Внезапно раздался какой-то громкий звук, но у Джэён и мысли не возникло среагировать на шум – cил не осталось даже на то, чтобы думать. Она так и сидела неподвижно, как вдруг…

— Хазе, — знакомый, отчетливо слышимый голос пробился к ее сознанию.

Должно быть, из-за переохлаждения у нее начались слуховые галлюцинации. Но даже если и так, она просто не могла удержаться, чтобы не проверить. Медленно подняв голову, Джэён застыла с приоткрытым ртом, не веря своим глазам.

Эдрих.

Он улыбнулся, а затем протянул ей руку. Губы ее подрагивали, и она судорожно сжала их, стиснув челюсти. В груди у нее стало горячо, как будто вместо сердца там теснился пылающий ком, готовый вырваться наружу. Она вскочила, бросилась к мужчине и крепко его обняла, заливаясь слезами.

— Так холодно…

Джэён прижалась к широкой и теплой груди Эдриха. Настолько широкой, что девушка могла бы полностью укрыться на ней.

— Так х-холодно… и страшно б-было… Я б-боялась, что н-никто не придет…

Он снова, как и тогда в замке, пришел к ней и вытащил из холодного темного кошмара. Джэён вцепилась в его рубашку мертвой хваткой. Она держалась за Эдриха так отчаянно, как будто боялась, что если отпустит – умрет, и льнула к нему всем телом. Девушка потерлась лицом о его грудь, жадно впитывая исходящее от него тепло.

Повсюду, где их тела соприкасались, разливался покалывающий жар. От удовольствия мурашки пробегали вдоль позвоночника. Это чувство было сродни экстазу. Сердце у нее билось так сильно, что, казалось, вот-вот разорвется, голова кружилась, как будто она была пьяным-пьяна.

Джэён подняла лицо и посмотрела на него, словно привороженная.

— На самом деле… это неправда.

Рот открывался сам собой, выдавая все, что было у нее на душе.

— Я ждала… Ждала тебя, Эдрих…

Девушка крепко зажмурилась и дрожащими губами поцеловала его. Получилось у нее откровенно плохо. По окончании поцелуя она продолжила свое признание.

— Я надеялась, что ты придешь за мной. Все время только об этом и думала… Я так тебя ждала…

Теперь она с уверенностью могла сказать, что за трепет рождался внутри нее всякий раз при взгляде на него. Ошеломляющее прозрение кольнуло ее в сердце.

«Я люблю тебя, Эдрих».

Но она не могла произнести эти слова вслух. Потому что прекрасно понимала: все, чего он хотел от нее – это легкие, необременительные отношения. На уровне ни к чему не обязывающей интрижки, которая закончится с ее отъездом в Корею. Иначе зачем бы ему было спрашивать девушку, у которой есть жених, не хочет ли она завести любовника?

Эдрих может делить с ней постель, осыпать ее подарками и деньгами в таком количестве, что любой бы лишился дара речи, но он никогда не скажет, что любит ее. Теперь Джэён ясно понимала это.

И все же… сердцу не прикажешь.

Прямо сейчас, в эту самую минуту, единственным словом, которое могло полностью выразить все, что она чувствует, было «любовь». С этой безрадостной мыслью Джэён лишилась чувств, обмякнув у Эдриха на руках.

***

Голова девушки бессильно откинулась назад. Она потеряла сознание. Джэён держалась на пределе своих физических и психических возможностей, и, едва напряжение спало, она просто отключилась. Худенькое тельце не отличалось крепким здоровьем, как он и подозревал. Держа ее на руках, Эдрих слегка прищурился.

— …

Он без всякого выражения разглядывал ее бледное лицо: покрасневшие от слез веки, влажные ресницы и чуть приоткрытые губы, между которыми виднелся кончик языка.

Эдрих вновь, деталь за деталью, изучал черты, которые и так знал наизусть. Ничего не изменилось. Краше в его глазах девушка не стала, скорее наоборот – из-за долгого пребывания на холоде, под пронизывающим до дрожи ночным ветром, она выглядела неважно, куда хуже, чем обычно. И все же…

«Вот бы это мгновение никогда не заканчивалось»?

Откуда взялась эта мысль? Да уж, вспомнить роковые слова Фауста… Какая нелепость. Его накрыла смесь гнева, досады и других чувств, названия которым он не мог подыскать. Всякий раз, сталкиваясь с напоминанием о чертовом проклятии Эйнбернов, довлеющим над ним, ему становилось до того тошно, что чуть ли не выворачивало наизнанку.

Он был не из тех, кто подвержен сильным переживаниям. Его эмоции, как правило, были ровными, без особых подъемов и спадов, но сейчас внутри мужчины словно буйствовал ураган. Ему потребовалось пару минут, чтобы перевести дух, привыкая к этому чуждому для него состоянию.

Отвратительное до тошноты чувство вскоре улеглось. Однако после эмоционального шторма все еще оставался какой-то осадок. Что-то едва уловимое, незнакомое, чего он никогда прежде не испытывал.

В нем разыгралось любопытство. Пытаясь понять, что же это такое, Эдрих невзначай взглянул на Джэён. И тут его внимание привлекли слезы, еще не высохшие на ее щеках. Он уже было протянул руку, чтобы стереть их, но, заметив, что та вся перепачкана в крови, остановился.

