Джэён была немного удивлена. По правде сказать, она думала, что пройдет как минимум неделя, прежде чем он назначит встречу. Точно так же, как сегодня она вынуждена была ждать целую вечность.

А тут вдруг, на тебе – уже завтра в обед. Не зря говорят: «чужая душа – потемки». В любом случае, ее ответ был предопределен заранее.

― Хорошо, без проблем, ― ответила она, отступив от Эдриха на шаг назад.

Из-за того, что они стояли почти вплотную друг к другу, Джэён чувствовала себя не в своей тарелке. Но едва она попятилась назад, ее предплечье тут же оказалось в стальном захвате изящной мужской руки. Она вздрогнула с испуга. Ее вмиг притянули обратно.

― !..

Джэён уставилась на него широко открытыми глазами. Эдрих спокойно смотрел на нее с высоты своего роста. Он простоял так несколько секунд, не отрывая взгляда, словно что-то обдумывал, затем улыбнулся и отпустил ее руку.

― Я пришлю кого-нибудь за вами, Хазе.

Девушка медленно кивнула, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. К тому времени, как она, наконец, вышла из кабинета Эдриха, перевалило уже за полдень. Также как и в прошлый раз, у дверей Джэён ожидал работник замка, который должен был проводить ее до выхода из запретной зоны.

Идя за своим провожатым, девушка вдруг кое-что поняла.

Она слышала, что в Германии считается большой грубостью панибратски называть малознакомого человека по имени. С тех пор как Джэён приехала сюда, к ней всегда вежливо обращались «фрау Ха» (прим.: нем. Frau – «госпожа», вежливое обращение к женщине в Германии, употребляемое перед фамилией или именем).

Однако Эдрих, начиная с момента их первой встречи, звал ее только по прозвищу, и она задумалась: почему?..

«Хазе», ― тут же всплыл в памяти его голос.

В голове засело короткое ласковое прозвище, которое каждый раз лилось ей в уши сладким медом. Внезапно Джэён охватила дрожь, как если бы что-то крайне неприятно защекотало кожу. У нее было такое чувство, будто змея с прохладной чешуей обвивает все ее тело кольцами. 

═══════ Часть 2. Фауст. ═══════

Покинув запретную зону, Джэён быстрым шагом двинулась на улицу, ведомая чувством голода. У нее с раннего утра ни крошки во рту не было. Но она не могла позволить себе поесть за пределами замка, поскольку и так уже потратила слишком много времени на встречу с Эдрихом.

Девушка вышла в сад и достала из своей сумки заблаговременно припасенный сэндвич. Под открытым небом сидело небольшое количество ученых, которые, также как и она, пришли сюда на поздний обед, чтобы наспех перекусить. Она уселась между ними, став еще одним пятном на фоне идеально ухоженного сада, и стала жевать бутерброд с отсыревшим хлебом.

Уплетая сэндвич за обе щеки, Джэён краем глаза взглянула на замок. Линдерг величественно возвышался на фоне голубого неба, и, конечно же, стоял целехонький.

Если подумать, то до нее никогда не доходили слухи о руинах. А учитывая незатейливый намек Эдриха, что он тоже видел их своими глазами, вывод напрашивался сам собой: увиденное ею вчера не могло быть плодом ее фантазии.

Чутье подсказывало ей, что здесь кроется некая тайна… Неужели это какой-то сверхъестественный феномен?

А что, такая гипотеза казалась вполне правдоподобной, ведь замок был очень стар. Внезапно по коже Джэён побежали мурашки. Девушка тряхнула головой, стараясь отогнать эти мысли. Все это, конечно, любопытно, но тут сколько ни думай, сколько ни гадай – все равно ни до чего путного не додумаешься. Лучше уж при удобном случае спросить об этом непосредственно у хозяина замка.

