ПРИЗМА

По шлему стучит дождь. На горизонте сверкают молнии, мир как в стробоскопе. Невдалеке медленно вертится в небе яркий луч — словно глаз Саурона методично обшаривает море и землю. Это маяк.

Я в сотне метров от южной оконечности острова Рузвельта. По GPS, «Призма» — рядом с мостом Квинсборо, чуть больше мили к северо-востоку.

Я еще не выбрался на берег, а Харгрив уже нудит:

— Алькатрас, как хорошо, что ты идешь ко мне, но дальше, пожалуйста, осторожнее. Локхарт собрал здесь элитные силы. Я проведу тебя, как смогу, но мои возможности наблюдения здесь, скажем так, весьма ограниченны.

Маяк торчит передо мной каменным тортиком, слой за слоем: ограждение на широком нижнем уровне, словно узор из глазури, второй этаж поменьше, из центра торчит здоровенная свеча. Вдоль наружной стены вьется лестница, но, еще не ступив на берег, вижу поблизости в инфракрасном диапазоне три светлых пятна. Наверняка внутри маяка есть еще.

БОБР сканирует эфир, выдает:

— Видел ту летучую хреновину? Я думал, она гонять нас явилась.

— Да куда ей, такой побитой? Ты что, не заметил: она ж горит?! Через пять минут сама грохнется.

— «Шафрановый-три» и «Восемь», не забивайте линию! Работайте молча, прочешите периметр — я нутром чую, жестянка пожаловала!

А, папочка Локхарт, явился отчитать деток.

— Да, сэр!

Я уже на лестнице, прижимаюсь спиной к стене, пока третий и восьмой простодушно трясут мудями, прочесывая периметр. Подумать только, надеются, что я покажусь перед ними — у одного вроде был друг в «Кобальте».

Ожидаю, пока голоса затихнут вдалеке, включаю невидимость на время, достаточное, чтоб высунуть голову и осмотреться. Ничего и никого — только спины шафранного дуэта

вдалеке. Глазам не верю: Локхарт хоть и сволочь, но вовсе не идиот и не мог оставить южные подходы без охраны.

Ну конечно, вскоре слышатся и новые голоса. Я крадусь, а там некий засранец объявляет: лучше б с цефами пошел драться, а не сидел здесь, грея задницу. Засранка номер два предпочла бы развлекаться дома, трахая бойфренда.

Сауроново око над головой мигает, гаснет. Пару секунд ночь освещают лишь огни за проливом. Я гляжу на прожектор маяка, и на фоне облака жара от погасшей лампы замечаю меньшее пятнышко наверху, чуть похолодней. Включаю усилитель разрешения.

Ага, сидит, родимый, — и со снайперской винтовкой. Запомним.

Лампа вспыхивает снова, в глубине, за камнями, скрежещет механизм — луч света опять метет горизонт.

— Вот же дерьмо! Опять электричество пропадает.

— Знаешь, кореш, по мне, так Локхарт наш хрень гонит. Слишком близко к сердцу принял, спокойно не может.

— Куда там спокойно, когда траханый киборг половину друзей в гробы запихал. Я жестяного гаденыша хочу пришить не меньше Локхарта.

— Да ему сюда не подобраться!

— Может, он уже здесь? У него ж невидимость!

Да, у меня невидимость. Незримым я крадусь вдоль стены, и вот передо мной трое засранцев в доспехах, похожие на жуков — и ни хрена не видящих.

— Может, он прямо сейчас на нас глядит!

Я могу вытянуть руку и коснуться бедняжки, тоскующей о бойфренде. Искушение прямо невыносимое.

Но поддаться ему не довелось, потому что из-за угла выходит наемник номер четыре и касается меня.

Хотя «касается» — не то слово. Скорее утыкается — я же в невидимости. Тупой козел врезается с ходу и валится на жопу, дрыгаясь. Его приятели ржут — примерно полсекунды.

— Да он же тут! Мать вашу, он тут!!!

— М-да, — замечает Харгрив утешительно, — Ничто хорошее не вечно.

***

Я дятлам развлекаться не мешаю — пока идиот номер четыре падал, я уже отпрыгнул подальше от дождика из пуль, превратившего стену в швейцарский сыр. Но толку с того мало — через две секунды палить начинают на звук моих шагов по бетону. А еще через полсекунды невидимость выдыхается и пули сыплются на меня. Пару раз они успевают прошибить Н-2, прежде чем я закручиваю броню на максимум, но внутри-то для пули и целей нет, меня там почти не осталось, пуля отскочила от внутренней стенки, да и скатилась по ноге. Знаешь, Роджер, мне кажется, она до сих пор внутри болтается.

— Внимание, это «Шафрановый-два»! Огневой контакт в секторе «Браво»!

Я, само собой, контактирую в ответ, преподаю передовой линии «шафрановых» наглядный урок: при охоте на траханых киборгов хвастливой болтовни мало. Но потрепанные «шафраны» вызывают поддержку с воздуха и наземные резервы. Я луплю по башне маяка — надежды подшибить треклятого снайпера почти нет, но хоть заставлю его прикрыться, выскочу из перекрестья прицела. Подбираю у издохшего «шафрана» автомат «фелайн» — отличная машинка с малой отдачей и устрашающей скорострельностью — и направляюсь в глубь острова, стараясь сочетать незаметность и скорость.

Правда, на острове Рузвельта особо не спрячешься: от берега до берега сто пятьдесят метров, домов немного, а какие есть, разваливаться начали задолго до прилета цефов. Неподалеку высится одна такая развалина, и я тороплюсь к ней, попутно читая по GPS: «Больница “Ренвик”». Темновато для больницы: ни огней, ни хотя бы фонаря перед входом. Оно неудивительно, половина больниц накрылась к чертям собачьим после «двойной депрессии». Так или иначе, это здание — хорошее укрытие для меня. В инфракрасном свете не видно поджидающих за стенами синеватых теней, готовых взять меня на мушку и осыпать свинцом. Позади вопят, голосят в интерком, сверху, с большой высоты, доносится едва различимый рокот винтов. Меня отделяют от больницы смятая сетчатая изгородь да сорная трава — прятаться негде. Поэтому несусь со всех ног к больнице, ныряя и виляя, — вдруг чертов снайпер на крыше опомнился? Смотрю вперед и…

И не вижу больницы.

Это похоже вовсе не на больницу, а на средневековый замок или вроде того. Темная громада высится под дождем, на мгновение освещаемая молниями: три этажа древней кирпичной кладки с зубцами поверх стен, меж зияющих пустотой окон — сплошная подушка вьющегося плюща. Я на секунду замираю, глядя сквозь провалы окон на задымленное небо, чувствуя, будто провалился на три столетия. Поразительное место, кусок восемнадцатого века, умудрившийся прокрасться в двадцать первый.

Не удивлюсь, если здесь водятся привидения.

Древние кирпичи брызжут осколками от вполне современного тридцатого калибра, и я ныряю внутрь, под защиту стен.

Оказывается, это все-таки больница. Потом выяснил: в девятнадцатом веке тут собирали

больных оспой — настоящей, исконной оспой, а не кубинским штаммом. Несколько лет больница считалась историческим памятником — прежде чем «Харгрив-Раш» выкупила остров с потрохами.

Больница задумывалась как место карантина, ее и выстроили в конце острова, чтоб несчастные пациенты не общались со здоровым населением, никого не заражали. Славное местечко для содержания тех, кто слишком опасен для цивилизованного общества. Жаль, я тогда этого не знал, — мне было бы куда уютнее.

Конечно, тут умерло много народу. Несколько сотен, не меньше, а скорее несколько тысяч. Если б «шафраны» и «коричневые» это знали, может, и они вели бы себя поспокойнее, не переживали бы так?

***

Здание — пустая оболочка. Вместо пола — земля и обломки, переплетение кустов и молодых деревьев, половины потолка нет, над головой — перекрещенные балки. По стенам — пустые ржавые железные каркасы, лестницы без ступеней, этажи без половиц. Крыша давно уже обвалилась, но стены еще крепкие — и, возможно, в достаточной мере толстые, чтобы обмануть дальнодействующий тепловой сканер, какие ставят на вертушках.

