степени было присуще то качество, которое древние называли «spannung-sbogen» – привычка, ощутив желание, не спешить с его удовлетворением.

Принцесса Ирулан. «Мудрость Муад'Диба»

К пещере Хребтов они подошли, едва засветлело. В котловину вела расщелина столь узкая, что временами приходилось протискиваться боком. В утренней мгле Джессика успела заметить, как Стилгар отрядил караул, охрана немедленно полезла по скале вверх.

Пол ступал, подняв голову, – муравей в разодранной шкуре планеты, не отрывавший глаз от серо-синего неба над головой.

Чани поторопила его, потянув за одеяние:

– Скорее, светает!

– А те люди, куда они полезли по утесам? – шепнул Пол.

– Первая дневная стража, – ответила она. – Поторапливайся же!

«Караул снаружи, – подумал Пол. – Мудрое решение. Но разве не разумнее подходить к пещере раздельно, небольшими группами? Меньше шансов потерять весь отряд. – Он задержался на этой мысли: – Такие думы – думы партизана…»

Он вспомнил, что этого-то и боялся отец: Дом Атрейдесов не должен стать партизанским.

– Скорее, – шепнула Чани.

Пол прибавил шагу, позади шелестели на ходу балахоны. Он припомнил слова сирата из крошечной О. К. Библии, подарка Юэ.

«Райские кущи по правую руку, жерло Ада – по левую, и Ангел Смерти гонится по пятам», – прозвучала в его голове цитата.

Они обогнули угол, проход расширился. Стилгар отступил в сторону, наблюдая, как скрывался в низком, уходящем в скалу коридоре его отряд.

– Живо! – прошипел он. – Если патруль застигнет нас, перебьют, словно кроликов в клетке.

Пригнув голову, Пол следом за Чани вступил в узкий коридор и очутился в пещере, освещенной сероватым светом, лившимся откуда-то сверху.

– Можешь выпрямиться, – сказала она.

Разогнув спину, Пол принялся рассматривать окружающее, широкое и глубокое пространство, невысоким куполом уходящее над головами вверх. В полутьме цепочка рассыпалась. Пол видел, как мать отошла в сторону, внимательно вглядываясь в собственных спутников. Как она отличалась от них, пусть на ней было точно такое же одеяние! В изящной фигуре угадывалась мощь.

– Найди себе уголок для отдыха и не путайся под ногами, дитя-мужчина, – произнесла Чани. – Вот еда. – Она протянула ему два обернутых в листья свертка. От них несло специей.

Стилгар подошел к Джессике сзади, крикнул стоявшим слева:

– Прикройте вход и позаботьтесь о водной дисциплине! – Он обернулся к другому фримену: – Лемил, принеси светошары. – Потом взял Джессику за руку. – Хочу кое-что показать тебе, таинственная женщина. – Он повел ее за собой, обогнув скалу, навстречу источнику света.

Перед Джессикой вдруг оказалось широкое отверстие, окно в котловину, простиравшуюся километров на десять-двенадцать. Ее обступали высокие скалы. Повсюду виднелись скудные заросли.

В этот момент из-за дальней гряды вынырнул край солнца, озарив бурый песок и скалы, разогнав предутреннюю дымку.

– Солнце Арракиса, – отметила она, – всегда словно выпрыгивает из-за горизонта.

«Ведь я хочу, чтобы оно не вставало, должно быть, потому, – подумала она, – что ночью безопасней, чем днем. – И ей вдруг захотелось увидеть радугу, здесь, в краях, никогда не знавших дождя. – Надо гнать такие желания, это слабость! Здесь я не могу позволить себе быть слабой».

Стилгар стиснул ее руку, показал в сторону котловины:

– Смотри туда! Перед тобою истинные друзья!

