АРЬЕРГАРД

Я следую за Барклаем к грузовому лифту, и мы спускаемся.

— Твой приятель — мешок с дерьмом, — замечает полковник.

Я за день не сказал и слова, но сейчас кажется важным поддакнуть полковнику, и я киваю.

— Говорит, в неразберихе удрал — то есть удрал от Тары Стрикланд. Я ее знаю. Прежде чем сорваться с катушек, она была офицером «морских котиков», причем не из последних. От нее так просто не убегают. Она отпустила его.

Кабина дергается, останавливается, двери открываются со скрежетом.

— Вопрос: почему? — говорил полковник.

Я иду за ним к наблюдательной галерее. Несомненно, десятилетиями тут был просто глухой чулан, но недавно прорезали окна, вставили рамы, и теперь можно, топча сплошной ковер битого стекла, смотреть на перрон через дыры. Толпа гражданских нервничает у поезда метро. На всякий случай по соседству дюжина морпехов, но толпа выглядит не опаснее мышей в сарае.

Конечно, оно в мгновение ока переменится, если осьминожки вздумают заглянуть в гости. Видывал я, как старухи младенцев швыряли волкам, чтоб самим удрать.

— Посмотри

на этих людей, — говорит Барклай, и я не уверен, ко мне ли он обращается, — Я вырос в Нью-Йорке. Любой из них может оказаться моим родственником. А если тут случится то же самое, что и на Лингшане…

Качает головой, идет к решетчатой двери в дальнем конце галереи. Мы попадаем в комнату управления, явно не менявшуюся с прошлого столетия. С потолка свисает ржавый жестяной конус, под ним — ничем не прикрытая лампа накаливания. На стене — шеренга древних мониторов, на них подается изображение от видеокамер, натыканных по всему вокзалу. Пара бойцов сидит за старинным пультом управления — во всю длину комнаты, — и там куча кнопок, тумблеров и настоящие лампочки, мать их, крохотные лампочки накаливания, закрученные в схему нью-йоркского метро. Боец шлепает ладонью по пульту, ворчит: «Чтоб его, ничего ж не работает!»

Сочувствую. Я-то думал: прошло восемь лет всего с Черного вторника, и пять лет после кардинальной переделки Центрального, тут все должно быть с иголочки. Но техника здесь в одном шаге от дымовых костров и веревочных сигналов. Кажется, реконструкция вовсе не была великим и славным мегапроектом, как нам втирали: отстроили, что на поверхности торчать должно, и на том успокоились, а подвалы остались прежними.

— Я был на Лингшане, — говорит Барклай, — Видел, как умер Стрикланд — отец Тары. Когда она узнала… надломилось в ней что-то. Выпивка, дурь — и несколько не совсем умных приказов. Под трибунал пошла, уволили. А теперь она — королева в ЦЕЛЛ и получает раз в пять больше прежнего. Отец ее, наверное, в могиле пере…

БУМММ!

С потолка сыплется песок, лампочка мотается туда-сюда, комнату заполняют кривляющиеся тени.

— Вот дерьмо! — шепчет кто-то, а на экране — когтистая тварь, ощерившаяся пушками.

— Сэр, они ворвались в главный зал!

Барклай выходит на связь: «Мартинес — на платформу! Скажи Дикерсону, пусть отправляет первый поезд. Все, наше время вышло».

— Сынок, тебе в главный зал, — говорит мне полковник Барклай, — Ради этих людей, задержи цефов хоть немного.

***

Я иду в зал. А там осьминожки резвятся вовсю, мелочь и тяжеловесы топают по полу, кроша мрамор, и косят Барклаевых людей направо и налево. По стенам и потолку лезут гигантские стальные тараканы — охотники, прыгающие на зазевавшихся людей и раздирающие их на части. Повсюду баррикады из мешков с песком — Роджер, честное слово, гребаные баррикады из песка! Те, кто за ними прячется, чуть меньше получают от цефов — но не потому, что дурацкая горстка грязи способна остановить цефовскую пулю. Просто цефы таких меньше замечают. Но это ненадолго.

Сзади доносят: раненых убрали с мезонина. Мы отступаем, перегруппируемся на лестницах, стараемся продержаться еще немного, пока из туннелей под нами отходят поезда. А я спрашиваю себя: Барклай-то хоть знает про подземные осьминожьи гнездилища? Знает, какие линии еще уцелели, а какие разорваны пополам? Не свалятся ли отправленные поезда на полном ходу в новоявленный каньон — их тут немало появилось, мода нынче проделывать дыры в местности. И отвечаю себе: не будь дятлом, все они продумали, делай что приказано и не лезь в дела начальства. Лучше о патронах подумай. К счастью, их тут завались, знай подбирай чужие магазины, погремушки и стволы — из большинства и выстрелить толком не успели, цефы их хозяев моментально превратили в отбивные. Стоило б подумать, какой такой гений тактики решил, что лучший способ обеспечить амуницией несчастных засранцев, оставшихся в живых после пяти минут боя, — это ободрать трупы товарищей, благо их повсюду навалом. Увы, способ на диво эффективен.

Мы отходим.

Отходим.

Отходим.