Конечно, внутри тоже особо не спрячешься, но и это главное! — внутрь попадаешь лишь через узкие места: дверные проемы, пустые окна. Я распределяю оставшиеся мины-липучки со всей осторожностью, какую позволяет тридцатисекундный запас времени: в главных дверях, по окнам рядом с ними.

В эфире появляется Харгрив и делится сведениями: «Локхарт изготовил для тебя ловушку, ЭМП, — хочет накрыть мощным импульсом, когда зайдешь в нужное место».

Полезные сведения, слов нет. Прости, Джейк, я покамест слегка занят.

— Учитывая, как они перераспределяют ресурсы местной сети, мощность решили собрать немалую. Возможно, сумеют пробить и твою фарадеевскую решетку. Не исключено, сумеют зажарить нанокомбинезон — а с ним и твои синапсы, если интерфейс установился, э-э, на глубоком уровне…

К другим частям больничных внутренностей ведут два прохода, узких и почти невредимых, — ставлю на них последнюю пару липучек. Одна надежда: «целлюлитная» пехота явится сюда раньше своей вертушки. Перед вертолетным термосканером я все равно что голый на столе.

— От ловушки никуда не денешься, — вещает Харгрив, — Но нам-то и деваться незачем, мы сможем их перехитрить!

Я запрыгиваю на уцелевший клочок второго этажа — один из немногих, прикрытых к тому же и крышей. Из моего укрытия неплохой вид на южный вход. На экранчике GPS-a новая иконка, показывает насосную подстанцию на восточном берегу. Там сиська, питающая «Призму» водой, но времени разбираться и обдумывать нет.

В дверях показываются «шафраны»!

Парочка, в доспехах похожая на жуков, поводит «скарабеями», точно волшебными палочками. Круглая штуковина ударяется о провисший пол второго этажа, катится на середину зала — и я закрываю глаза.

Сквозь закрытые веки плещет кроваво-оранжевый свет — сработала светошумовая фаната. Я слышу, как «шафран» молодецки ухает и прыгает за дверь.

Слышу, как детонирует липучка, и «шафран» превращается в изломанную куклу с фаршем внутри.

Открываю глаза. Мгновение назад, должно быть, тут плясало солнце — теперь лишь дым и языки оранжевого пламени. «Коричневый-8» и «Шафрановый-5» на весь эфир вопят о моем коварстве. Жукоголовый «целлюлит» ныряет в окно слева от двери, приземляется красиво, хоть в Голливуде снимай: перекатывается, вскакивает, и пушка мгновенно на изготовку. Его приятель ныряет в правое окно не столь артистично, — и липучка отрывает ему ногу. Акробат-прыгун в растерянности поворачивается к разодранному приятелю, забыв обо мне, — и тут я скакунчика чисто и гладко пристреливаю.

Сзади приглушенный «бубух»: оставленная липучка обвалила стену на подкрадывавшихся с севера (а-а, это «коричневые» вызвали подкрепление с другой части острова — решили меня в клещи взять, недоумки). А меня до сих пор так никто и не заметил.

Затем явилась с неба вертушка и принялась поливать мой убогий чердачок трассирующими пулями.

К счастью, я вовремя ее услышал: загнал уровень защиты доверху, чтоб выдержать несколько секунд вертолетного угощения, включил невидимость и, надеясь, что заряда хватит еще на пару секунд, скатился и шлепнулся наземь. Не успел я коснуться земли, как вступает в дело «фелайн», поливает сталью все вокруг, будто садовый душ. Невидимость выдыхается — но это уже неважно, в доме только мы, веселые трупы.

Один утрупился, сжимая «грендель». Хорошая машина — скорострельность вдвое меньше фелайновой, зато убойность вдвое больше. Да и «фелайн» уже пустой. Меняю оружие.

Вертушка качается где-то прямо за стенами, рыщет, ползает вдоль здания — и это замечательно. Не знает, сволочь, где я, не видит через стены. Подсуетиться надо, чтоб снова на глаза не попасться.

А «целлюлитные» жуки затихарились, отступили. Уцелела пара липучек, не больше, но жуки-то не знают, где именно. И больше не хотят своей задницей

определять. Я на их месте тоже не спешил бы кидаться напролом. Установил бы периметр, удостоверился б, что мистер траханый киборг из периметра не вылез, а потом подкатил бы штуку потяжелее, обвалить всю гребаную руину жестянке на голову. Шарахнул бы из автоматического гранатомета или попросту вызвал ВВС и выжег место к чертям собачьим.

А значит, самое время менять дислокацию.

Крадусь вдоль стен, заслоняясь ими от вертушки, просматриваю окрестности в инфракрасном свете, слушаю внимательно эфир. Эх, сюда нельзя — тут моя же липучка. И туда нельзя — там жуки, вертушка и прочая «целлюлитная» хрень. Ага, вон окно на северо-восток, а оттуда прямая дорожка до здания из красного кирпича. Недалеко — метров девяносто. Но так запросто не выскочишь, они возьмут…

За моей спиной что-то явственно бронебойное проделывает вокруг меня вереницу округлых ямок. Едва успеваю шлепнуться наземь.

Мать вашу, зазевался.

Ладно, значит, сволочи, раскусили, где я. Остается либо ждать, пока подкатят тяжелое, либо выбираться наружу. И «целлюлиты», несомненно, это понимают.

Может, на этом и сыграть?

Ползу назад, к только что обобранному жуку. Сгодится жмурик — правда, с липучками получилось бы поэффектнее, красочнее. Но сойдет и так. Проверяю уровень энергии: комбинезон заряжен по полной, двадцать секунд гарантированной невидимости для жуков и вертушек. Если не буду особо дергаться, то и все сорок. А за стенами голубоглазенькие жукоголовые ребятки так и ждут, пока я выгляну.

Бывший хозяин «гренделя» с броней весит килограммов сто двадцать или сто тридцать. Но с помощью Н-2 могу швырнуть его, будто мячик для пинг-понга.

Именно это я и делаю. Узрите: сквозь дым, дождь и последние языки пламени летит зловещий, явно гуманоидный тип, пролетает в окно, темно, не видно почти ни хрена, а летит-то как быстро, и не разобрать, что такое, но, наверное ж, Пророк, кому ж еще, я ж говорил: прорываться будет, вот он и прорывается, парни, да он прямо на нас прет, выскочил из окна и прет на нас…

— Вижу цель! — вопят придурки на весь эфир, — Юго-восточная сторона, юго-восточная сторона, он пошел на прорыв!!!

Когда ребятки наконец включают соображение, когда вертолет прекращает полосовать землю очередями, а жукоголовые — лупить почем зря, когда до всех потихоньку доходит, кого именно они превратили в губку для мытья посуды, я уже одолел полпути до вожделенного укрытия, одетый в невидимость и несущийся, как вонь от скунса. Вопли и стрельба стихают за спиной, я осмеливаюсь оглянуться и вижу качающийся в мерцающем буром небе вертолет, будто гребаный назгул, черный, голодный, полосующий воздух в ярости и отчаянии.

***

Направляюсь к восточному берегу — метров восемьсот или девятьсот по острову. Проблем по пути не возникает — во всяком случае, стоящих упоминания. Никто не успевает поднять тревогу.

Войти в подстанцию оказывается делом плевым до невероятия, почти смешным. Прямо «добро пожаловать»: двери нараспашку, сбоку пара «целлюлитов», понюхивающих порошочек и жалующихся на низкое напряжение в сети. Мол, при чем тут они, если напряжение скачет, и как это Локхарт хочет исправить, вот сам бы лез да исправлял, если такой умный.

— Ты что, думаешь лезть туда и все исправлять прямо с консоли? Это ж самоубийство, там же мышеловка настоящая.

— А что поделаешь? Надо лезть и исправлять. Локхарт и так уже писает кипятком.

Насчет самоубийства они, пожалуй, правы.

Про муниципальную сеть электроснабжения я не знаю ни хрена, мониторы внутри показывают туеву хучу мерцающих иконок. Но в конце-то концов, если те, нюхавшие дерьмо задроты могли в этом деле разобраться — не такое уж оно и сложное. Харгрив подробно меня инструктирует и наконец заявляет:

— Отлично! Локхарт и не догадается, что вся энергия для его импульсной ловушки пойдет через эту подстанцию, а она и так перегружена.

Работаем, работаем, выстраиваем красные иконки, перемещаем желтые.