Поглядев в сторону, куда показывала его рука, она заметила движение. Со дна котловины уходили люди, поспешно прячась от солнечного света в тенях у дальней скалы. Чистый воздух позволял видеть их движения. Она извлекла из-под одеяния бинокль, сфокусировала масляные линзы на далеких фигурах… Поверх конденскостюмов мотыльками трепетали шарфы.

– Это дом, – сказал Стилгар, – мы придем туда ночью. – Пощипывая усы, он разглядывал котловину. – Мои люди задержались на работах. Значит, поблизости нет патрулей. Позже я просигналю им, чтобы подготовились.

– Твои люди дисциплинированны, – отозвалась Джессика. Она опустила бинокль, заметив, что Стилгар глядит на него.

– Они повинуются, ведь племя хочет жить, – сказал он. – Для этого мы выбираем предводителя, сильнейшего из нас, того, кто обеспечит и безопасность, и воду.

Он посмотрел ей в глаза.

Она выдержала этот взгляд, привычно отметив про себя обведенные темным глаза без белков, пыль на бороде и усах, трубку от нософильтров, уходящую в конденскостюм.

– Значит, своей победой я поставила под сомнение твое лидерство, Стилгар? – спросила она.

– Ты не вызывала меня на поединок, – ответил он.

– Но предводителя все должны уважать, – заметила она.

– Среди этих песчаных блох не найдется такого, с кем бы я не справился, – проговорил Стилгар. – Победив меня, ты победила всех нас. А сейчас они хотят научиться у тебя… тайным путям… А некоторым любопытно узнать, вызовешь ли ты меня.

Она взвесила последствия:

– То есть брошу ли тебе формальный вызов?

Он утвердительно кивнул:

– Я бы не советовал, за тобой они не пойдут. Ты не из рожденных в песках. Они видели это сегодня ночью.

– Практичный народ, – произнесла она.

– Именно. – Он глянул в сторону котловины. – Свои нужды мы знаем. Но не все будут столь глубокомысленны здесь, рядом с домом. Мы слишком долго проболтались, выплачивая вольным торговцам свою долю специи, которую мы собирали для проклятой Гильдии… Чтоб их лица навек почернели!

Не успев отвернуться от Стилгара, Джессика заглянула ему в глаза:

– Гильдия? Какое дело Гильдии до вашей специи?

– Повеление Лайета, – сказал Стилгар. – Нам известны причины, но выполнять его от этого не слаще. Мы платим Гильдии чудовищную дань специей, чтобы в нашем небе не болталось ни единого спутника, чтобы никакой шпион не мог подглядеть, что мы делаем на поверхности Арракиса.

Тщательно взвешивая услышанное, она припомнила, Пол называл ей в палатке именно эту причину.

– А что вы делаете на поверхности Арракиса, втайне от чужих глаз?

– Изменяем ее… пусть медленно, но верно приспосабливаем планету для жизни людей. Наше поколение не дождется хорошей жизни… и наши дети, и наши внуки, и внуки внуков… но такое время настанет! – Затуманившимся взглядом он окинул котловину. – Здесь будет и открытая вода, люди смогут свободно ходить без конденскостюмов.

«Об этом мечтал и Лайет-Кайнс», – подумала она и сказала:

– Подкуп – дело рискованное. Выплаты имеют обыкновение увеличиваться.

– Они растут, – согласился Стилгар, – но медленный путь надежнее.

Джессика повернулась, поглядела на котловину, пытаясь воображением угнаться за Стилгаром. Но увидела лишь горчичного цвета пятно на месте далеких скал и внезапное дрожание воздуха над ними.

– Ах-х, – произнес Стилгар.

Сперва ей показалось, что в воздухе завис патрульный топтер, но потом она поняла, что видит мираж, парящий в небе пустынный ландшафт. На заднем плане его колыхалась какая-то зелень, а впереди, по пескам, прямо по поверхности, полз длинный червь. На спине его она заметила группу фрименов в развевающихся одеяниях!

Мираж растаял.

