Могу ли я доверить тебе свою тайну? Конечно, ты успел стать мне другом. Надеюсь наши чувства взаимны. Попытаюсь как-то объяснить суть любви через призму субъективности, заодно дополню личными мыслями насчет того, кому «повезло» стать объектом моего внимания. Учитывая проблемы, связанные с подходом к любви с точки зрения оценивания, возможно, следует обратиться к эмоциям, поскольку именно эмоции представляют собой отклик на объекты, и этот отклик содержит в себе и оценивание, и мотивацию, и своего рода феноменологию, то есть все главные черты этого подхода к любви. Принимая во внимание мою точку зрения, что романтический идеал прежде всего характеризуется желанием достичь глубокой консолидации потребностей и интересов через формирование мы, я не думаю, что немного той корысти, о которой идет речь, должно представлять беспокойство для обеих сторон. При должном рассмотрении любви философский анализ должен быть осторожен, чтобы отделить ее от других положительных установок, которые принимаются по отношению к людям, таким как симпатия. Интуитивно любовь отличается от таких установок, как симпатия, с точки зрения ее «глубины», и проблема заключается в том, чтобы прояснить, какого рода эта «глубина», которую интуитивно находим в любви. Отчасти это можно найти в некоторых аналитических работах, в которых представлены утонченные концепции симпатии. Все же это кажется неточным: конечно, может быть промежуточное отношение к человеку, находящееся между желанием этого человека как объекта и любовью к нему как к личности. Я могу заботиться о личности ради нее самой, а не просто инструментально, но все же такая забота не означает любви к ней (в смысле: не является достаточной для этого), поскольку, очевидно, я могу точно так же заботиться о своей собаке, и этот вид заботы не является достаточно личностным для любви. Чаще всего отличать любовь от симпатии с помощью интуитивного представления, что любовь «глубже», — значит объяснять ее на основе понятия отождествления: любить кого-то — значит каким-то образом отождествлять себя с ней, в то время как отождествление не связано с симпатией, выбор между одной потенциальной любовью и другой может ощущаться и быть подобным выбору образа жизни, подобным решению посвятить свою жизнь именно этим ценностям, а не иным, очевидно, что симпатия не обладает такого рода «глубиной». Включает ли любовь такого рода отождествление, и если да, то как именно понимать такое отождествление, — это яблоко раздора среди представителей различных видов анализа любви. Другой распространенный способ отличить любовь от прочих личностных установок опирается на особый род оценки, который сам по себе может объяснить «глубину» любви. Опять же, включает ли любовь в сущностном смысле особый род оценки, и если да, то как определить эту оценку, — все это вызывает горячие споры. К вопросам оценки тесно примыкают вопросы оправдания: можем ли оправдать любящего или продолжающего любить конкретного человека, и если да, то как? Те, кто полагает, что оправдание любви возможно, обычно трактуют такое оправдание через оценивание, и ответы здесь влияют на различные попытки понять тот род постоянства или приверженности, который, как кажется, включает в себя любовь, равно как и тот смысл, в котором любовь направлена на конкретных людей. В дальнейшем теории любви осторожно и с некоторым сомнением подразделяются на четыре типа: любовь как единство, любовь как неусыпная забота, любовь как оценивание и любовь как эмоции, однако должно быть очевидно, что отдельные теории, классифицируемые под одним типом, иногда могут также включать — безо всякого противоречия — идеи, центральные для других типов. Типы, приведенные здесь, частично перекрывают друг друга, а в некоторых случаях попытки классифицировать различные теории могут сводиться к чрезмерному стремлению все разложить по полочкам. Часть этой классификационной проблемы связана с тем, что многие подходы к любви являются квазиредукционистскими, трактовавшими любовь через такие понятия, как влечение, оценивание, привязанность, которые сами никогда не анализируются. Даже когда эти подходы избегают явно редукционистского языка, очень часто делается некоторая попытка показать, как один такой «аспект» любви концептуально связан с другими. И в результате нет ясного и очевидного способа классифицировать конкретные теории, не говоря уже о том, чтобы