— Давай, сынок, подвесь систему коротким замыканием; когда она перезагрузится, то не позволит мощности резко возрастать. На этих экранах ты ничего не увидишь — Локхарт первым делом убрал все предохранители, чтоб добиться максимальной мощности в импульсе, диагностические контуры на подстанции не сработают, — но когда наш коммандер нажмет на кнопку, поверь мне: не случится абсолютно ни-че-го.

Да уж, старина Джейк. Знал бы ты, как я тебе доверяю — на полкило дерьма больше, чем Локхарту.

— Отлично! — ликует Джейкоб Харгрив. — Теперь убирайся оттуда поскорее. ЦЕЛЛ, несомненно, заметило изменения в энергоснабжении и отправило людей выяснить причину.

Он что, идиот? Или меня за кретина держит? Он сам же про ловушку и рассказал! Великий Джейкоб Харгрив крадет волшебство со звезд и не может дважды

два высчитать? Он что, не понимает?

«Целлюлиты» вряд ли захотят меня на подстанции мочить, на фиг им больше за мной гоняться и палить в белый свет. Даже вертушка, парящая над крышами, «Лазурный-7», жадно всматривающаяся вниз, шевелящая тяжелыми пулеметами в носу, и та не желает меня прикончить, разве что случайно получится. Локхарту взбрело поменять стратегию — или он с самого начала так хотел поступить? В конце концов, особой гениальности не нужно, чтоб понять: слишком накладно гоняться за лососем в океане, проще подождать, пока чешуйчатый поплывет в речку, вверх по течению, и подкараулить его в теснине.

«Лазурный-7» обнаруживает меня на подстанции — и, само собой, ни черта не может поделать, не разнеся при том энергопитание «Призмы». Поэтому пробует задержать меня внутри и вызывает на подмогу наземных дуболомов. Увы, охраннику подстанции вздумалось таскать на себе гранатомет L-TAG, вовсе ему не пригодившийся, и «Лазурный-7» валится наземь, блюя огнем.

Эй, Локхарт, жалкий ты сукин сын, не хочешь больше гоняться за мной по треклятому городу? Хочешь, чтоб я к тебе пришел?

Так я приду, будь спок.

Давай посылай ко мне пушечное мясо, хоть весь свой резерв отправь. Отправь своих копов из супермаркета, жалких задротов и «шафранов», недоучек, не способных даже прицелиться. Но слишком уж легкой битву не делай — пусть мне будет пробиваться все труднее и труднее, пусть ни на минуту не зародится во мне мысль: пасут меня, ведут, направляют, будто тельца на убой. Не сомневайся — я подыграю, перемелю в порошок твоих ребят и девчат, чтоб игра казалась реалистичнее. Я изображу отчаянный прорыв, ты изобразишь отчаянные попытки меня задержать, а вожделенный плод, запретный мед все ближе. Эй, Локхарт, я его таки увидел, этот край волшебного королевства Джейкоба Харгрива, стена в десять метров с колючей проволокой поверху.

Внутрь ведет лишь один путь: через огромный воздушный шлюз — два «абрамса» поместятся гусеница к гусенице. Шлюз и не в королевстве, и не внутри — посередине, этакая привратная башня, ничейная земля, где взвешивают и судят желающих пройти. Это Чистилище, преддверие ада, Лимб.

И он открыт с обеих сторон.

Смотрю внутрь за шлюз, размышляю. Почему бы, в самом деле, не оставить дверь открытой? С тех пор как целлюлитный флаг болтается на маяке, весь гребаный остров — безраздельная вотчина ЦЕЛЛ. Зачем посты держать в своем же дворике?

Но я соблюдаю приличия: торчу под дождем, за угол заглядываю, переключаюсь с видимого на инфракрасный диапазон, увеличиваю разрешение, рассматриваю всякую мелочь. Наконец выхожу из укрытия.

— Это будет интересно, — бормочет Харгрив.

Бегу.

Очень быстро бегу — свои шансы надо отрабатывать честно. Но с таким же успехом мог бы и ползти: едва оказался в туннеле, как спереди обрушиваются тонны стали и бетона. Торможу, разворачиваюсь, отталкиваюсь и несусь назад, но стена стали и цемента мгновенно перекрывает выход.

Останавливаюсь, позволяю комбинезону дозарядиться. В лучшем случае в следующую минуту- две придется приложить изрядно усилий. В худшем случае — я труп. В смысле, чуть более труп, чем сейчас.

Осматриваюсь: в стенах — трубы-распылители, наверняка заряженные всем арсеналом приятных сюрпризов от галотана до нервно-паралитических средств. Но беспокоиться не о чем, мои фильтры совладают со всей этой гадостью, а если вдруг не совладают — переключусь на замкнутый цикл дыхания. В полу — утопленные решетки сливов. Под потолком в каждом углу — камеры.

Вот же дерьмо! Локхарт в точности узнает, как его импульс подействовал, только кнопку нажмет, так сразу и узнает, камеры-то останутся незатронутыми. Да уж, вот тебе и внезапное явление дядюшки Голема…

За ушами раздается «паммм», и во рту — привкус меди. Гаснет свет.

— Э-э, погоди-ка немного, — изрекает Харгрив.

Вокруг кромешная темнота, ни единый светодиод не зыркает красным глазком — значит, накрылись и камеры. Однако я в порядке, перед глазами по-прежнему множество иконок и схем. И я могу двигаться.

— Сынок, беспокоиться не о чем, — утешает Харгрив. — Небольшой импульс, накопилось немного энергии, пока контуры не вылетели. Свет отключило, но твою защиту пробить не смогло — ты гораздо более сильные импульсы можешь перенести без вреда.

Среди треска эфирной статики различаю слабые голоса: «Импульс прошел, мы его достали, у нас получилось…» Ну-ну.

— Слева от тебя — канализационный люк, — вещает Харгрив, — Разбей его, лезь по трубам до реки. Я укажу, где Локхарт.

«Целлюлиты» собираются у шлюза, готовятся.

— Давай! — командует Харгрив.

Лязгают задвижки, внутренняя дверь приподнимается на доли миллиметра. По локхартовскому каналу среди потрескивания статики раздается ясное и уверенное: «Джентльмены, как только увидите его — стреляйте на

поражение. Его нельзя упустить. Я хочу, чтобы этот комбинезон превратился в решето!»

Но я уже в канализации.

За спиной — вопли и скрежет зубовный, жукоголовые вопят отчаянно, голоса несутся по эфиру и свободно проникают в мою канализационную трубу. Бедняги и не подозревают, что я прослушиваю все их частоты.

— Мать его, он невидимым сделался!

— Да нет, он удрал!

— Вон, слив поломан, в канализацию полез! Предупредите «Шафранового-десять»!

— Жестянка удрала! Жестянка в «Призме»!

— Вытащите его из канализации! Прикончите его!

А, это начальничек объявился, Локхарт командует. Харгрив посылает указатель, и на следующей развилке ползу налево.

Мне что, самому все делать надо? — вопит эфир, — Вы же элитные солдаты! У вас же снаря-жени-е!

Это Локхарт писает кипятком. А я вижу перед собой свет, серый, тусклый, холодный.

— Хоть кто-нибудь наберется храбрости прибить жестянку? Да вы солдаты или крысы?

Я уже близ выходной решетки. За ней лениво плещет Ист-ривер, с водоворотиками и небольшими завихрениями от бетонного дока выше по течению.

— Да это ж всего один-единственный человек, один! Да за что я вам всем плачу?

Таким я Локхарта никогда еще не слышал. Нервишки сдают, а, мистер коммандер?

***

И ведь понимает: за ним иду, — ох как понимает. Замечает меня на пирсе, вызывает новый вертолет — и тот валится в пролив, окутанный огнем и дымом. Локхартовские камеры засекают меня на крыше, и он вызывает наемников, но вскоре ему уже некого вызывать. Локхарт видит меня протискивающимся под землей, будто страшилище из детских сказок, пока я не разбиваю вдребезги линзы его камеры. Он видит меня у ворот, видит крадущимся через склады и понимает: теперь я позволяю ему видеть меня, хочу, чтоб он меня видел, — я все ближе, а ему остается все меньше места, ему некуда больше бежать. Я — загонщик, а он теперь — дичь.