– Конечно, ездить верхом легче, – произнес Стилгар, – но мы не можем пустить делателя в эту котловину. Поэтому ночью снова придется идти пешком.

«Делатель – так они называют червя», – подумала она.

До нее дошел глубинный смысл его слов. Он сказал, что фримены не могут пустить червя в котловину. Значит, она не ошиблась: на спине гигантского червя ехали фримены. С громадным усилием ей удалось скрыть потрясение.

– Надо возвращаться к остальным, – сказал Стилгар, – не то мои люди решат, что мы здесь любезничаем. Некоторые уже и так завидуют, что мои руки трогали твои прелести там, в котловине Туоно, когда мы боролись.

– Довольно об этом! – отрезала Джессика.

– Извини, – мягким голосом произнес Стилгар. – Мы не берем женщин против их воли… что касается тебя, – он передернул плечами, – то и это условие, разумеется, излишне.

– Все-таки запомни, что я была дамой герцога, – сказала она более спокойным тоном.

– Как хочешь, – ответил он. – Пора прикрыть это отверстие, чтобы люди могли отдохнуть от конденскостюмов. Сегодня им необходим отдых. Завтра семьи не дадут им передохнуть.

Воцарилось молчание.

Джессика глядела на солнце. В голосе Стилгара она услышала то, что и должна была услышать… невысказанное предложение большего, нежели просто покровительство. Ему нужна жена? Она поняла, что вполне могла бы привязаться к нему, быть с ним рядом. И никакой распри, борьбы за лидерство – просто союз мужчины и женщины.

Но что тогда станет с Полом? Кто знает, каковы здесь отношения родителей и детей? А ее еще нерожденная дочь, эмбрион, которому лишь несколько недель? Дочь покойного герцога. И она подумала об этом ребенке, растущем в ней, о причинах, побудивших ее понести. Она не обманывала себя, просто тогда она дрогнула, подчинилась глубочайшей потребности жизни перед лицом смерти: отыскать бессмертие в детях. Тяга живых существ к деторождению оказалась тогда сильнее.

Джессика поглядела на Стилгара, он, выжидая, смотрел на нее. Какая судьба ждет здесь ее дочь, если она родится в семье этого мужчины, спросила она у себя. «И еще мои потребности, образ жизни, который должна вести Дочь Гессера, не воспротивится ли он этому?»

Стилгар кашлянул, и оказалось, что некоторые из причин ее нерешительности он понимает.

– В предводителе важно то, что делает его вождем, – понимание обычаев его народа. Если ты обучишь меня своему искусству, быть может, настанет день, когда одному из нас придется сделать вызов, а другому принять. Я бы предпочел иной путь.

– Есть ли у нас выбор? – спросила она.

– Сайидина, – ответил он, – наша Преподобная Мать, стара.

Их Преподобная Мать!

Прежде чем она успела обдумать его слова, он произнес:

– Не думай, что я навязываюсь в мужья. Не хочу обидеть – ты прекрасна и желанна. Но если ты станешь одной из моих женщин, кое-кто из молодежи начнет думать, что я более озабочен удовольствиями плоти, нежели нуждами племени. Даже сейчас они подслушивают нас и следят за нами.

«Этот мужчина привык взвешивать решения, думать об их последствиях», – подумала она.

– А среди моих молодых парней есть и вступившие в буйный возраст, – сказал он. – С ними приходится обращаться помягче. Лучше не давать им причин для вызова. Иначе мне придется резать их и убивать. Ни один вожак не выберет этот путь, если может с честью уклониться от него. Предводитель делает из толпы народ – не один, конечно. Он поддерживает уровень индивидуальности. Когда личностей слишком мало – народ снова становится толпой.

Слова Стилгара, глубина мыслей, манера говорить, обращаясь и к ней, и к тем, кто втайне подслушивал, заставили ее изменить мнение об этом человеке.

«Какое глубокое ощущение собственного достоинства! – подумала она. – Где он учился этой внутренней уравновешенности?»