Нас осталось немного. Большинство лежат в зале и на лестницах, разодранные в лохмотья. Но ценой их жизней куплена отсрочка, выиграно время: мы теперь у северного края перронов, и ни единого гражданского не видно. Цефы наседают, но последний поезд еще ждет на платформе, и там для нас заказаны места. Барклай снова рядом, дерется как простой солдат, выжат как лимон, но видно — уже ничего не боится. Даже улыбается мне — чуть-чуть уголком рта. Мол, сынок, справились мы, эвакуировали гражданских.

Я улыбаюсь в ответ, хотя он, конечно, того не видит.

А потом на нас валится потолок.

Может, это цефовская артиллерия подсиропила или здание не выдержало пальбы и взрывов и что- то важное надломилось. Так или иначе, вокруг внезапно валятся камни, бетон и арматура, и все, кому еще нужно, понимаешь ли, дышать, выкашливают пыль из легких, пыль столбом, и видимость как в супе — метра натри. Барклай орет: «Шевелите задницами, шевелите, не ждите нас!» Думаю, это

первый за долгое время приказ, с удовольствием исполненный людьми при поезде, и вот он тю-тю, наш билетик домой, наша передышка на пару дней, часов или десяток гребаных минут, пока новая цефовская атака не загонит нас в тартарары, туда, где ни выиграть, ни убежать.

А за нами, в пыльном сумраке, я уже слышу возню, шорохи и полязгиванье подле оставленных нами трупов.

***

Негусто нас уцелело: мы с Барклаем да полдюжины бойцов, которым представить меня не потрудились. Кто-то из этих непредставленных вспоминает: наверху, в главном зале, припаркована пара джипов — если, конечно, цефы не разнесли их вдребезги.

Нам осталось всего-то протанцевать через стадо цефов и уехать на джипах.

По мне, идейка дерьмовая. Я б лучше попытал счастья, удираючи по туннелю. Безопасная ведь дорожка. Если не безопасная, что получается? Мы только что скормили тысячу гражданских осьминожкам, вот что получается, и начальство наше по уши в дерьме самого вонючего свойства. В общем, по туннелю мы пойдем к безопасному месту, отступим, огрызаясь, в гнездо цефовское не полезем, и ОК. Но Барклай решил атаковать и ведет нас вверх по лестницам. Может, знает больше меня. Надеюсь. На первый взгляд не похож он на идиота. Неприятно было б ошибиться, целый час проваландавшись с ним рядом.

На лестницах теряем бойца, рядовую первого класса Андреа Гамджи, разорванную чуть не пополам цефовской очередью. Я — последнее, что она увидела в этом мире. Вот смотрит на мой треклятый визор, и вот — пуфф, нет ее, за тусклыми холодными гляделками уже ничегошеньки не осталось, пустые стекляшки. Прощай, Андреа Гамджи! Говорю себе: может, ей повезло, вот так и сразу, — а сам пригибаюсь, увертываюсь от цефовских гостинцев, а заодно обчищаю труп счастливицы Андреа.

Но секунд тридцать все идет куда лучше, чем я полагал. В зале цефов всего ничего — наверно, остались только уборщики, подчистить за атакой. Хордовые убрались, а в пустом месте бесхребетные не слишком заинтересованы.

Застигаем их врасплох: выносим двух охотников, трех рядовых и тяжелого без потерь. Но боевой дух это не шибко поднимает: вокруг разбросаны наши потери с первой атаки — и некоторые еще шевелятся.

Ага, и в самом деле снаружи припаркован «бульдог» — рядом со стеной, через дыру видно. Барклай отсылает пару бойцов завести и проверить машины и еще пару — поискать раненых и рацию, чтоб вызвать эвакуационную вертушку. Остальные заняты перестрелкой, и я поражаюсь тому, как мало вдруг стало цефов на вокзале. Полчаса назад тучей налетали — и куда подевались?

Банальный ответ: убрались в безопасное место, чтоб тяжелая артиллерия пропахала место как следует.

Артиллерия явилась через забранное железной решеткой окно в южной стене — есть такие огромные, в три этажа, стекла. Тварь проламывает его, словно папиросную бумагу, прыгает на пол среди стеклянного ливня — исполинский красноглазый трехногий циклоп, вынюхивающий добычу. Даже в комбинезоне, барабанные перепонки чуть не лопаются от визга.

Думаю: старый знакомец.

Хоть в ушах звенит, слышу: «бульдог» зачихал, завелся, заглох. Слышу приглушенные ругательства тех, кто собрался подыхать здесь, и благодарю еще раз рядовую первого класса Андреа Гамджи, оставившую мне в наследство единственное оружие, способное вынести гада-визгуна.

Я — крутой голем, зомби, убийца гигантов. Я целюсь из ракетомета JAW и молюсь Аллаху, чтоб смерть приходила лишь единожды.

***

Роджер, кое-что ты уже знаешь: сколько нас было, сколько осталось, скольких Барклай сумел вывести. Знаешь — Барклай просил выслать вертушку, и его послали на три буквы. Наверное, тогда слишком оживленное движение было над Мидлтауном, побоялись, суки, что вертушка в затор попадет, к нам не пропихнется. Ну а если ты этого не знаешь, какого хрена явился со мной разговаривать?