Вот что действительно надо было сделать сейчас, так это приниматься за работу. Дел было по горло. Доев бутерброд, Джэён сложила пустую обертку в форме конвертика для игры в «Ттакджи» (прим.: кор. 딱지 – традиционная южнокорейская игра, в которую играют с использованием сложенных бумажных плиток «конвертиков». Аналог игры «сотки» или «фишки». Цель игры – ударом своей плитки перевернуть аналогичную плитку соперника. Фигурирует в сериале «Игра в кальмара»). Сидевшие рядом с ней иностранные ученые с любопытством смотрели на ее оригами. Пока они смеялись и болтали между собой, молодой человек, который, судя по всему, был исследователем, встал и пошел к Джэён.

Малость устыдившись, она быстро запихнула мусор в сумку, и, прежде чем он успел заговорить с ней, рванула в замок.

Джэён быстрым шагом направилась к закрепленному за ней участку, сверяясь по дороге с картой, которую ей выдали первым же делом, чтобы не заблудиться. Пройдя длинный коридор и лестницу, она открыла массивную дверь и… издала тихий возглас восторга.

Помещение за дверью представляло собой галерею, заполненную разнообразными картинами. Потоки солнечного света вливались в высоченные арочные окна, которые тянулись от пола до потолка, освещая интерьер.

Ошеломленная видом галереи, Джэён заметила, что все были поглощены одной работой. Вытащив блокнот и ручку, она осторожно приблизилась к той картине. Стоило только вглядеться в нее, и лицо у Джэён сделалось таким же завороженным, как у остальных.

― Ого…

Это было «Избиение младенцев» Рубенса (прим.: существует две картины Питера Пауля Рубенса с таким библейским сюжетом – 1612г. и 1637г., но по сюжету речь идет о картине 1612г.).

Первоначально полотно приписывалось ученику Рубенса, но после того, как семья Эйнберн потребовала переоценки, оно привлекло внимание мировой общественности.

Эйнберны утверждали, что «Избиение младенцев» было написано Рубенсом по возвращении в Германию из Италии. По их настоянию картину подвергли целому ряду исследований и в конце концов признали творением кисти самого Рубенса.

Однако затем шедевр века вновь оказался спрятан в стенах замка Линдерг, и больше о картине никто ничего не слышал.

На сегодняшний день в мире сохранилось лишь несколько некачественных фотографий этой картины. А уж увидеть ее воочию и вовсе мало кому посчастливилось. Джэён смотрела на «Избиение младенцев», застыв как статуя.

Согласно Евангелию от Матфея, царь Ирод приказал своим воинам перебить в Вифлееме всех младенцев в возрасте до двух лет, чтобы умертвить Иисуса, которому, по предсказанию волхвов, суждено было стать новым царем иудейским. На холсте была изображена сцена жестокой расправы над невинными детьми.

Композиция картины отличалась сложностью и динамикой, передавая в ярких, сочных красках весь хаос происходящего. Воины, вооруженные мечами, вырывали детей из рук сопротивляющихся и горько рыдающих матерей. Земля была устлана телами убитых младенцев. Казалось, что полотно может ожить в любой момент.

Рассматривая складки богатой красной юбки в центре композиции, Джэён обратила внимание на женщину справа, прижимающую к себе посиневшее тельце ребенка.

Все женщины на картине пребывали в бессильном горе. Они голыми руками отбивались от солдат с мечами, тщетно пытаясь защитить своих детей.

На полотне удалось запечатлеть их отчаяние, как у метущегося раненного зверя. Пускай Джэён неведомо, что значит быть матерью, и все же от этой картины душа ее была не на месте. Отчаянная материнская любовь, казалось, отзывалась в ней эхом.

Девушка потихоньку раскрыла блокнот и стала подробно описывать детали «Избиения младенцев». Говорили, что за несколько дней до закрытия замка разрешат вести сьемку, если за это время не будет серьезных происшествий. Это была уловка, призванная удержать ученых от совершения безумных поступков. На случай, если здешние произведения искусства вскружат им головы.