– Закон, по которому фримены выбирают своих вожаков, справедлив, – сказал Стилгар. – Но отсюда не следует, что люди всегда нуждаются именно в справедливости. Теперь более всего нам необходимо время для роста и процветания, чтобы наш народ умножался в числе и обширнее заселял пустыню.

«Кем были его предки? – подумала она. – Кто дал ему такое воспитание?»

И произнесла вслух:

– Стилгар, я недооценивала тебя.

– Я подозревал это, – согласился он.

– Мы оба явно недооценивали друг друга.

– Хотелось бы положить этому конец, – проговорил он. – Я бы хотел дружбы… и доверия. Я бы хотел взаимного уважения, которое возникает в сердце, не требуя всей сексуальной возни.

– Понимаю, – ответила она.

– Ты доверяешь мне?

– Я слышу искренность твоих слов.

– Среди нас принято, – произнес он, – особо чтить сайидин, если они не предводительствуют племенем. Они учат. Они вливают сюда высшую силу. – Он прикоснулся к груди.

«А теперь следует поразузнать о тайне Преподобных Матерей», – подумала она и сказала:

– Ты говорил о вашей Преподобной Матери, я слышала слова легенды и пророчеств…

– Да, они говорят, что ключи от счастья в руках Дочери Гессера и ее отпрыска.

– Ты веришь в то, что это я и есть?

Она следила за его лицом, припоминая: «Росток так легко погубить! Начало – время большой опасности».

– Мы еще не знаем этого, – ответил он.

Она кивнула, размышляя: «Он достойный человек. Ему известен знак, который я должна дать, но он не станет искушать судьбу, называя его».

Повернув голову, Джессика поглядела вниз, в котловину, на золотые, пурпурные тени, в дрожащую над ней пелену пыльного воздуха. Разум ее вдруг охватила кошачья осторожность. Она знала тайный язык Миссионарии Протективы, знала, как приспособить легенду, страх и надежду к своим текущим потребностям, но не торопилась… она чувствовала здесь руку случая, словно кто-то уже побывал среди фрименов и изменил привычные схемы Миссионарии.

Стилгар кашлянул.

Она ощутила его нетерпение, понимала, что близится день, что вокруг ждут, чтобы закупорить отверстие. Наступило время риска, и она поняла, чем нужно воспользоваться – одной из дар аль-хикман, школ перевода, которая даст ей…

– Адаб, – шепнула она.

Разум ее словно перевернулся: она ощутила знакомое сердцебиение. Во всей науке Бинэ Гессерит ничто более не сопровождалось подобным знаком. Только адаб, призывающая память, что накатывает сама по себе. Она подчинилась напору подступивших слов.

– Ибн Квиртайба, – сказала Джессика. – Там, где кончается пыль. – Она протянула вперед руку, и глаза Стилгара удивленно расширились. Вокруг зашуршали одежды. – Я вижу… фримена с книгой притч, – нараспев протянула она, – он читает ее во имя Аль-лята, солнца, которому не покорился и победил. Он читает в честь садху, испытания, и вот какие слова перед ним:

Мои враги переломлены, как зеленые стебли,

Что заступили дорогу буре.

Разве не видел ты руку Господню?

Они злоумышляли против нас,

А он посеял мор между ними.

И вот они – как птицы, рассеянные лучником.

Их замыслы исполнены отравы,

Что людские уста не примут.

Задрожав, она уронила руку. Позади нее в темной пещере отозвалось многоголосье:

– И дело их рук – разрушено.

– Божий огонь да будет в твоем сердце, – сказала она, подумав: «Ну вот, теперь все в порядке».

– Пламя Господне вспыхнуло, – отозвались за спиною.

Она кивнула.

– И падут враги пред тобою, – сказала она.

– Би-ла кайфа, – ответили остальные.

Во внезапном молчании Стилгар склонился перед нею.

– Сайидина, – произнес он, – волей Шай-Хулуда ты, быть может, вступишь в себе на путь Преподобной Матери.