Но бежать он не намерен, собирает всех оставшихся, скребет по сусекам: и пешек, и ферзей, и «шафрановых», и «коричневых». Он воет в пустеющий, шипящий эфир. Зовет всех, вплоть до траханого сынка непорочной Господней Девки, но в конце концов на призывы его откликаюсь лишь я, Алькатрас непобедимый, карабкающийся по лестницам к жалкому и хлипкому командному центру Локхарта под ливнем с неба и градом пуль, под аккомпанемент грома и молний.

Слушай, задрот, я у дверей. Я стучу — и двери летят с петель.

Локхарт не сдался, он стреляет, прижав к брюху гауссову волыну. Орет: «Давай, давай, посмотрим, какого цвета у тебя кишки!»

Глупая шутка. Мои внутренности и наружности теперь одного цвета, все в гексагональной решетке, пронизанной волокнами и трубами, все цвета стали. Я почти и не чувствую локхартовских попаданий.

— Сдохни, жестянка!

Ага, как же. Я даже стрелять не хочу. Хватаю его за глотку, поднимаю и стискиваю. Сперва думаю: это он умудряется так хрипеть, будто кашляет сухо, дергаясь, но затем понимаю: это Харгрив, невидимый и вездесущий.

Харгрив смеется.

Я вышвыриваю Локхарта из окна. Он описывает дугу в два этажа, пролетает над колючей проволокой, шлепается лицом вниз на гравийную дорожку метрах в десяти от стены.

— Отличная работа, сынок, — Харгрив по-отечески гладит меня по головке.

Локхарт же шевелится на гравии, ползет, волочит дюйм за дюймом искалеченное тело сквозь дождь.

— А теперь пора внутрь.

Я стою с пушкой в руках.

— Открываю вход в «Призму» прямо сейчас, поторопись! Иди к входу!

Я хочу выстрелить Локхарту в спину, но колеблюсь. И не понимаю, отчего хочу и отчего колеблюсь, я сам не знаю, какая часть меня этого хочет. Да наплевать! Целюсь и луплю до тех пор, пока магазин не пустеет. Тогда отшвыриваю «грендель» и подхватываю гауссову винтовку.

Пока двигаюсь по двору, держу ее наготове, но никто мешать мне не пытается. Столько всего сложилось, чтобы приблизить этот момент, столько людей старалось. Позади Бэттери-парк, и Пророк, и Натан Голд, и чертово цунами, и вся возня вокруг Н-2. Едва выбравшись на берег, меня несло и крутило, мной вертели, я лез, исполнял, и вот — конец всему!

Впереди — бесформенная куча многоэтажек, под дождем они похожи на россыпь детских кубиков. Харгрив ожидает меня в самом высоком. Там — ответы на все вопросы. Там конец Дороги из Желтого Кирпича. Там Человек за Занавеской. Там победа над цефами. А может, если очень повезет, там и мое воскресение из мертвых. Там все будет хорошо.

Дверь открыта. Из нее льется теплый, добрый, приглашающий свет.

Я захожу.

В моей голове будто взрывается граната. Электричество плещет в мои кости, зудит и визжит. Я не ощущаю кожи

— нет, не ощущаю комбинезона. Мы — я и комбинезон — теперь бесчувственны. Мы не можем двигаться.

— Атака электромагнитным импульсом, — говорит некая часть меня, не разберу уж какая, — Отключение системы.

— Да-с, — доносится голос Харгрива с другой стороны Вселенной, — Идеально. Благодарю вас, мисс Стрикланд.

Я ослеп. В глазах — мутная рябь, дикие всплески цвета. На экране мельтешение пикселей и полный хаос.

— Пожалуйста, проверьте параметры его жизнедеятельности, а затем препроводите в лабораторию. Следует освободить комбинезон как можно скорее.

Свет перед глазами гаснет — я вижу, как пол несется мне навстречу, будто пинок в лицо.

***

Что снаружи — не разобрать. В голове мешанина символов, FRDAY WV, и FLXBL DPED-CRMC EPDRMS, и LMU/894411. Прямо на мозгах GPS чертит идиотские схемы, цифровой Манхэттен качается и корчится перед глазами, как настольная модель под качелями восьмилетнего пацана. Фальшивый Пророк зловеще читает пророчества Судного дня, речи его полны страшных «критических отказов» и «дезинтеграции лимбической системы». В конце концов вместо схем появляется нечто вроде электроэнцефалограммы, и речь фальшивого Пророка звучит как-то осмысленнее: видимо, переключаемся в базовый безопасный режим, главная цель — поддержание жизненных функций. Задействованы «протоколы глубинного уровня». Система начала перегруппировываться, стараясь выжить.

Ну и отлично. Перегруппируй-ка все подальше от меня, то-то будет здорово.

Слышу шаги по голым шлакоблокам — акустика хреновая. Над головой размытые, расплывчатые полосы яркого света. Закрыть глаза не получается, поэтому усилием воли фокусируюсь: флюоресцентные лампы. Эффект импульса уже проходит, но двинуться не могу — я прищелкнут к тележке на колесиках.

Подымаю голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как въезжаю через двустворчатую качающуюся дверь в просторный серый зал со стенами, облицованными керамической плиткой. Из пола торчат машинные блоки, гудящие и урчащие. Место это напоминает котельную или канализационно-насосную станцию, типичное унылое, грязное, скучное место, насквозь проткнутое ворохом труб и стоков — безрадостный подвальный аппендикс обычной офисной башни.

— Всего лишь солдафон, обычный рядовой солдафон, — вздыхает Харгрив, еще скрытый за таинственной занавеской, общаясь с кем-то по соседству со мной. — Пророк бы рассказал намного, намного больше.

Увы, я не в котельной — в операционной. Лакей в синей хирургической ливрее стучит по клавиатуре, подле него — ухмыляющийся «целлюлит». И операционная эта смахивает на заводской цех — под потолком висит робот-резак, сверкающий эмалью металлический паук, в каждой членистой гидравлической лапе — лазер, скальпель и…

Честное слово, никогда не видел отвертку, совмещенную с иглой для инъекций.

— В конце концов, наномеханика осталась неповрежденной — и это главное. Остальное придется домысливать самому, уже оказавшись в нанокомбинезоне.

Паук падает, тихо застрекотав, останавливается в метре от груди. Ноги распрямляются, подрагивают, шевелятся — будто бегун разминается перед марафоном. Детали и приспособления пощелкивают, позвякивают — точно палочки для еды.

— Начнем!

Мое ложе шевелится подо мной, захватывает меня крепче. На концах паучьих лап вспыхивают огоньки, крошечные пилы визжат в ультразвуке, трясутся, клонятся и — ныряют в меня! Мои кости трясутся в скорлупе Н-2, и внезапно перед глазами — кровавая пелена.

Краем глаза вижу: лакей в халате уставился в монитор на столе, глазки так и сияют над хирургической маской. На меня — ни взгляда.

Да, да, мы просто исполняем приказы.

— О, мой юный друг! — Это Харгрив соизволил обратиться ко мне, — Я надеялся сохранить твое сознание, но, увы, нанокомбинезон оказался упрямее, чем я рассчитывал. Весьма сожалею о столь постыдном предательстве, но, опять-таки, увы — другого выхода не было. Этот комбинезон — единственный шанс победить цефов, а использовать его могу лишь я. У обычного солдата просто нет возможности это сделать.

Тело мое немеет. Зал еще качается и дрожит перед глазами, но вибрации я не чувствую.

— Пойми меня правильно: я не сомневаюсь в тебе как в солдате. Ты проявил себя чудесно, оказался куда крепче и сноровистее, чем я ожидал. Ты чертовски хороший солдат, ценнейший кадр для отражения любой агрессии, земной либо инопланетной. Но позволь открыть тебе маленький секрет…

Прямо вижу, как Харгрив подмигивает, как заговорщицки склоняется над микрофоном.

— Сынок, это не вторжение. Совсем не вторжение.

Кажется, привязывать Н-2 к столу больше не нужно — по-моему, мне уже перерезали спинной мозг.

— Если задуматься, все совершенно очевидно. К чему расе, способной переделывать миры, планировать на миллионы лет и световые годы вперед, строить на расстоянии парсеков от своей родины, к чему ей хвататься за вещь столь вульгарную, как территория одной небольшой и не слишком выдающейся планеты?