определить, какими должны быть соответствующие классы. В любви присутствует намерение сформировать и отождествить его как расширенное Я, отождествить в значительной степени чье-то благополучие с его благополучием. Готовность «совершить обмен», разрушить это самое «мы», с которым себя по большей части отождествляете, обернется тогда готовностью разрушить ваше Я в форме собственного расширенного Я. И все же остаются некоторые вопросы. Если любовь следует понимать как комплекс эмоций, то нам нужно гораздо более эксплицитное рассмотрение обсуждаемого здесь подхода: что связывает все эти эмоциональные отклики в единое целое, а именно — в любовь? Любовь потому включает формирование «мы», что мы должны понимать, что другие личности, а не свойства, являются объектами любви, потому что сама моя идентичность как личности сущностно зависит от того, что в «мы» невозможно заменить без потерь один объект моей любви на другой. Следовательно, моя возлюбленная в этом смысле незаменима, однако это всего лишь частичный ответ на сомнение относительно взаимозаменимости, поскольку озабоченность по поводу взаимозаменяемости возникает не только в тех случаях, когда мы считаем, что любовь оправдана инструментально, но также и тогда, когда мы считаем, что любовь оправдана внутренней ценностью качеств моей возлюбленной. Конечно, нужно больше говорить о том, что именно делает конкретного человека объектом любви, имплицитно присутствует понимание того, каким образом объект моей любви частично детерминирован историей наших: это она, а не только ее качества, которые могут быть обнаружены у многих различных людей), — тот, с кем я хочу быть. Это она, а не только её качества, о ком я беспокоюсь, когда она страдает, и кого я хочу утешить. Это касается первого сомнения, но не затрагивает второе сомнение по поводу взаимозаменяемости, поскольку все еще остается вопрос, является ли она объектом моей любви как носитель определенных качеств и, стало быть, есть ли у меня причина «обменяться». Предположительно, ответ требует возвращения к историчности любви: все зависит от исторических деталей взаимоотношений, некоторые любят развивать интимные отношения таким образом, что позволяют друг другу нежное поддразнивание, в то время как другие могут это не любить, исторические детали наряду с пониманием любовниками их взаимоотношений, по-видимому, определяют, какие эмоциональные отклики принадлежат образцам, конституирующим любовь, а какие — нет. Однако такой ответ пока недостаточен: не все исторические взаимоотношения, включающие эмоциональную взаимозависимость, являются любовными отношениями, нужен отчетливый способ, который позволил бы отличить любовные взаимоотношения от других относительных оценочных установок: что именно является повествовательной историей, характерной для любви? С другой стороны, те, кто трактуют оценку, имплицитно содержащуюся в любви, как оценивание, как правило, отвечают на вопрос об оправдании, апеллируя к ценным качествам возлюбленной. Это признание мысли, что любовь может быть оправдана, ведет к двум дальнейшим, связанным с этим сомнениям по поводу объекта любви, иными словами, причины любви — соответственность: они представляют собой часть общих причин, действующих на нас, и наша способность к действию проявляется в том, что мы решаем, взвесив все, что делать или даже будем ли мы действовать вопреки этим причинам, если истолковать понятие причины любви как то, что заставляет нас любить, тогда это приведет к неверному пониманию того места, которое эти причины занимают в рамках наших действий. Независимо от того, насколько прекрасным и привлекательным может быть человек, в любом случае просто неверно считать, что свободный от романтики человек должен любить этого индивида под угрозойиррациональности. Как нет никакой иррациональности в том, что вы прекращаете любить человека, которого когда-то очень любили, хотя этот человек и не изменился. Наверное, когда о ком-то заботишься, готов на все, чтобы он был счастлив… И я хочу о ней заботиться, я не стану вступать с ней в отношения, потому что не хочу подвергать ее опасности, не хочу, чтобы она страдала. То, что я отвергаю того, кого люблю не — великое самопожертвование, я просто хочу быть «несчастным», но то, что я несчастен, не делает меня лучше других, это просто делает меня несчастным, зато она будет в безопасности, живой и здоровой.