«Вступишь в себе, – подумала она, – странное выражение. – С горьким цинизмом она размышляла о том, что только что сделала. – Наша Миссионария Протектива всегда на высоте. В этой глуши молитвами самат нам уготовано убежище. А теперь… теперь мне придется играть роль Аулии, Божьего Друга… Стать сайидиной этих бродяг, которые настолько поверили утешительным байкам сестер, что даже называют свою верховную жрицу Преподобной Матерью».

В глубине пещеры, во тьме, Пол стоял рядом с Чани. Во рту его еще чувствовался вкус тех двух обернутых в листья тугих комков, которыми она угостила его: смесь птичьего мяса с зерном, сдобренная и склеенная меланжевой патокой. Взяв ее в рот, он понял, что никогда не приходилось ему принимать специю в подобном количестве, и испугался. Он-то знал, что сулило ему это вещество: подстегнутое специей сознание срывалось в пророческие видения.

– Би-ла кайфа, – прошептала Чани.

Он поглядел на нее, чувствуя благоговение, с которым фримены внимали матери. Только тот, которого звали Джемис, казалось, не слушал и держался в сторонке, скрестив на груди руки.

– Дуй якха хин манге, – шепнула Чани. – Дуй пунра хин манге. Два глаза есть у меня. Две ноги есть у меня.

И изумленным взором она поглядела на Пола. Он глубоко вздохнул, пытаясь утихомирить бушевавшую в груди бурю. Специевая эссенция подействовала, и слова матери воспринимались уже преломленными ею: голос Джессики вздымался и опадал, словно тень бушующего огня. И все время в голосе ее звучал этот проклятый цинизм – слишком хорошо он изучил ее… Но ничто не могло остановить это пламя, вспыхнувшее внутри него с первым кусочком пищи.

Ужасное предназначение!

Он чувствовал его, это сознание расы, и не мог никуда скрыться. Восприятие его обрело остроту и ясность, данные вливались в мозг, отсчитывавший с холодной точностью. Отдавшись этому потоку, он скользнул на пол, сел, прислонившись к скалистой стенке пещеры. Его уносило за пределы времени, откуда он мог рассматривать его, ощущать возможные судьбы, ветры будущего… ветры минувшего. Словно один глаз его был устремлен в прошлое, другой в будущее, еще один в настоящее; так, тремя глазами, он смотрел на ставшее пространством время.

Он опасался переусердствовать и потому попытался ограничиться лишь настоящим, ощущая в нем неясное отражение опыта, непрестанное отвердение мягкого «того, что есть» в окаменелое «было».

Охватывая настоящее, он впервые почувствовал тяжеловесную неизменность движения времени. Все его водовороты, приливы, отливы и пенящиеся гребни напоминали прибрежный прибой, обрушивающийся на скалы. Он по-новому взглянул на свое чувство предвидения, увидел причину «слепых зон», источники ошибки… увидел и убоялся.

«Предвидение, – понял он, – словно луч света, за пределами которого ничего не увидишь, он определяет точную меру… и, возможно, ошибку». Оказывается, и в его провидческих способностях крылось нечто вроде принципа неопределенности Гейзенберга: чтобы увидеть, нужно затратить энергию, а истратив энергию, изменишь увиденное.

И он увидел то, чему надлежало случиться в этой пещере, в ней, словно в котле, бурлили вероятности… малейший поступок его – мигнет ли он, поскользнется или не вовремя отвлечется на неуместное слово, – словно гигантский рычаг переворачивал Вселенную. А вдали бушевал кровавый пожар, но судьбы зависели от такого количества факторов, что даже самое незаметное его движение полностью изменяло грядущую череду и характер событий.

Волнами из горла пещеры выплескивались варианты будущего. И чаще всего тропа его жизни кончалась. Он видел собственный труп и алую кровь, вытекающую из оставленной ножом раны.