Зрение отключается. Я в черной пустоте, я не вижу индустриализированной бойни вокруг, не чувствую, как надо мной проводят вивисекцию, я

отрезан от всего и слышу лишь голос Харгрива, визг режущих кости пил, шипение лазерных лучей, врезающихся в твердь.

— Сынок, когда-то люди хотели сохранить тропические джунгли. Да, те люди были большей частью эмоциональными крикунами, неорганизованными и с кашей в головах, но кое-кто из них уяснил: никак нельзя заинтересовать близорукую и равнодушную публику судьбой кучки деревьев за полмира от нее. Люди и ломаного гроша не дадут, если не сказать им четко и прямо, какая лично для них будет выгода.

Все, в моем мире больше нет лазеров, нет пил. Я глух, слеп, нем, бесчувствен, парализован. Но отчего-то еще могу слушать голос Харгрива. Верный слову, он остается рядом со мной, ведет сквозь долину смертной тени. Джейкоб Харгрив теперь — вся моя Вселенная.

— И вот разумнейшие из защитников окружающей среды нашли, как продемонстрировать публике выгоду. Смотрите, господа, тропический лес дал нам таксол, дал антиоксиданты, лекарства от старения, в лесу отыщутся лекарства от рака и фильтры от любой гадости, выбрасываемой нами в атмосферу. В лесу — миллионы средств, миллионы важных ингредиентов, тропический лес, возможно, в один прекрасный момент сделает всех нас бессмертными, но если мы уничтожим его, не понимая, что же именно уничтожаем, — потеряем все.

Я соображаю, к чему он. Соображаю, зачем вся эта протяжная нудятина, бесконечный монолог, бессмысленная, невыносимая и неизбежная трепотня ополоумевшего дядюшки у камина. Это отвлечение, попытка заставить меня не думать о том, что происходит со мной. Это милосердие а-ля Джейкоб Харгрив.

Интересно, понял ли Пророк, что означает, когда тип вроде Харгрива зовет тебя «сынком»?

— Хорошая стратегия, в самом деле, и она, возможно, сработала бы, если б в один прекрасный день некая компания — кажется, одна из моих — не синтезировала таксол. А затем над нами встало прекрасное солнце синтетической биологии — и к чему оставлять неразвитыми и неразработанными миллионы гектаров земли, полагаясь на некое чудесное целительное снадобье в них, когда можно заставить микробы рожать любую гадость — только запрограммируй, и готово. И тропический лес стал всего лишь историей.

Кажется, голос Харгрива слабеет, тускнеет. Ощущение зыбкое, но сравнивать не с чем. Может, это лишь мое воображение?

— Но цефы намного, намного умнее нас. Они знают: мы видим лишь то, что готовы увидеть, и сделать можем лишь представимое для нас. А природа за четыре миллиарда лет бесконечного экспериментирования, мутаций, селекции, это дивное царство дарвиновского отбора во всей прелести и разнообразии, — она создала множество невообразимого, у нее для нас подарки, каких мы и представить себе не способны.

Да, голос и в самом деле ослабел.

— Цефы это хорошо понимают. Они являются на планеты, где родилась жизнь, оставляют наблюдательные станции, чтобы посмотреть, какие чудеса рождает эволюция, — и оставляют планеты в покое. А каждый миллион лет или около того заглядывают проверить, как растет их заброшенный сад. Заверяю тебя, мой юный друг: им вовсе не понравился рак, расползшийся по лицу нашей планеты с тех пор, как цефы побывали здесь в последний раз. Они увидели бесконтрольно растущее людское племя, уничтожающее все вокруг себя и слишком глупое, чтобы понять: тем самым уничтожает и самое себя.

Приходится напрягаться, чтоб его расслышать. Кажется, он в световых годах от меня.

— Мальчик мой, мы — воплощенные раковые метастазы. Мы — чума, сорняки на газоне, и перед нами вовсе не солдаты. Мы не видели еще цефовских солдат, и молю бога, чтоб не увидели никогда. Нас подвергли обычной прополке, задницы нам надирает кучка садовников, импровизирующих ввиду неожиданной опасности.

Я почти не слышу его. Моя вселенная сжалась до едва различимого шепота.

— И в этом наша единственная надежда на победу.

Голос угас. Исчез.

Интересно, на сколько частей меня разрезали — и какие именно части думают вот эту мысль?

Из бездонного колодца кто-то глухо вещает: «Перегрузка клеточных соединений».

Если рассудить здраво, очень даже неплохо быть здесь, в черной немой пустоте, в нигде. Конечно, далековато от мест счастливой охоты и прочих райских чудес, но, по крайней мере, я не слышу ни сверл, ни пил. Не слышу моего Создателя и Мучителя. Знаю: меня разбирают по кусочкам, но не вижу и не слышу, как оно происходит. Нужно быть благодарным и за малейшую из доступных радостей.

— Проснись!

Ба, это не Харгрив. Это…

— Проснись, морпех!!!

Я знаю этот голос. Но я никак не должен был слышать его, это невозможно. Разве харгривовские лакеи не вырезали его из моей головы?

— Проснись, морпех! Не время умирать!!!

Да это ж фальшивый Пророк, тот самый фальшивый Пророк, его лицо возникает в

пустоте передо мной. Оно не слишком похоже на настоящее и даже на имитацию едва тянет — сплошь пиксели и полигоны. Созвездие, тысячи светящихся точек, случайно собравшихся в подобие человеческого лица.

Да это треклятый комбинезон — он орет на меня!

— Морпех, поднимай задницу — и в бой!

Пошел вон, идиот. Ты сдох. Я видел, как ты сдыхал.

— Сам идиот. Думаешь, раз ты мертвый, это оправдание?

Может, это конвульсия БОБРа, тупой биочип старается вдохнуть хоть какое-нибудь желание жить в пассажира нанокостюма, давно поставившего на жизни крест. А может, система притворяется Пророком, потому что наткнулась на базу данных по психике и решила вдруг, что я лучше отреагирую на иллюзию живого голоса и лица. Мать вашу, а может, это и в самом деле Пророк, жалкий, убогий шарж, собранный из записанной болтовни, синаптического эха, застрявшего в системе и бродившего по памяти с тех пор, как родитель их, Пророк из мяса и крови, вышиб себе мозги, убил свой разум — настоящий, живой разум. Может, система свихнулась и думает: она и есть настоящий Пророк?

***

А может, все по-другому и передо мной попросту галлюцинации умирающего от кислородного голодания мозга — головной слизи мистера траханого киборга модели Мк2 — жестяная версия предсмертных ощущений, и смысла в ней не больше, чем у видений фанатиков из сект нью-эйджевского разлива, сладко себя удушающих и созерцающих ангелочков и райский свет? Кто знает, вдруг мозг мертв уже долгие часы, а мысли мои бегут по кластерам углеродных нанотрубок? Может, они уже распотрошили мой шлем и проблевались от вони давно перегнившей начинки?

Кто ты, говорящий со мной? Ты жив? Ты реален?

— Морпех, кончай в дерьме копаться!!! — вопит оно, — Хватит!!!

Мать твою, да кто ты? И кто я?

***

Я проснулся. Я вижу и слышу.

Где-то рядом вовсю трезвонит сигнал тревоги. Членистые лапы робота дергаются над головой. Мистер доктор с эластичной клятвой Гиппократа теперь не пытается на меня не смотреть, о нет — глядит, зенки вылупив, и, кажется, готов наложить в штаны от страха. По его лицу бегут отблески света, причудливые тени — отсветы быстро сменяющихся картинок на мониторе, отблески сигналов с оборудования. Слишком быстро оно все скачет и прыгает, очень уж стремительно меняется, но хотя обычному человеку и в голову не придет пытаться восстановить по бесформенным бликам изображение, родившее их, мне это удается без труда. Я вижу изображение монитора на лице доброго доктора, на его халате, маске, в темных зияющих зрачках — таких огромных, что и радужки вокруг них почти не видно.

Я понимаю происходящее еще до того, как несчастный вопит в ужасе: «Это перегрузка — непонятно откуда и почему! Комбинезон — он сопротивляется вскрытию, он не желает…»

— Остановите его!!! — Харгрив берет верхние ноты. — Убейте, если надо, но не повредите комбинезон!

Что, никаких грустных расставаний? Никаких добрых слов на прощание бедному подыхающему сыночку?

