Давайте погорим о смерти.

Выбор темы кажется вам необычным, а между тем никто ещё на Земле не ушёл от этой неизбежности. Смерть ждёт каждого, и каждый мало-мальски думающий человек когда-нибудь приходит к тому, что ему приходится выработать или принять для себя какую-то концепцию данного явления. Вот тут-то и оказывается, что об этом уже сказано много и много. Немало выдающихся людей посвятило этой теме своё внимание и время. Да и трудно предположить иное. Необходимость умереть смущала когда-нибудь даже самые отважные сердца.

В прошедшие эпохи люди умели уважать смерть и умели не бояться смерти. Были выработаны обряды и взгляды, облегчающие отношения между человеком и вечностью.

Большинству же современных людей присуще избегать всего, что связано со смертью, они боятся даже говорить о ней вслух, осаживают других, менее щепетильных, рискнувших что-то про неё упомянуть.

“Великое таинство смерти стало в основном тягостной обязанностью. О собственной кончине не принято рассуждать. Мы оберегаем подрастающее поколение от раздумий о смерти, утратили мужество говорить о ней в зрелом возрасте, втихомолку провожаем в последний путь своих родных и близких. В целом мы ведём себя так, как если бы хотели исключить смерть из жизни; мы пытаемся хранить на её счёт гробовое молчание”, — так пишет об этом Рязанцев в своей книге “ Танатология: учение о смерти”.

Естественно, мы не можем следовать этой тенденции беспрепятственно. Смерть практически ежедневно напоминает о себе.

И иногда мы испытываем глубокое потрясение, если сами лично оказываемся рядом со смертью, являясь свидетелями её наступления. Наша призрачная безопасность опрокидывается.

В такие моменты мы понимаем, что смерть — это ещё одна реальная проблема, и даже пожалуй самая главная, её нельзя легкомысленно отрицать. Ей и при жизни нужно посвятить время.

Зигмунд Фрейд: “Мы говорим “Ужасно, — когда разбивается отважный лётчик или альпинист, когда во время обвала на шахте гибнут рабочие, или даже когда идёт ко дну корабль с несколькими сотнями пассажиров на борту. Особенное впечатление производит на нас смерть кого-нибудь из наших знакомых, если умирает известный нам Н. Или его брат, мы даже участвуем в похоронах. Но никто бы не мог заключить, исходя из нашего поведения, что мы признаём смерть неизбежной и твёрдо убеждены в том, что каждый из нас обречён природой на смерть. Наоборот, всякий раз мы находим объяснение, сводящее эту неизбежность к случайности. Один умер, потому что заболел инфекционным воспалением лёгких — никакой неизбежности в этом не было; другой уже тяжело болел, только не знал об этом; третий же был очень стар и дряхл. Мы правда, допускаем, что рано или поздно всем придётся умереть, но это “рано или поздно” мы умеем отодвигать в необозримую даль. Мы — каждый из нас — в глубине души не верим в собственную смерть. Мы просто не в силах её себе представить. При всех попытках вообразить, как всё будет после нашей смерти, кто будет нас оплакивать и так далее, мы можем заметить, что сами, собственно говоря, продолжаем присутствовать при этом в качестве наблюдателей. И впрямь, трудно отдельному человеку проникнуться убеждением в собственной смертности. Когда он получает возможность проделать решающий опыт, он уже не доступен любым доводам”.

И далее: “Только черствый и злой человек рассчитывает на смерть другого или думает о ней. Мягкие, добрые люди сопротивляются подобным мыслям, особенно если смерть другого человека может принести нам выгоду — свободу, положение, обеспеченность. А если всё-таки случилось так, что этот другой умер, мы восхищаемся им чуть не как героем , совершившим нечто из ряда вон выходящее. Если мы враждовали, то теперь мы с ним примиряемся, перестаём его критиковать, с удовольствием допускаем, чтобы на его надгробии начертали малодостоверную хвалебную эпитафию. Но когда смерть настигает дорогого нам Человека — кого-нибудь, не приведи господь, из родителей, мужа или жену, брата, сестру, ребёнка, друга — мы оказываемся совершенно беззащитны. Мы хороним с ним наши надежды, притязания, радости, отвергаем утешения и не желаем замены утраченному. Мы ведём себя как люди, умирающие вместе с любимыми”.

Я согласен с Фрейдом, что такое отношение к смерти накладывает глубокий отпечаток на нашу жизнь. Она обедняется и тускнеет. “Наши эмоциональные связи, невыносимость нашей скорби делают из нас трусов, склонных избегать опасности, грозящей нам или нашим близким”. Да, мы не осмеливаемся затевать какие-то новые предприятия, перестаём стремиться к достижению некоторых моральных ценностей, не противостоим злу в насильственных его проявлениях. И далеко не всегда из-за страха за себя. Нас действительно гнетёт мысль, кто заменит матери сына, жене мужа, детям отца, если произойдёт несчастный случай. А между тем рисковые предприятия для развития общества, а может и вообще для существования и выживания человечества, необходимы. «Люди, ведь потому и люди, что умеют рисковать всем ради цели».

Жизнь теряет содержательность и интерес, когда из жизненной борьбы исключена наивысшая ставка — жизнь. Она становиться пустой. (Просмотрим Борхеса "Бессмертный")

Но именно так живёт большинство людей, стараясь максимально оградить себя и своих близких от всякого риска. Но, как считает З. Фрейд, нам необходимо чем-то вознаградить себя за это оскудение жизни, и мы обращаемся к миру воображаемого, к литературе, кино.

“Здесь мы, действительно, находим людей, которые еще умеют умирать. Мы удовлетворяем своё желание видеть саму жизнь, ставшую ставкой, причём не для нас, а для другого.Мы бы не возражали против смерти, если бы она не полагала конец жизни, которая даётся нам только один раз. Всё-таки слишком это жестоко, что в жизни с нами может случиться то же, что в шахматной партии: один-единственный неверный ход может вынудить нас к признанию своего проигрыша, с тем, однако отличием, что отыграться в следующей партии нам не удастся”. И вот в области вымысла, в кино и книгах, мы находим то, в чём испытываем потребность. “Мы умираем с одним из героев, но переживаем его, а при случае умираем ещё раз с другим героем без малейшего для себя ущерба”.

Представляется чрезвычайно интересным наблюдение Фрейда о том, как часто нам бывает необходимо разрушить что-либо или кого-либо, чтобы удержаться от стремления разрушения самих себя, чтобы защититься против позывов к самоуничтожению. Фрейд тем самым развивает введённое его учеником Вильгельмом Штекелем понятие “инстинкта смерти”, возникающего, по его мнению, как результат подавления сексуального инстинкта — инстинкта жизни. Кстати, далее — известный английский аналитик Мелани Кляйн исследовала проявления и развитие этого инстинкта у детей и постулировала наличие деструктивных влечений у них, начиная с самого раннего возраста.