Есть еще кое-что, чего ты знать не можешь и не имеешь права. Нельзя говорить тебе, что сказал мне один из наших, прежде чем я продырявил ему голову, и что сказал мне его кореш после. Уж не знаю, каким невидимым дятлам ты молишься — но помолись крепко, чтоб такого не слышать никогда в жизни.

Скажу тебе: не визгун нас чуть не ухайдокал. Цефовский десантный корабль лупил по нам через крышу, мотался туда-сюда, будто моль на колесах, попасть невозможно. Но и Н-2, знаешь ли, не собачьи консервы. Я бегу, уклоняюсь, прыгаю через кучи хлама и тел — и посреди суеты визгун валится наземь, выпустивши сноп красного огня, а у меня даже нет времени порадоваться — летучая инопланетная хрень над головой так и сыплет пулями и обломками стекла.

Не я его сбиваю — хоть я и помог,

само собою. Подшибаю скотину, заставляю крутиться бессмысленно, и она врубается в метлайфовскую башню — молодчина Метлайф-билдинг доделывает остальное. Цефовский корабль рвется, как реактор «Пикеринг», чудное зрелище, волшебное, услада глазам, но и тут радость недолговечна — гребаный небоскреб кренится, нависает над вокзалом. Повезло ж барклаевким засранцам — сумели-таки завести джип, и мы едва успеваем запрыгнуть на борт, ухватиться за последнюю соломинку. Мчимся во весь опор, а гребаный Метлайф рушится на вокзал, хоронит его под туевой хучей стекла, бетона и стали. Бедняга Центральный, в лепешку во второй раз за восемь лет.

Несемся по Сорок третьей, а за спиной на месте Центрального — облако пыли и груда обломков. Барклай общается с начальством — увы, лететь вертушке к нам слишком стремно, но если выберемся на Таймс-сквер, там — возможно — нас и встретит одна-другая летучая задница. Но я почти не слышу барклаевских переговоров — истеричный нутряной голос так и вопит во мне: «Выбрались, выбрались, мы это сделали, мы выбрались!» Не помню, сколько раз эта идиотская пластинка прокрутилась, пока другой нутряной голос не спросил осторожно: «Что значит “мы”?»

И я наконец смотрю по сторонам. Вижу Барклая. Вижу водителя. И все. В машине больше никого нет.

Выбрались только трое.

***

Нам дают двадцать минут на то, чтобы пробиться к Таймс-сквер, прежде чем летучие задницы улетят. Заодно подбираем малость эскорта — пару потрепанных джипов с потрепанными ребятами на них, остатками десантного батальона, зажатого цефами на Уэст-Сайде, на Сорок третьей. Ребята чертовски рады, что мы случились поблизости и помогли. Когда утыкаемся в баррикаду из руин на Сорок третьей, уже без малого полночь и дождит. Бросаем джипы и ползем через гору хлама пешкодралом.

Я раньше не бывал на Таймс-сквер. Говорят, это самое сердце Города, Который не Спит, верно?

И точно, не спит.

Традиционная череда такси на месте, хотя большинство машин теперь — выгоревшие дымящиеся коробки. Половина окрестных зданий с проломами и выщербинами на фасадах, у одной башни пять этажей выдрано прямо посередине, у другой — дымящаяся дыра под крышей. Полицейский фургончик вынес фасад «Хард-рок-кафе», пожарная машина въехала прямо в витрину центра вербовки ВВС — правда, ВВС это вряд ли повредило, с добровольцами у них негусто. Смешно: посреди Армагеддона рекламные щиты и вывески полыхают вовсю, мигают веселенько: «Удвойте свои вкусовые сосочки!», «Бруклинский мост: только для военного транспорта!», «Этот апокалипсис принес вам “Найк”!». Кроме реклам, свет лишь от шеренги галогеновых фонарей, полыхающих на быстросборных бетонных стенах, отгораживающих площадь от прочего Манхэттена. Тут любители поиграть в детский конструктор развлеклись вволю: закупорили все боковые улочки, проспекты перекрыли десятиметровыми стенами из бетонных блоков с закаленной поверхностью, плоской, монотонной — разве только кое-где укрепленная дверь, чтобы пропускать беженцев. Барьеры даже внутри периметра, добавочный уровень защиты между внешними стенами и эвакуационной площадкой у ее северного края. Все вместе — вроде замка с центральной башней-цитаделью или сечение однокамерного рыбьего сердца, увеличенное в десять тысяч раз.

Мы шагаем сквозь причудливый лабиринт: стенки из мешков с песком, баррикады, укрытия, доты, установленные, чтобы простреливать главнейшие направления. Из-за внутренней стены доносятся голоса и звуки моторов СВВП. Барклай ведет меня внутрь, и я с удовольствием отмечаю: ко мне никто не пристает с идиотскими расспросами и в спину не шипит. Приятно быть в свите полковника Шермана Барклая! С другого края площадки натужно поднимается самолет вертикального взлета и посадки, полный гражданских, дико счастливых от возможности умереть где-нибудь еще. Оставшиеся вопят, плачут, толкаются и теснят морпехов, чья жиденькая шеренга ограждает зону посадки. Гражданские умоляют забрать их, морпехи успокаивают, предупреждают и надеются изо всех сил, что до толпы не дойдет, насколько легко ей прорвать оцепление.