Близ головы лязгают двери, ботинки шаркают о кирпичный пол.

— Только в голову! — орет Харгрив склонившемуся надо мной «целлюлиту».

— Понял! — «Целлюлит» передергивает затвор, приставляет дуло к моему лбу.

Жду, пока БОБР выдаст тактические данные: «Угроза: вражеский солдат, уровень угрозы: высокий, оружие: пистолет “AY-69 авто”». Но кажется, БОБР заткнулся навсегда. Наконец-то я в одиночестве.

И тут голова неудавшегося палача взрывается. И голова его приятеля — тоже.

За ними отправляются добрый доктор и бедолага-техник, мною ранее не замеченный. Четыре пули — четыре трупа. Я поворачиваю голову, почти заинтересованный, а Харгрив визжит в микрофон: «Тара, не надо! Тара, послушай…»

Тара глушит канал и склоняется над клавиатурой докторского компьютера, тычет пальцами в разлитое по ней глянцевитое, темное, липкое.

— ЦРУ, — бодро отвечает Тара Стрикланд, — Спецагент, завербована три года назад.

Интересно, какой у нее оперативный псевдоним? Бог из Машины? Или Красотка?

— Это мне ты обязан всем океаном дерьма, обвалившимся на твою голову, — сообщает спецагент Тара, не отрывая глаз от монитора, ее окровавленные пальцы так и пляшут по клавиатуре. — Именно я приказала отправить твое подразделение, чтобы вывезти из зоны Пророка и Голда. Но человек предполагает, а Господь… да, Господь вертит как захочет.

Захваты раскрываются, в левом верхнем углу моего поля зрения выскакивают иконки. Стрикланд уже рядом, берет за локоть, подталкивает.

— Нужно убираться отсюда, и поскорее.

Я слегка удивляюсь, обнаружив все свои части на положенном месте. Свешиваю ноги с тележки, кручусь, принимаю сидячее положение. Перед глазами снова загораются иконки GPS и выбора образа действия. Над головой крутится мигалка аварийного сигнала, тычет в глаза желтым светом пять раз в секунду. Перекрещенные линии

блуждают по полю зрения, и наконец перекрестье упирается в волы- ну, оброненную «целлюлитом» в процессе потери мозгов. Перед глазами тут же всплывает: «Тяжелая штурмовая винтовка “грендель”».

— Парень, торопись! Цефы на подходе, а нам еще нужно вытащить Харгрива!

Она права. Вдруг я готов целиком и полностью, я здесь, все реально, тонны сюрреалистической чуши, наплывавшей минуты назад, тупое тягучее безразличие к собственной смерти исчезли к чертям собачьим. Туда им и дорога. Крошка, я вернулся, я силен как бык, заправлен до зубов и могу надирать зады хоть до следующего тысячелетия.

С возвращением, милашка БОБР! Мне тебя не хватало.

***

Думаю, старина Харгрив чуть ошибся. Нет, где- то полправды он таки выдал, додумал. Что же касается другой половины…

По мне, даже простые садовники куда лучше справились бы с работой. Это ж только вообразить, какое на самом деле неравенство сил! Роджер, может, ты это представляешь, как если бы толпа пещерных людей кинулась на «таранис» или Т-90 с активной броней? He-а, даже близко не так. Пещерные люди — люди не хуже нас с тобой, и хотя у них технологии каменного века, мозги те же самые. А цефы — другой гребаный биологический вид! Ну, допустим, Харгрив прав и нам противостоят вовсе не солдаты. Думаешь, лемуры нашего мира имели бы хоть долю шанса против толпы садовников? Если садовники хотят перебить муравьев, они что, поливают их муравьиной кислотой и грызут титановыми мандибулами? Конечно же нет. У садовников яды, распылители, ловушки, ружья и еще множество вещей, муравьям неизвестных. Муравьи и представить не могут, как от этих вещей защититься.

И скажи мне, Роджер, отчего цефовские корабли именно такие? Почему их экзоскелеты двигаются почти как мы, почему пушки стреляют почти как наши и гребаная их артиллерия работает на манер нашей? Отчего цефовское оружие и тактика настолько похожи на наши? Задумался?

Да просто они не садовники, вот и все. И не пришельцы — не настоящие, во всяком случае.

Они — инструменты садовников, ножницы для подрезки кустов, тяпки, грабли, оставленные ржаветь в сарае. Тупейшие из садовых инструментов, запрограммированные шляться по саду, выпалывать сорняки и подстригать газоны в отсутствие хозяев. Наша планетка чересчур захолустна, чтобы тратить на нее настоящий разум. Здешние цефы отчасти разумны просто потому, что там, откуда они прибыли, даже стулья в определенной степени разумны, но им никто не читал «Искусство войны». Граблям и тяпкам курсы военного дела не читают. Оттого им пришлось учиться на ходу. Их тактика и оружие похожи на наши, поскольку основаны на наших. Мы — единственный образец для подражания, найденный их дешевыми, убогими обучающимися процессорами. Лемуру глупо надеяться победить садовников, но у него есть неплохой шанс выстоять против кучи ржавых пылесосов.

Жизнь? Органическая? Роджер, ты серьезно? Парень, даже мы делаем процессоры из мяса, мы еще в конце прошлого века научились прикручивать нейроны к машинам! С какой стати считать комки органики в экзоскелетах чем-то большим, чем роботы? С какой стати думать, что цефы — кто бы они на самом деле ни были — проводят хоть какое различие между мясом и железом? И то и другое для них — просто материалы для машин.

Скажу тебе, Роджер, положа руку на сердце: между тем и другим куда меньше различий, чем ты думаешь. Куда меньше.

Уж поверь мне.

***

Пока мы убираемся восвояси, Стрикланд обрисовывает состояние дел. По ней, Харгрив — целиком свихнувшийся извращенный придурок. Точнее, «полный безумец, считающий себя единственным разумным и компетентным человеком на планете». Но Голд прав: Харгрив знает про цефов больше любого другого хордового. История его знакомства с цефами началась куда раньше Лингшана, раньше Аризоны. Несомненно, Харгрив знал о цефах еще до того, как умыкнул их технику из сибирской таежной глухомани в 1908 году (кстати, это значит: Харгриву по меньшей мере сто тридцать лет — удивительно, что Бюро переписи населения упустило столь чудный факт… хотя, наверное, Харгрив давно запустил волосатую жирную лапу в это самое Бюро).

Стрикланд небрежно роняет слово «Тунгуска» — как будто я сразу все должен понять. Оказывается, это место, где рвануло в воздухе мегатонн пятнадцать, причем за многие десятилетия до того, как человечество научилось делать атомные бомбы. Две тысячи квадратных километров тайги повалило в момент. И никто толком не выяснил, что там было: то ли обломок кометы, то ли метеорит, то ли микросингулярность. Никто не нашел ничего определенного, потому что Джейкоб Харгрив и Карл Раш успели раньше и вывезли все ценное.

И долгие десятилетия после этого Харгрив

держал взаперти огонь, украденный у богов, дул на его угли, опасные и непредсказуемые, терпеливо выжидая, пока наша технология разовьется до уровня, позволяющего расшифровать коды и разгадать загадки. Может, и не всегда терпеливо выжидал — кто знает, сколько наших хваленых революционных технологий на самом деле разработано нами, а не подсунуто исподтишка озабоченным мегаломаньяком с коробочкой краденых сокровищ.

Судя по событиям последней пары дней, подсунул он их все же слишком мало.

В общем, три года назад харгривовские инженеры вздумали сунуться на цефовский форпост в Южно-Китайском море. Задумка вышла боком: цефы пробудились, и отец Тары Стрикланд не вернулся домой. С тех пор Харгрив ожидал, пока аукнется на другом конце Земли. Готовился он уже сотню лет, предупрежден был за три года и заранее выпек план победы над иноземными пришельцами. Хозяева Стрикланд хотят узнать, что за план.

Я-то план знаю, своей шкурой узнал. Главное: выдрать меня из Н-2, как выдирают человека из собственной кожи, выкинуть ненужные части и втиснуться в остальное. Насчет последующего не уверен. Но Стрикланд уже пустила под откос главную часть, так что можно без особой опаски узнавать о частях второстепенных. Может, в процессе и мир удастся спасти.