Удерживая Джэён одной рукой, Эдрих зубами стянул перчатку с другой. Бросив снятую перчатку куда попало, он аккуратно вытер слезы с ее заплаканного лица.

Раньше ему нравилось, когда женщины плачут. Но сейчас – нет. Не то чтобы Джэён в слезах смотрелась некрасиво. Напротив, просто было в этом зрелище что-то неприятное, почти раздражающее. Все-таки прекраснее всего она выглядит, когда плачет в постели.

Разглядывая ее, Эдрих с опозданием осознал, что потерял счет времени. Сам того не замечая, он слишком долго простоял с ней на холоде, хотя в этом совсем не было необходимости. Он зашел внутрь здания, пока тело Джэён не охладело еще больше.

— Марен, поднимись.

Сообщив секретарю свое местоположение, мужчина стал ждать, не выпуская Джэён из объятий, чтобы отогреть ее. Ясное дело, ее одежда будет заляпана чужой кровью, но выбора не было – температура ее тела слишком сильно понизилась.

Марен явилась довольно быстро.

— Господин Эйнберн.

Обратившись к нему, она казалась малость удивленной. Эдрих передал ей Джэён.

— Уборку оставь Рюгену. Доставь ее в мои покои.

Марен держала девушку обеими руками, просев под ее весом, то и дело посматривая на Эдриха. Было очевидно, что секретарь хочет что-то сказать, но колеблется. В конце концов она осторожно заговорила.

— …Вы в порядке?

Настроение у него и так было ни к черту, а тут еще и Марен со своим глупым вопросом, на что он, естественно, отреагировал резко.

— Что ты имеешь в виду?

— Ничего. Простите, я сказала лишнее.

От ее извинений настроение стало только хуже. Глаза Эдриха сузились, и Марен замялась, что было на нее не похоже. Причина такого поведения с ее стороны была понятна: несмотря на то, что события развивались по плану, Эдрих совсем не выглядел довольным.

Все прошло как по маслу. Да, в процессе возникли небольшие накладки, но он определенно добился желаемого. Более того, мужчина даже услышал душещипательное признание, окончательно закрепившее доверие Джэён к нему. Результат превзошел все ожидания.

И все же он не мог отделаться от ощущения какой-то незавершенности. Точнее говоря, ему не давало покоя какое-то слабое, не поддающееся четкому определению чувство, и это действовало на нервы. Разум, пытавшийся установить причину, ухватился за первое подходящее объяснение.

— Что насчет Валентина?

Должно быть, все дело в том, что он так и не смог изрешетить пулями этого гада.

— Скоро он будет здесь.

Едва Марен договорила, как раздался яростный окрик.

— Эйнберн!!!

Пожарная сигнализация к этому времени уже стихла. Эдрих медленно обернулся. На Валентине была рубашка от Версаче с кричаще пестрым узором. Характерный для бренда вычурный орнамент теперь был пропитан кровью, и сорочка топорно болталась на нем как тряпье на огородном пугале.

Позади Валентина стояли его люди, и все до единого держали своего босса на прицеле. Окруженный десятками стволов, он тяжело дышал, сверля Эдриха взглядом.

— Ах ты ублюдок… С каких пор?..

— Мы живем при капитализме. Вполне естественно – быть на стороне того, кто больше платит.

Пока Эдрих разбирался с ним, Марен попыталась тихонько удалиться вместе с Джэён. Однако у Валентина был настоящий талант все усложнять.

Раздался металлический щелчок. Он вскинул пистолет, и дуло нацелилось на девушку.

— Итак, блять! Что, черт возьми, такое «Сердце Эйнберна»?! — заорал Валентин.

Его зрачки были расширены – типичная реакция на наркотики. Валентин был перевозбужден, в совершенно неадекватном состоянии. Невероятно!

«Наркоман под кайфом совсем потерял берега», — в уголках губ Эдриха сама собой зазмеилась кривая усмешка.

Валентину бы в пору молить о пощаде – впрочем, его бы это уже не спасло, – но этот кретин до последнего не желал унимать ни свою гордость, ни любопытство. Эдрих молча наблюдал, как тот сам упорно роет себе могилу, а потом подал знак рукой.

Повинуясь этому жесту охранники, державшие Валентина на мушке, начали медленно отступать. В пустом коридоре остались только Валентин, Эдрих, потерявшая сознание Джэён и Марен, удерживающая ее.

Валентин теперь был в куда более выгодном положении. Казалось бы, преимущество явно за ним, а значит, можно чуток успокоиться, но вместо этого его взвинченность взлетела до небес, словно это именно он тут загнан в угол. Эдрих неторопливо двинулся к нему.

— Стой на месте… — срывающимся голосом заговорил Валентин. — Говори оттуда, ближе не подходи!

Но Эдрих не остановился. Пистолет в руке Валентина задрожал. Он колебался: продолжать целиться в Джэён или навести ствол на Эдриха?

— Стой! Я сказал, стой!

Если бы он перенаправил пистолет, возможно, Эдрих проявил бы к нему хотя бы каплю снисхождения. Однако Валентин в итоге выбрал Джэён – и решился нажать на курок. В последний миг перед выстрелом Валентин резко выпучил глаза.

— Кх-х!..

Задыхаясь, он судорожно шевелил губами, хватая воздух, но из разинутого рта вырывались лишь сиплые хрипы. Пистолет выпал из враз ослабшей руки. Эдрих поймал пистолет на лету, после чего осмотрел его со всех сторон.