Прошёл месяц.

Каждую ночь Винтер поднималась на крышу поместья Хельграм, чтобы выполнить другую часть их договора.

Как она и ожидала, почти каждую ночь вокруг имения сновали убийцы и шпионы. За последние две недели трижды пытались устранить Вана Хельграма — так же, как когда-то и она сама.

На утро сегодняшнего дня Винтер успела схватить не менее шести наёмников.

Каждого из них она допрашивала тщательно и без пощады, выясняя, кто их прислал. Почти все оказались посланниками императора или его преданных вассалов.

Увидев, в каком состоянии остались убийцы после её «допросов», Ван лишь расхохотался:

— Таких пыток даже врагу не поделаешь.

Когда Ван вышел из подвала, Иан без слов подошёл к Винтер, взял её за руку и вытер грязь с кожи своим собственным платком, не колеблясь, хоть и испачкал белую ткань. Когда Винтер заметила, что её руки уже и так слишком грязные, Иан лишь горько усмехнулся.

Как только начало светать, Винтер вернувшись к себе улеглась на кровать сомкнув глаза.

Но даже во сне она не находила покоя. Тело, привыкшее к бессоннице, само защищало её от кошмаров, но сегодня они всё же пробились.

Во сне она снова видела, как Рухен охватывает пламя. Видела, как родной дом рушится под тяжестью огня. Хотела закричать — но не могла. Проснулась, вся в липком поту, с простынями, прилипшими к коже.

Её разбудила Сианна.

— Вы выглядели так, будто вам было очень больно…

За последний месяц она сблизилась с Сианной и несколькими другими служанками.

Когда Ван решил, что слухов снаружи уже достаточно, он перестал скрывать личность Винтер с прежним рвением.

Слуги, давно работающие в поместье Хельграм, были достаточно наблюдательны и быстро поняли: перед ними вовсе не простушка из деревни.

Обычная простушка, не засыпала бы в шелковой кровати с чужой кровью на одежде.

Жить в поместье стало немного легче… но при этом—

— Может, вам стоит принять что-нибудь успокаивающее?

…ей всё ещё нужно было привыкнуть к их взглядам — полным сочувствия.

Она была убийцей. Хладнокровной. Продажной.

А теперь на неё смотрели с тревогой. Будто ей нужно было их сочувствие.

Это место было сборищем странных людей.

— Если увидишь, что я слишком странно веду себя во время сна— разбуди меня. В остальном… не стоит беспокоиться.

Когда Винтер проснулась, на столе уже ждал скромный завтрак.

Ван, в своём стиле, проявил “заботу” — дал ей возможность есть в одиночестве, не обязывая присоединяться к нему за утренней трапезой.

Сианна, как обычно, подошла помочь. Она налила бокал вина, чтобы утолить жажду, и напомнила с мягкой улыбкой:

— Помните, сегодня вы приглашены на ужин во дворце. Просто небольшое напоминание о планах на послеобеденное время.

— Наденьте то платье, что доставили вчера. Оно будет как раз к случаю.

— Разберись с этим сама, — устало ответила Винтер.

— И если вы опять откажетесь от лекарства, я заварю вам чай, чтобы вы хотя бы уснули под утро. Вы и так спите только по утрам — если пропустите отдых, это скажется и на здоровье, и на… вашей работе. Прошу, не отказывайтесь.

Винтер нехотя кивнула. Она терпеть не могла людей, способных сочетать мягкость с настойчивостью — именно такие оказывались самыми трудными противниками.

⸻

Платье было тяжёлым.

Хозяин бутика, принеся наряд, долго и с вдохновением вещал, что это — вершина его мастерства, воплощённая мечта, которую он не мог представить ни на одной другой женщине, кроме Леди дома Хельграм. Лишь выплеснув все эмоции, он наконец покинул поместье.

Теперь, облечённая в это его “воплощение гения”, Винтер шагала по садам императорского дворца. От кареты до главного зала предстоял долгий путь — дворец был столь же обширен, сколь и помпезен.

Где-то в его стенах находился Локхид Ниэлло — человек, отнявший у неё семью.

— Как себя чувствуешь, Винтер?

— Так счастлива, что едва дышу, — ответила она, не моргнув.

Ван, похоже, остался доволен её словами — на его лице заиграла спокойная, довольная улыбка, когда они остановились перед дверями императорского зала.

Массивные створки с гулом распахнулись, открывая зал, утопающий в золоте и мраморе. В самом его конце, на троне, восседал император, наблюдая за ними в мёртвом молчании.

— Приветствую живое солнце Ниэлло, — склонилась Винтер, хладнокровно поклонившись своему врагу.

Она не чувствовала унижения. Только глухой гул крови в ушах — сердце билось с такой силой, будто готовилось разорвать грудь и сжать его горло.

Возможно, Ван почувствовал это напряжение, потому что первым поднял голову и сжал её ладонь в своей холодной руке.

— Можете войти.

Они сели рядом, в кресла напротив трона. Винтер медленно подняла голову, чтобы впервые за много лет посмотреть в лицо Локхиду.

Он казался другим человеком — старым, иссушенным.

Когда-то он был рыцарем, героем войны. Но тело больше не принадлежало тому великому воину.

Руки и ноги — иссохшие, живот — раздутый от праздности и жадности. Волосы, когда-то золотые, как солнце, теперь были тусклым пеплом.

— Давненько мы не виделись, Ван. Мой сын, — произнёс Локхид, его белая борода дрожала при каждом слове.

Винтер смотрела на его бескровные губы, обесцвеченные, как и всё его существо.

Он напоминал ей выцветшего, черно-белого чудовища.