Джэён очень хотелось сделать снимки «Избиения младенцев» в высоком разрешении. Хотя никакая фотография, какой бы идеальной по качеству она ни была, никогда не сравнится по силе воздействия с самим полотном великого художника, сколько ни созерцай.

С серьезным лицом Джэён строчила заметки в своем блокноте, и вдруг почувствовала, как чья-то рука легла ей на талию. Испугавшись, она обернулась только для того, чтобы увидеть лыбящегося Квон Усока.

— С чего такое удивление?

— …

Она едва сдержалась, чтобы не закричать. Усок убрал руки и кивнул в сторону картины.

— До меня дошел слух, что здесь висит «Избиение младенцев».

Выходит, он тоже пришел посмотреть на Рубенса. Они договорились, что будут работать исключительно на участках, за которые отвечают, но Усок самовольно заявился на ее участок. Из всех членов лаборатории именно у него поджимали сроки, так что сейчас его диссертация для профессора, как научного руководителя, была в приоритете. Джэён понимала: что смотри на него волком, что не смотри – ему все будет нипочем. Между тем он не скрывал своего восхищения, глядя на «Избиение младенцев».

— В Линдерге вывешены десятки подобных картин. Это просто потрясающе…

Судя по всему, на его участке тоже нашлось что-то выдающееся. Усок повернулся лицом к Джэён.

— Здесь есть неизвестная работа Альбрехта Дюрера (прим.: Альбрехт Дюрер (1471–1528) – немецкий живописец, рисовальщик и гравер, один из величайших мастеров эпохи Возрождения, прославившийся на всю Европу еще при жизни. Его считают «северным Леонардо да Винчи»), — многозначительно произнес он.

— !..

Ходили предположения, что в замке Линдерг могут быть спрятаны доселе необнародованные произведения искусства, и чаяния эти оправдались. Джэён даже мечтать не смела, что здесь найдется работа Дюрера, которого называли самым главным художником для немцев на все времена.

Может быть, это гравюра? А может, картина маслом, или акварелью, или рисунок карандашом? Ей до смерти хотелось побежать туда и самой все посмотреть, но, в отличие от Усока, она не могла бродить здесь по своему усмотрению. Это станет возможным только после того, как она основательно изучит отведенную ей область и заручится разрешением профессора.

Джэён уж было понадеялась, что он хотя бы немного расскажет о том, что это за картина, но Усок больше ничего не сказал. Стало очевидно, что, упомянув Дюрера, он закинул наживку и хотел подцепить ее на крючок, так что ей пришлось наступить на горло своему неуемному любопытству.

— Наш вопрос улажен?

— Эм-м, да.

Джэён взяла Усока за руку и потянула к двери. Хотя вряд ли кто-то из присутствующих здесь ученых понимал корейский. Когда они оказались достаточно далеко от толпы, собравшейся возле «Избиения младенцев», девушка понизила голос и сжато пересказала свой разговор с Эдрихом. Услышав, что она добилась успеха лишь наполовину, Усок набычился.

— Ты должна была выпросить разрешение на всех из нашей лаборатории, — процедил он.

Джэён сдержала тяжелый вздох, так и рвавшийся из груди. Да если бы она только завела об этом речь, ее бы тут же выставили за ворота, одарив на прощание холодной насмешкой. Но Усоку было наплевать с высокой колокольни на то, выгонят ее или нет, поэтому вместо того, чтобы сказать все как есть, она решила солгать.

— Я пыталась его уговорить, но он сказал: «нет, и точка».

Усок сверлил ее взглядом.

— Ах ты… — начал было он, собираясь сказать очередную гадость, но вдруг оборвал себя на полуслове. — Ладно, проехали, — произнес Усок после небольшой паузы.

Вместо того, чтобы обрушить на нее гневную тираду, Усок выдал нечто похуже.

— Завтра ведь выходной, да? Давай пообедаем вместе.