И вот тут цефы проламываются от Сорок второй и Бродвея. И все кувырком, все одновременно: я снова за внутренней стеной с группой из «Эхо-6» — должно быть, бедняги вытянули короткие соломинки. Мы рассаживаемся по дотам, держим пушки на изготовку и высвечиваем все ползущее или шагающее по авеню. Прожекторы из-за наших спин показывают цефов, ловят в яркие белые круги, а цефы методично прожекторы отстреливают. По крайней мере, не приходится собирать амуницию с мертвых — повсюду запас ее, и сверху сыплется: по цепочке из- за внутренней стены передают магазины, ленты и целые РПГ. СВВП постоянно улетают-прилетают, приземляются пустыми за нашими спинами, взлетают, ревя натужно, дрожа от слишком большой массы человечьего мяса. Улетают большей частью успешно, скрываются в небе, но иногда спотыкаются о него, летят наземь, плюясь дымом, пламенем и обгорающими телами. Барклай выкрикивает

по десять приказов одновременно. Непонятно как, но он удерживает видимость порядка среди полного хаоса.

Запаниковавший подросток кричит в микрофон, фраза обрывается на полуслове: по Бродвею идут тяжелые! Периметр давно прорван, но, как ни странно, стены еще держатся — непонятно, надолго ли. Над площадью, за стенами, повисает цефовский корабль — и там бойня. Откуда-то слева на сцену выползает визгун, и трясутся крыши. Свет гаснет — весь без исключения, и прожектора на стенах, и рекламные щиты: «Хард-рок-кафе», «Найк», «БМГ», «Виаком», «Планета Голливуд», — тьма поглотила все.

Мэдисон-авеню пала.

Барклай приказывает — и мы отходим.

Когда я пролезаю в двери к северу от позиции, земля трясется. Дерзаю оглянуться — визгун еще на подходе, еще не начат приседать, готовясь выблевать очередной визг. Ковыляю за внутреннюю стену и вижу карабкающийся в небо СВВП. Осматриваюсь раз и другой для верности — вокруг пусто.

Ни гражданских, ни огней, земля сотрясается. С укреплений доносят: цефы отступают, — и мы следуем их примеру. Подлетающий СВВП запрашивает обстановку, и Барклай лично сообщает: «”Циклоп-четыре”, вы последние — будет тесновато, но заберем всех».

Я слышу, как наше средство доставки домой месит воздух в отдалении, смотрю — и вот оно появляется из-за стены, красиво и плавно. А земля дрожит, и все сильнее.

Барклай замечает: «“Циклоп-четыре”, примите к сведению: почва нестабильна…»

Называется, открыл Америку.

Земля под ногами встает на дыбы, асфальт на Седьмой лопается, будто зиппер раскрыли, и напиханное содержимое рвется наружу. Парни вопят: «Летит!» Зыркают по сторонам — ищут цефовский корабль. Болваны, под ноги нужно смотреть. В центре огороженной площади проламывается башня и лупит в небо, словно здоровенный кулак, по бокам ее змеятся молнии. Джип взлетает, падает, едва не расплющив медика. «Циклоп-4» дергается назад, кренится и уносится прочь, будто игрушка, отброшенная недобрым балованным ребенком.

Я ожидал, что земля уйдет из-под ног, но она не уходит. Башня, дымя и скрежеща, останавливается.

— «Циклоп-четыре», можете приземлиться? Мы готовы к эвакуации, повторяю, готовы к эвакуации…

— Полковник, я решительно вам этого не советую, — раздается вдруг голос.

Это Харгрив.

Пару секунд все молчат. Шпиль высится над нами гигантским скрученным хребтом, пунктиром вдоль его спирали — оранжевые огни. Эдакая вулканическая ДНК.

— Да кто, черт побери, ты такой? — рычит Барклай.

— Джейкоб Харгрив. Полковник, сейчас не время…

— Это канал военной связи!

— Не время для представлений. Вы и ваши люди…

— Харгрив, не занимайте канал!

— Полковник, поверьте, я бы с удовольствием подчинился. У меня сейчас хватает проблем, и на эту чепуху тратить время не слишком охота, но заверяю вас: если вы позволите вертолету приблизиться, то погубите всех на борту, не говоря уже про остатки ваших войск на земле. У этой непомерной штуки есть рефлексы — нужно сперва разобраться с ней.

Барклай команду «Циклопу-4» не отдал, но я помимо воли примечаю: звук двигателей отдалился, ослаб, — в общем, кто-то принял слова Харгрива всерьез, даже если полковник против.

Но в конце концов не против и он. Стоит Барклай, охватив рукоять «мажестика», и на лице написано: если б только вместо рукояти была шея Харгрива! Но когда он снова говорит в эфир, спокойствие ледяное:

— «Циклоп-четыре», возвращайтесь на оперативную высоту.