Мы снова едем вверх. Грузовой лифт — платформа без стен, с решетчатым полом; тавровые балки, пучки тросов и кабелей, жирно-белые шлакоблоки уныло проплывают мимо, пока Стрикланд читает лекцию:

— Он спрятался на этаже, где центры управления и комнаты директоров. Сопротивление будет ожесточенным. Никому не удавалось увидеть Харгрива воочию, даже мне. Поверь, я пыталась изо всех сил — а я ведь глава его службы безопасности. Тебе придется прорываться.

Кажется, Тара не замечает мертвого сотрудника «Призмы», лежащего подле нас на платформе лифта. На дуло его М-12 наверчен приличный глушитель. Сотруднику он уже ни к чему, и я с удовольствием прикарманиваю находку.

Дернувшись, лифт останавливается на уровне, явно не приспособленном для жилья: повсюду ящики с амуницией, шкафы, этажерки. И над головой — еще одна крутящаяся желтая мигалка.

Ах да, не забудьте про камеры.

— Я замкнула местную беспроводную сеть — у тебя минут пять, прежде чем Харгрив взломает ее и спустит на тебя всех собак, — Тара фыркает тихонько. — Не только на тебя — на нас. Попробую подняться наверх, на вертолетную площадку, и обеспечить нам с тобой путь отхода. Вытаскивай Харгрива и иди с ним на крышу. Мы его вытягиваем, увозим и заставляем разговориться. Иди!

Включаю невидимость. Бегу незримый мимо камер наблюдения к лестнице, а за спиной лифт снова приходит в движение.

На этот раз никаких указателей, никаких полезных стрелочек и дружеских голосов, указующих, куда идти и что делать. Лестницы, крутые повороты, а двумя-тремя этажами выше — встревоженные голоса.

— В зале, где жестянку потрошили, коммуникации до сих пор отключены.

— Куда Стрикланд подевалась?

— Наверное, отключилась — сам не могу достучаться.

— Дело хрень, и дерьмом пахнет.

Да, дело хрень, но быстрое и легкое. Никто не успел и вздохнуть, не то что выстрелить. Глушитель просто творит чудеса.

Я — акула, кружащая среди обломков кораблекрушения. Бедные наемники озадачены и растеряны, слишком много у них хозяев: и Локхарт, и Стрикланд, и Харгрив — и все говорят разное. Они не понимали, куда бежать и что делать, и до того, как Стрикланд перекрыла им коммуникации. А я тем временем перемещаюсь из убого и скудно обставленных складов на этажи безукоризненных офисов, конференц-залов, отделанных дубом и кожей. Каждый следующий этаж роскошнее предыдущего, отделан в более темных тонах, с мебелью древнее и солиднее — будто бредешь назад во времени. Тут курсоры и указатели не требуются — путь к Джейкобу Харгриву очевиден, просто иди к Викторианской эпохе.

Харгриву потребовалось почти десять минут, чтобы управиться с саботажем, и еще тридцать секунд, чтобы передать всем приказ найти нас и пристрелить. Но я тем временем уже на нужном этаже. Жалкая группка наемников в боевых доспехах выключает свет и пытается охотиться за мной в инфракрасном свете, но бедолаги недаром провели последние тридцать шесть часов, наблюдая, как дядя Голем выбивает одного их приятеля за другим. Прошлой ночью они, может, и лелеяли мысль о мести, но теперь их можно выследить по звуку трясущихся поджилок.

Я бы их избавил от необходимости ждать и сходить с ума от ужаса, но цефы успевают раньше.

Не знаю, откуда они явились. С тех пор как я ступил на остров Рузвельта, осьминожек не видно было, но вот они здесь, во всей красе, наглая банда охотников, глаза пылают, щупальца так и машут во все стороны.

Они ломятся сквозь стены и рвут людей на части, будто подрядились мне в помощники. Охотников лишь четверо — и быстро становится трое после удачного целлюлитского выстрела. Потом и я валю одного, ныряю в подвернувшийся лестничный пролет и оказываюсь этажом ниже. Забиваюсь в подходящий угол, обеспечивающий защиту и хороший обзор, наставляю пушку и жду.

Но цефы за мной не торопятся.

Это явно не атакующий отряд — всего-то четыре жалких охотника. Наверняка лишь разведка, но для чего? Стрикланд права: цефы хотят заявиться на остров Рузвельта.

И весьма благоразумно было бы унести Харгрива до того, как это произойдет.

— Я вижу, вопреки моему предательству, вопреки всем проблемам и опасностям, ты все же полон решимости унести меня отсюда. Замечательно! Можно сказать, геройски.

В голосе больше не слышится истерических ноток, злобы, гнева, но лишь усталость, решимость, нечто похожее на удовлетворенность — и даже тень радости.

— Но боюсь, наши головоногие друзья питают сходные надежды. Тебе лучше поторопиться, если хочешь опередить их.

Хм, а головоногие друзья уже смылись из зала, где была потасовка.

— Иди же ко мне, я больше не стану тебя сдерживать. Я даже отозвал приказ найти тебя и убить — ради моих солдат, еще оставшихся в живых.

A-а, вот она, дорожка золотого пунктира на экране, цепочка хлебных крошек, ведущая в святая святых: через зал, затем налево, затем направо. Постучать.

— Настало время признать: наши цели едины и больше нет смысла во вражде. Мы должны встать заодно против общего врага.

Отчего-то — и только БОБР знает отчего — я наконец верю Харгриву.

***

Мраморные колонны, меж ними — двойные узорчатые двери с бронзовыми ручками. Высоченные, широченные двери — визгун пройдет не сгибаясь.

Я вхожу без стука.

Распахиваясь, двери скрипят, нет — скрежещут, визжат и ноют. Неужто Харгрив, с его-то капиталами, сэкономил на банке смазки?

Но с другой стороны, какой смысл? Вряд ли эти двери открываются очень уж часто.

А за ними… там не просто комната, там гребаный собор, музейный зал, библиотека. Бесконечный кирпично-красный ковер трехметровой ширины рассекает центр этого исполинского мавзолея. Ряды мраморных колонн по обе стороны, в двадцати метрах над полом — тусклые лампы дневного света, между колоннами — рыцарские доспехи в стеклянных шкафах. У одной стены, едва различимые вдалеке, массивные этажерки с книгами, другие закрыты — бесконечными темными занавесами.

— Наконец-то, мой Тезей! Добро пожаловать!

Его голос не проносится по Сети среди шороха и потрескиваний — он грохочет, он заполняет зал.

Над головой щелкают контроллеры, вспыхивает свет, и улыбающееся четырехметровое лицо Джейкоба Харгрива смотрит на меня с экрана поверх огромной настенной карты нашей планеты, выполненной в старомодной равновеликой проекции. Ее желто-голубые краски потускнели и поблекли.

Теперь вижу: в стеклянных шкафах не рыцарские доспехи, а нанокомбинезоны — прототипы моего Н-2. По части устаревания они ненамного отстали от рыцарских доспехов — закон Мура не спит, споро делает все новое ветхим.

— Понимаю, скудное вознаграждение за столько усилий. А так хочется, пройдя лабиринт, хотя б увидеть минотавра, перед тем как погибнуть от его рогов, — глумится Харгрив.

Перед картой стоит тяжеловесный деревянный стол, вокруг него — полдюжины древних мягких кресел с раздувшимися от набивки подлокотниками и спинками. Полированная поверхность стола девственно пуста.

— Что ж, настало время честности. Маски прочь, карты на стол.

Древняя машинерия скрежещет шестернями.

— Я здесь! — объявляет Джейкоб Харгрив.

Карта на стене раскалывается посередине и разъезжается в стороны, будто занавеска. За ней открывается одна-единственная штуковина, древняя и жуткая, и поначалу я даже не разберу, что это.

— Шокирован? Я бы тоже слегка удивился, — объявляет грохочущий голос.

Я вижу Джейкоба Харгрива, и он говорит:

— На твоем месте я б так радовался, я б наслаждался внезапным учащением пульса, выплеском гормонов, дрожью тела, готового драться и убегать. О, чудо телесности — я уже так давно не ощущал его!

Роджер, там было до невероятности чисто — девственная, антисептическая чистота. Огромные хромированные балки скользят, прячась в стену, сверкают эмалированные стены, рисунок кафеля на полу — концентрическая паутина, а в центре ее капсула с Харгривом. Вокруг шипят и щелкают машины жизнеобеспечения, полдюжины эластичных трубок отходят от капсулы и прячутся в низкий потолок. По мониторам бегут строчки, словно котировки на бирже: биотелеметрия, уровень питательных веществ.

