Глава 76: «Пес по кличке Фала.»

Два часа ночи, временный офис. Карен Миллер ушла. Итан Хоук ушел. Актер и эксперт по жестам тоже покинули здание. В штабе остался только Лео. Он всё еще сидел за трибуной; рубашка, промокшая от пота, успела высохнуть и теперь неприятно липла к телу. Перед ним лежали горы карточек.

Графики дефицита бюджета Питтсбурга. Статистика преступности округа Аллегейни. Статьи законов Пенсильвании о муниципальных облигациях. Эти сухие цифры и параграфы кружили в голове назойливым роем, жаля нервы. Лео чувствовал опустошение – не столько физическое, сколько духовное.

Его пытались превратить в совершенную машину для дебатов. Требовали выдавать данные за доли секунды, держать мимику под идеальным контролем и выверять каждый жест. Его учили защищаться. Учили не ошибаться. Учили не давать Картрайту ни единого шанса. Это было правильно и профессионально, но Лео чувствовал, что задыхается.

Он смотрел на пустую трибуну напротив, представляя там самодовольного мэра. Давление было почти физическим, словно потолок вагончика медленно опускался на него. «Эй, парень. Расслабься», – раздался в голове спокойный голос Рузвельта.

— Твоя команда великолепна, признаю. Эта Карен – будь сейчас Вторая мировая, я бы доверил ей всё снабжение, она бы знала счет каждому патрону. А Итан пишет тексты не хуже моего госсекретаря. Но… — Рузвельт сделал паузу. — Они учат тебя только обороне. Учат тому, «как не проиграть». Но пойми: в свете софитов, когда на тебя смотрят тысячи глаз, просто не совершать ошибок – этого мало.

«Господин президент, у меня в голове каша из десятичных дробей, – устало отозвался Лео. – …Я не уверен, что вообще смогу связать два слова».

— Поэтому я и говорю: расслабься, — Рузвельт усмехнулся. — Знаешь, я порой завидую вам, нынешним политикам. У вас есть телевидение. Волшебный ящик, через который вся страна видит твое лицо, глаза, каждое движение брови. В мое время было только радио. Мне приходилось пробиваться через шум эфира одним лишь голосом, рисовать им картины, передавать чувства. Будь у меня телевидение… даже в инвалидном кресле я бы прикончил Герберта Гувера одним только взглядом. Мне не нужно было бы мотаться по штатам – я бы просто сел у камина в Белом доме, чуть приподнял бровь в камеру, и республиканцы бы разбежались.

Лео горько усмехнулся:

— Но Карен говорит, что ТВ – это безжалостная лупа, выставляющая напоказ каждый изъян.

— Карен учит тебя быть серьезным, быть изваянием, быть «политиком», — фыркнул Рузвельт. — Это тактика заурядностей. Я научу тебя другому. Оружию, которое острее любой статистики и логики. — «И что это?» – спросил Лео. — Чувство юмора.

Лео опешил. — Юмор? В такой решающей битве?

— Именно, юмор. И я не о пошлых анекдотах или кривляньях. Юмор – это сила. Это уверенность, позволяющая щелчком пальцев развеять атаку противника. Это магия, заставляющая зрителя смеяться вместе с тобой и тем самым вставать на твою сторону. Слушай историю.

Рузвельт перенес Лео в осень 1944 года. — Это были мои четвертые выборы, самые тяжелые. Здоровье сдавало, республиканцы вцепились в меня мертвой хваткой. Они поносили мою политику, семью, здоровье… Я молчал. Но однажды эти лишенные воображения конгрессмены выдумали историю про моего пса Фалу.

В сознании Лео возник образ черного скотч-терьера. — Они пустили слух, что во время визита на Алеутские острова я случайно забыл там Фалу. И якобы я отправил за ним целый эсминец, потратив миллионы долларов налогоплательщиков. Представляешь? Эту чушь печатали на первых полосах. Мои советники рвали и метали, готовили опровержения и иски. Но я запретил. Я сказал им, что гнев не нужен. Нужна шутка.

Лео словно увидел это воочию: 23 сентября 1944 года, вечер в Вашингтоне. Рузвельт в кресле перед профсоюзом водителей грузовиков берет микрофон с озорной улыбкой. Президент начал повторять ту самую знаменитую «речь о Фале», играя интонациями.

— Лидерам республиканцев мало нападать на меня, на мою жену или моих детей. Теперь они взялись за мою маленькую собаку, Фалу. — Рузвельт сделал эффектную паузу. — Что ж, я привык к злобной лжи в свой адрес. Моя семья тоже привыкла. Но! — Голос президента стал комично-суровым. — Мой пес Фала против! Он – шотландский терьер, в его жилах течет кровь горцев! Когда он узнал, что республиканские сочинители выдумали сказку о миллионах долларов на его спасение… его шотландская душа содрогнулась! Его природная шотландская бережливость была глубоко оскорблена! С тех пор он ходит сам не свой и даже потерял аппетит!

Рузвельт в голове Лео разразился раскатистым смехом. — Ха-ха-ха! Лео, ты не представляешь, что там началось. Вся Америка хохотала. Вся злость, все обвинения и политические нападки в этом взрыве смеха превратились в нелепость. Те республиканцы в миг перестали быть грозными врагами, став кучкой клоунов, которые обижают собаку. В этом сила юмора.

Смех стих, и Рузвельт заговорил серьезно:

— Когда враг атакует тебя, особенно свысока, поучая или придираясь к твоему опыту – не вздумай яростно оправдываться. Не пытайся доказать, что ты чист. Так ты будешь выглядеть как оправдывающийся ребенок, это слабость. Высмей их. Преврати их атаку в абсурдный анекдот. Сделай из них шутов. Если зритель смеется вместе с тобой – ты победил.

Лео сидел, чувствуя, как уходит напряжение. Гора цифр больше не казалась такой неподъемной. — Карен вложила в тебя факты, это база, — продолжал Рузвельт. — Но на сцене забудь о них. Избиратель не хочет видеть бухгалтера. Помни одно: человек напротив тебя, Мартин Картрайт, – это не великий мэр и не вершитель судеб. Это просто напуганный старик, который боится потерять власть. Не бойся его. Смотри на него свысока. Пожалей его за то, что ради кресла ему приходится быть таким фальшивым. С этим чувством каждый твой взгляд и улыбка станут клинками, прошивающими его броню.

Лео медленно поднялся. Он подошел к трибуне. На этот раз он не стал вытягиваться в струнку, как требовала Карен. Он ослабил галстук, расстегнул верхнюю пуговицу. Он облокотился на трибуну, приняв расслабленную, почти небрежную позу. Он смотрел на пустое место оппонента и улыбался – не стандартной улыбкой «на восемь зубов», а уверенно, с легким вызовом.

Он представил, как Картрайт брызжет слюной, перечисляя свои «достижения». А он просто посмотрит на старика и усмехнется. — Прямо как с Фалой, да? — Произнес Лео в пустоту. — Именно так, — одобрил Рузвельт. — Считай эту сцену своим задним двором, а Картрайта – вредным соседом, который хочет стащить у Фалы косточку. Не напрягайся. Получай удовольствие. Наслаждайся тем, как ты ведешь игру и как толпа ловит твое каждое слово. В этом и есть истинный кайф политики. А теперь иди спать, мальчик мой. Завтра мы будем зажигать.

Лео выключил свет в зале. В темноте его глаза блестели. Он вышел из вагончика, больше не чувствуя усталости. Он был готов.