Полковник ждет, пока звук роторов не растворится вдали, не отрывая глаз от дымящегося шпиля посреди площади. Теребит микрофон и говорит медленно, заставляя себя оставаться спокойным:

— И что же наш самоназначенный эксперт предлагает?

— Башни, по сути, биологическое оружие, закрепляющее территорию за цефами, — сообщает Харгрив, — Их теперешняя версия делает территорию безопасной для проживания пришельцев.

У Барклая дергается уголок рта — ага, плюс очко Натану Голду.

— У них есть базовый подготовительный цикл обычного функционирования, но башни могут ускорить процесс в ответ на появление… э-э… биологической угрозы. Как только башня поднялась и начала работу, она воспринимает приближение любой чужеродной белковой формы как угрозу и выделяет споры раньше времени — разумеется, в ущерб площади покрытия. Но даже преждевременная, хм, эякуляция погубит всех ваших людей.

— Ваши рекомендации?

От Барклаева голоса пиво в бочках замерзло бы.

— Конечно же, вы должны нейтрализовать башню, — Харгрив делает паузу, будто записной комедиант после шутки, — К счастью, я снабдил вас всеми средствами для этого.

Все смотрят на меня.

***

Я уже побывал внутри — и кончилось оно невесело.

Харгрив настаивает, чтоб я вскарабкался по шпилю и залез сверху. Ага, аж два раза — не хочу еще раз оказаться в роли вычихнутой сопли, если Харгрив опять напутает с предсказаниями. Значит, проламываться надо где-то внизу, на уровне земли. Как ни странно, я нахожу подходящее место. Бреду

вокруг исполинской штуки, карабкаюсь через пласты вздыбленной мостовой, разорванные трубы, и, конечно, все с виду чужое, инопланетное, но…

Но все-таки останавливаюсь перед сегментом, чуточку отличающимся от прочих: то ли сместился вбок, то ли сочленение не так соединилось, — в общем, как хотите, так и зовите. Большинство людей и не заметило б, а редкий человек с наметанным на стандартность глазом подметил бы разницу между сегментами, но не понял бы, к чему она. А мне будто знакомый голос шепчет: «Панель доступа». Я выжидаю, но чертов голос не говорит ничего вроде «код доступа» или «нажми там-то и там-то».

Приходится взрывать гранатой-липучкой.

В дыру тянет, засасывает: перепад давлений, как и в прошлом шпиле. Ей-богу, эти штуки работают на пневматике, заглатывают побольше воздуха, чтоб потом учинить гигантский выброс спор. А это значит, пока оно вдыхает, можно не бояться.

А вот когда замрет, ребятки, делайте ноги, и побыстрее.

Внутри такое же спорохранилище, как и в прошлой башне, вокруг изогнутые панели, за стеклами — вихри спор. Виртуальный Харгрив не отстает, будто стервятник от падали, напоминает, как мало осталось времени, как важно, чтоб я «нарушил процесс подготовки спор к распылению», как вероятен на этот раз «благоприятный исход». Я задумываюсь про дыру, только что проделанную в башенной шкуре: ведь открытая дверь — прямая дорожка спорам к незащищенному мясу вокруг. Пока есть разница давлений, споры наружу не пойдут — конечно, пока эта разница держится.

Но если стоять опустив руки, все вокруг покроется спорами, и тогда уж точно никто не выживет. Поэтому я принимаюсь за роль слона в посудной лавке, инопланетная машинерия визжит и стонет. Как и раньше, вокруг поднимается тайфун из спор, видимость нулевая, споры липнут к поверхности нанокомбинезона, словно миллионы ключей в поисках замочных скважин. Как и раньше, трещит статика. Как и раньше, бежит по экрану лог:

Зарегистрирована попытка обмет информацией. Протокол инициации…Протокол инициации…Связь установлена. Генерация интерфейса.

Но на этот раз выдает: «Интерфейс сгенерирован». И: «Выполняется!»

Внезапно споры искрятся снежно-белым, вокруг сплошь гудение, водопад, буря из миллионов крошечных голосов, выучивших новую песню и передавших ее миллиардам других, песня миллиардов, научивших триллионы. Это звук цепной реакции, торжества мимесиса. Звук процесса, сосущего энергию, словно Нью-Йорк в новогоднюю ночь, звук тревоги в моей голове, множества красных иконок, вспыхнувших перед глазами.

Уровень энергии валится тонной кирпича с обрыва. Нужно убираться отсюда, и немедленно!

Карабкаюсь, пригнувшись, выпадаю из дыры, голодные споры несутся за мной хвостом кометы. Пытаюсь разогнуться — это трудно, почти невозможно, я снова человек со слабыми человечьими мускулами, шатаюсь под весом комбинезона. В ушах сумятица эфирных голосов, передаиваются бойцы с земли и с вертушки, Харгрив, Барклай, все твердят мое имя: «Алькатрас, Алькатрас — где он, его нет!»

Вываливаюсь на покалеченную мостовую, лежу, глядя в небо. «Циклоп-4» удирает, нагруженный под завязку, растворяется в небе.

Надо мной наклоняются, вместо глаз — оранжевые пылающие огни. Меня поднимают, как пушинку. Тварь не одна — площадь кишит цефами.

И тут шпиль выстреливает. Сверху вьется удивительное, невиданное облако — белое, сверкающее, пушистое. Это наночастицы общаются друг с дружкой сразу во всем видимом спектре, передавая Евангелие от Харгрива, но про это я выяснил гораздо позже. А тогда увидел: чужеродная, заразная, перекрученная страшила выдохнула в небо галактику ярчайших звезд, и так оно прекрасно, что я забываю о неминуемой и скорой смерти.

И тут до цефов доходит, что к чему. Топтун роняет меня и на полной скорости несется прочь — а белая лента из облака тянется вслед карающим пальцем Господним, касается легонько. Топтун просто плавится, вытекает жижей из экзоскелета — бледненькой, прозрачной, чистенькой. Экзоскелет же оседает нескладной грудой металлолома.

Охотник срывается со стены, шлепается, разливается лужей. Полукварталом дальше шатается визгун — топает ко мне, приседает, но визга испустить не может. Тварь не сдается — встает в полный рост, шагает медленно, целеустремленно, осторожно ставя ноги. В движениях видна отчаянная попытка сохранить лицо, обреченное достоинство, — и во мне пару мгновений шевелится жалость. В бок визгуну врезается ракета и взрывается, сшибая с ног. В эфире уханье и вопли, я поднимаю глаза к небесам и вижу «Циклопа-4», идущего на второй заход. Из турбины правого борта вырывается пламя. «Циклоп» качается, разворачивается, зависает в десяти метрах от меня и в паре над землей, не решаясь опуститься ниже.

Я не могу встать — нет сил. Поэтому ползу, волочу себя по мостовой, словно параплегий, к машущим рукам и призывным голосам. Меня подхватывают, отрывают от земли, закидывают наверх — и мостовая медленно удаляется.

Индикатор заряда на экране постепенно желтеет, чувствую: система потихоньку приходит в себя. «Циклоп» уносится в небо, мне дают грузовую стропу, я ухватываюсь для страховки и выглядываю наружу, смотрю на поле боя, полное опустелой машинерии. Экзоскелеты и панцири валяются бессмысленными грудами металла, словно хозяева в мгновение ока унеслись на инопланетные небеса. Но ведь не унеслись же — вытекают потихоньку, капают из щелей чудо-оболочек, собираются в студенистые вязкие лужи.

— Взрывной каталитический аутолизинг, — формулирую вдруг и отчего-то понимаю смысл этих слов.

Мне случалось видеть биологическое оружие. Я был поблизости, когда в самом начале Водяных войн египтяне выпустили раскачанный до предела некротизирующий фасциит на сирийцев. Я видел, как эта гадость прямо на глазах жрала мясо, обнажая кости, — будто ролики из «Дискавери», где показывают в ускоренном темпе развитие болезни. Бедняги, которых угораздило заразиться, умирали за минуты, раны просто кипели, пуская пар, — так сильно раскручена была скорость стрептококкового метаболизма. Проектировщикам пришлось скроить новую серию бактериальных энзимов, способных переносить жар.

Но по сравнению с преображенными спорами те стрептококки — ноль без палочки. Я никогда не видел, чтоб микродрянь убивала с подобной скоростью.

Если Харгрив способен на подобное со связанными руками, так развяжите его, спустите с поводка, а сами убирайтесь с дороги.

***

Описать полковника Шермана Барклая можно двумя словами: усталость. И страх.

Но боится он не смерти — едва ли, нося столько шрамов, человек не установил еще перемирие с личной смертностью. Он страшится неудачи. Он сейчас — глава окрестного человечества в центре апокалипсиса, взводы таращатся на него, затаив дыхание, ждут его слов: а что, если не справится, не вытянет ответственности? Мы обречены, такой Судный день нам и не снился, но к неизбежному проигрышу можно прийти по-разному. Шерман Барклай уже смирился, перепробовал все и убедился: искать нечего, нужно лишь стиснуть зубы и шагать к финалу, и бояться ему осталось не осьминожек, а разве что скверной позорной гибели.

Роджер, можешь вообразить, что же его по на- стоящему испугало? Знаешь, чего он взаправду забоялся, увидевши, как взвод цефов превращается в говяжий холодец прямо на глазах? Я заметил, как только меня заволокли в СВВП, я смотрел на его лицо, когда мы снялись и взлетели.

Он испугался надежды.

Понял Барклай: Натан Голд оказался прав, — кто бы мог подумать? Полковнику больше не нужно решать: предпочесть дикую теорию или спасение человеческих жизней. Полковник видел Н-2 в действии, треклятая штука может сделаться настоящим бичом цефов, гребаной черной смертью всего осьминожества — если только сумеем ее настроить, довести до ума. Комбинезон весь ход войны может повернуть.

Что будете делать, если уже смирились с неотвратимой гибелью, а кто-то вдруг предложил спасение? Любая надежда на спасение среди апокалипсиса неизбежно кажется фальшивкой, предназначенной лишь для того, чтобы подорвать веру в себя. Она искушает мечтами о воображаемом счастливом будущем, о жизни после того, как это все кончится, — а думать нужно о деле, ожидающем здесь и сейчас. Надежда отвлекает, надежда — это страх, подрывающий решимость, потому что надежда — самое ненужное и опасное на поле битвы чувство. Тебе снова есть что терять, поэтому ты хочешь сберечь себя — и ты слаб.

Полковник Шерман Барклай пытается решить, стоит ли ему надеяться, смеет ли он надеяться.

Таймс-сквер становится меньше и дальше. На ней снова движение — явилась новая команда цефов. Похоже, зараза их не берет — харгривовские споры-перебежчики, наверное, все уже израсходованы. Скверно, что он не напрограммировал им жизнь подольше. И совсем уж плохо, что не запрограммировал их размножаться, как и полагается приличной заразе Судного дня. То-то радости краснокожим, если б ветрянка косила бледнолицых чужаков, а своих не трогала.

Увы — хватит тешиться фантазиями, пора возвращаться к персональному апокалипсису. Он покамест в самом разгаре.

Я живее, чем показалось на первый взгляд: харгривовский микробный взлом забрал не так уж много энергии, но потребовал отдать ее сразу и быстро, а у Н-2 невысокий предел по количеству джоулей в секунду. Приятель Н-2 не то чтобы много крови потерял и отключился — а вроде как разогнулся слишком резко и быстро. Теперь его силу не сосут миллиарды крошечных ртов — и старина опять восстановился, индикатор почти уже зеленый. Но дозаправиться не помешает, а под рукой прямо у хвостового люка две подходящие розетки. Я подключаюсь и позволяю комбинезону питаться, Барклай же отправляется в кабину пилотов. Четыре дюжины жадных глаз смотрят ему в спину, пара-другая — на меня.

Кто-то даже улыбается.

Иду в кокпит — и застаю Барклая препирающимся со

знакомой физиономией, красующейся на экране видеосвязи.

— Мы пытались эвакуироваться, думаете, мы не пытались? — вопит Голд на экране, — Я ж говорю: они набросились как саранча. Да мы полпути к Гарлему не сделали, несчастный поезд с рельсов сошел! Хоть сейчас меня послушаете? Нам нужно пробиться к «Призме»! Это наша единственная надежда! Если у кого и есть ответы на все вопросы, так это у Харгрива. Я работал на старика всю жизнь, уж я-то знаю. Он точно самый дока по всем комбинезонным делам. Кто-то должен пойти к нему и привести сюда.

Полковник Барклай не любит гражданских, а уж этого — втрое. Харгрива же не любит еще больше. Но куда денешься, когда только с ними связан его новый страх — и надежда. Потому полковник стискивает зубы, вдыхает глубоко и кивает. А после велит пилоту взять курс на «Призму».

Пилот смеется.

— Сэр, да машина чуть дышит. Масса повреждений: подача топлива нарушена, пробоины — мы течем как подколотая свинья. Теряем горючку.

— Насколько близко сможем подлететь?

Пара секунд задумчивости, лихорадочных прикидок в уме.

— Южный конец острова максимум — и то не факт.

— Сделай фактом, — велит полковник, и мы кренимся влево.

— Посмотри на них, — велит мне Барклай.

И я смотрю на солдат: ожоги, пулевые раны, отрешенные, безразличные взгляды. Половине этих людей нужно в терапевтическую кому. А остальным и вовсе в могилу.

— Пойдешь один, — говорит полковник.

Знаешь, Роджер, по мне, оно и лучше.

Достало меня — брести через ад в супершкуре, пока обычные солдаты — и лучшие, чем я, солдаты — сгорают, будто мотыльки, в пламени вокруг меня. Сколько б людей со мной ни отправили, я всегда в одиночестве.

— Встретим тебя на другой стороне, — говорит Барклай, — Прикроем выход. У нас в поезде крепкие ребята и девчата, они сейчас конвоируют гражданских, но скоро освободятся. Я вышлю команду встретить тебя и Харгрива на мосту Квинсборо.

Пожимает плечами и вздыхает, наверное, но я не слышу вздоха за рокотом движков.

— Пошлю с ними и Голда. Может, посоветует дельное.

На приборной доске мигает красный огонек, пищит.

— Прибыли, — сообщает пилот, — Если здесь его не высадим, домой не вернемся. Я спущусь, насколько смогу, но топлива у нас кот наплакал.

Снова топаю в хвост, Барклай уже впереди, нажимает кнопку — и хвостовой люк раскрывается, опускается подвесным мостом. Слева пляшут по ветру струи дыма — левый мотор горит вовсю.

— Удачи, морпех! Береги задницу!

Внизу катится Ист-ривер, на вид густо-черная, масляная — и спокойно-синяя в псевдоцветах инфракрасного. На мгновение кажется — реку полосуют очередями. Но нет, это всего лишь капли дождя.

Едва успеваю спрыгнуть — а СВВП уже направляется к берегу.

Вхожу в воду строго вертикально, ровно — идеальный прыжок. Река почти без всплеска смыкается над головой. Вокруг — кромешная темень, вода черным-черна, не видно руки, поднесенной вплотную к шлему, — и знаешь что, Роджер?

Мне абсолютно наплевать. Ни грамма страха, изводившего меня с восьмилетнего возраста. Ни проблеска.

Может, привыкаю — или Н-2 с БОБРом раскусили мою слабость и слегка помогли с самоконтролем.

И от этой мысли я пугаюсь — правда, на секунду, не больше. Я сижу в этой дряни уже часов двенадцать — или пятнадцать? И оно уже запустило щупальца так далеко, что способно управлять моими фобиями? Чего ж мне ожидать через день-два? Если задуматься, так особенными, не похожими друг на друга, уникальными нас делают именно наши маленькие прибамбасы, страхи и надежды. А если для выполнения миссии потребуется стереть мое «я»? Сколько правок мой рассудок вынесет, не переставая быть моим? А может, завтра проснусь вовсе не я, но нечто, всего лишь имеющее мою память?

Знаешь, Роджер, эта экзистенциальная муть вовсе не по мне, не привык я. Оно само по себе пробегает в мозгах за пару секунд между входом в воду и моментом, когда ноги касаются дна. Зависаю на мгновение в мутном черном потоке, затем, повинуясь физике в лице архимедовой силы, потихоньку всплываю — и страх начисто испаряется. Мысль остается, жуткий вывод о зыбкости моего «я» висит передо мной пугалом — но уже бесцветным, невыразительным, просто горстью слов. Могу спокойно созерцать перспективу быть стертым из моей же головы. Оно должно пугать до судорог — но не пугает. Я не ужасаюсь даже очевидной причине отсутствия страха.

Так или иначе — у меня есть задание, и его надо выполнять. И ко времени, когда я выныриваю — секунд через десять — двенадцать после соприкосновения с водой, — я уже целиком сосредоточен на миссии.

***Кому: коммандеру Д. Локхарту. От кого: от Джейкоба Харгрива. Дата: (неразборчиво, см. приложенные материалы).

Локхарт, неужто ты и в самом деле думал, что я про это не узнаю? Неужто считал, что мою позицию в совете директоров можно подорвать так вот просто?

Сынок, да ты подписал себе приговор!

Архивная запись от 28 марта 2021 года От кого: от совета директоров «КрайНет».Кому: капитан-лейтенанту Д. Локхарту, отделение службы безопасности в Сиэтле.

Уважаемый сэр капитан-лейтенант Д. Локхарт!

Мы получили Ваше письмо и внимательно с ним ознакомились, изучили Ваши аргументы тщательнейшим образом.

Нам также известно о глубоко личном характере Вашей неприязни к программе работ над нанокомбинезоном. Мы не хотим растравлять Ваши раны и усугублять боль потери, но заметим: наличие столь сильной персональной мотивации может означать, что Ваше отрицательное отношение к новой технологии обусловлено сформировавшимся у Вас комплексом мести.

Хотя в настоящее время вооруженные силы США официально отказались участвовать в разработках нанокомбинезона, Пентагон продолжает активно финансировать нашу работу, что приносит значительный доход компании. Взаимоотношения с Пентагоном у нас весьма теплые и дружественные, а это в наши беспокойные времена значит немало. Потому, несмотря на Вашу озабоченность и тревогу, программа Н-2 будет продолжаться (и под строжайшим контролем — можете в этом не сомневаться) до стадий 7 и 8.

Если наше мнение изменится, Вы будете немедленно об этом проинформированы. До тех пор, пожалуйста, считайте вопрос окончательно решенным и не подлежащим дальнейшему обсуждению.

Архивная запись от 22 марта 2021 года От кого: от капитан-лейтенанта Д. Локхарта, отделение службы безопасности в Сиэтле. Кому: совету директоров «КрайНет».

Уважаемые члены совета директоров!

Я обращаюсь к вам с просьбой еще раз обратить внимание на мои предыдущие послания касательно программы развития нанокомбинезона «КрайНет», а в особенности продолжения финансирования работ по новому протоколу Н-2 (стадия 6).

Если ранее отрицательное отношение квалифицированного военного персонала компании (и мое в том числе) к программе развития нанокомбинезонов и могло показаться необоснованным, то теперь, я надеюсь, произошедшее на Лингшане убедительно доказывает нашу правоту. Созданная в компании «ХаргривРаш» нанотехника нарушила столь многие требования безопасности и в такой мере, что вооруженные силы США прекратили всякое участие в испытаниях. А последующий успех «КрайНет» в наборе испытателей среди заключенных тюрем строгого режима США и вооруженных сил наших союзников из числа развивающихся стран — едва ли повод для радости.

Уважаемые члены совета директоров! Я — патриот Америки, убежденный сторонник корпоративных ценностей, держатель акций «КрайНет». По моему убеждению, этой стране нужны хорошо тренированные и прекрасно оснащенные современные солдаты, которыми можно по праву гордиться, а не парад чудовищ Франкенштейна, не свора психопатов и мертвецов, разгуливающих в комбинезонах, чей механизм остается загадкой даже для его проектировщиков.

Я убежден в том, что компания «КрайНет» должна разделить мой взгляд на нужды нашей страны, и покорнейше прошу снова рассмотреть вопрос о закрытии программы «Н-2».

Искренне Ваш

Доминик X. Локхарт (капитан-лейтенант).