Капсула не глухая — сверху окно почти во всю длину. Видно все, до последней нелицеприятной мелочи. Капсула наполнена желто-зеленой жидкостью, похожей на воду в городском бассейне, куда написало слишком много первоклашек. Существо, лежащее в этой жиже, вовсе не похоже на Джейкоба Харгрива. Оно

и на человека не слишком похоже.

— Уже больше столетия радости моей жизни сугубо духовны. Я ступил на дорогу, от которой отказался Карл Раш, — на холодный путь к бессмертию.

Губы существа неподвижны, а глаза его, яркие и твердые, как обсидиан, смотрят на меня неотрывно, не отпускают ни на мгновение.

— У меня в ушах еще стоит его голос, проклинающий Тунгуску и все найденное там, называющий меня трусом и глупцом. И кто же из нас, в конце концов, оказался большим трусом?

Роджер, ты видел древних людей из болот — по «Нэшнл джиографик», в журналах, в Сети? Ну тех, кто умер много сотен лет назад то ли в Англии, то ли в Ирландии. Убийцы забросили их тела в торфяные болота, где полно танинов и лигнинов. Это природные консерванты, тела в таких болотах не гниют — сжимаются, морщатся. Становятся бурыми и морщинистыми, словно печеные яблоки, но — не гниют сотни лет напролет. Их можно выудить из болот, и они, в общем… выглядят они в точности как Джейкоб Харгрив, плавающий в капсуле среди жижи.

— У нас осталось так мало времени.

У нас? Старина, не похоже, чтоб ты торопился.

— Я надеялся надеть нанокомбинезон Пророка, вооружиться тем, что он принес нам, защититься его броней. Вступить в лабиринт и встретиться с минотавром. Но теперь — увы…

Губы Харгрива наконец шевелятся. Натягиваются, разделяются, приоткрываются, обнажая беззубые десны. Наверное, он считает эту гримасу улыбкой.

— Тебе суждено закончить начатое Пророком.

Посреди залившего зал света мелькает быстрая тень — не разберу, что именно.

— Натан? — взывает Джейк, — Ты здесь? Ты снова суешь нос в мои дела, снова подслушиваешь?

Ага, вот его иконка, всплыла прямо над левым глазом. В ушах звучит слабый голос, трескучий от статики, обрывистый, неровный: «Алькатрас, убирайся оттуда скорее!»

— Нет, подожди.

Темное снова — уже заметнее. Испорченная лампа, что ли?

— Подожди! — повторяет Харгрив. — Тебе нужен последний кусок головоломки. Посмотри на столе.

Я оборачиваюсь, смотрю в зал — темнота исходит оттуда, не из стерильного харгривовского склепа. Темнота угнездилась среди громоздких полок с книгами, мраморных колонн, закованных в стекло нанокомбинезонов.

— Иди же! — вещает мудрец из жижи. — Иди и возьми!

При моем приближении поверхность стола раскрывается, панели скользят вбок, открывая неглубокую выемку, тускло-серую, посреди нее — выгнутый диск, чьи края излучают голубой свет. На нем поджидает меня деревянный ящик для сигар.

Открываю.

— Это моя — нет, твоя судьба, Алькатрас. Возьми же ее!

Похоже на сигару — но не сигара. Полнехонький шприц для инъекций.

— Вводи его куда угодно!.. Ты что, ищешь вену? Столько времени просидел в нанокомбинезоне и еще не понял? Он сам знает, что делать! Алькатрас, позволь нанокомбинезону распорядиться самому.

Харгрив прав. Старина Алькатрас, конечно, три раза подумает, прежде чем ширяться неизвестной гадостью от бессмертного лживого старикашки, но нанокомбинезон знает лучше, чего ему надо. БОБР знает лучше.

Мы хватаемся за шприц и втыкаем.

— Да, да. — Харгривовский аватар чуть не мурлычет от удовольствия, — Тунгусская итерация!

Перед глазами мутнеет.

— Ключ ко всем вратам!

Я проваливаюсь в черноту.

***

В пустоте рядом со мной Натан Голд — и он хнычет.

— Они были здесь, прямо в Нью-Йорке, все это время?

— Да, Натан, их законсервированная техника была здесь, — Харгрив говорит медленно и терпеливо, будто разъясняя заторможенному ребенку необходимость вытирать попу. — Один из их рабочих сараев и квантовый телепорт для перемещений. Думаешь, я выстроил базу в гигантской сточной яме под названием Нью-Йорк из-за великой любви к ней?

Перед глазами дрожит и плавает кирпично-красный- ный ковер, на нем узоры вроде птиц. Странно, до сих пор не замечал.

— Отчего ж ты никого не предупредил?

— Натан, кого предупреждать? Абстрактное человечество? Биологический вид, столько раз безоглядно обманывавший себя перед лицом неприятных фактов? Существ, столь радостно и безоговорочно принявших простые истины вроде необходимости контроля над рождаемостью, над расходом природных ресурсов, над изменениями климата? Нет уж, спасибо большое, я предпочитаю доверять себе и горстке отобранных мною людей.

Я становлюсь на колени, я поднимаюсь на ноги.

— Горстке отобранных людей. Просто чудесно. И куда ж эта отобранная горстка нас завела? Старик, задумайся, что ж ты наделал! Они же здесь, цефы — здесь!

— Конечно, Натан! Хозяева усадьбы вернулись.

Да, вернулись. Я теперь вижу, откуда темные пятна — с неба, от окон в потолке, вижу насекомые формы, четко выделяющиеся на фоне серой пелены облаков, дергающиеся, прыгающие, приближающиеся, вижу ослепительный голубой свет их дуговых резаков.

— Хозяева включают машины, прогревают котел отопления. Назревает большая весенняя уборка старого дома. Видишь ли, им не слишком

понравился гниющий за холодильником мусор.

Над «Призмой» повисает цефовский корабль, похожий на членистое распятие, покачивается, выцеливая.

— И можно ли их винить за пристрастие к чистоте?

Корабль вздрагивает — и все харгривовские суперпрочные армированные стекла сыплются наземь дождем режущих осколков.

***

В резиденцию Харгрива врываются дождь, ветер и цефовская пехота. Мудрец в жиже приветствует их полоумным старческим хихиканьем: «A-а, наконец-то ангелы смерти, мой эскорт к человеческой бренности! Добро пожаловать! Вас уже заждались!»

Но, судя по тому, как цефы лупят по мне, Харгрив их не интересует.

Дело пахнет керосином. Пехота и охотники несутся ко мне через зал сворой голодных доберманов. Я бегу по железной лесенке на галерею у верхнего края книжных полок — оттуда хоть отстреливаться удобнее и умирать наверху приятней. Выход отыскать не надеюсь, но — вот он, между шкафами: черный аварийный ход, спасительная лестница, узкая нора со шлакоблочными стенами, ступенями из бетона и трубами вентиляции во всю длину, словно сухожилия.

Харгривовский аватар восторженно вещает: «Стань Пророком! Используй его доспехи, сражайся за человечество, за свой вид во всей его нелепой, никчемной и лживой красе! Иди же, спасай всех и вся!»

Я несусь по лестнице, над головой вертятся желтые мигалки, здание трясется подо мной.

— Говорит Джейкоб Харгрив. Персонал ЦЕЛЛ, слушайте: коммандер Локхарт погиб, я тоже вскоре погибну, а «Призма» самоуничтожится. Пророк сейчас — единственная ваша надежда победить вторгнувшихся пришельцев. Потому вы должны всеми силами способствовать его эвакуации с острова.

О, как любезно! Интересно, его кто-нибудь слушает?

Компьютерный голос — другой компьютерный голос, холодный, женственный, — начинает отсчет: «Все строения базы “Призма” эксплозивно изолируются через десять минут. Вы освобождаетесь от ваших обязанностей работников “Призмы”. Пожалуйста, покиньте базу по обозначенным маршрутам».

Думаю, на крышу выбраться, к вертолетной площадке, времени предостаточно. И тут в эфире появляется Тара Стрикланд и озабочено сообщает: мол, вся крыша разнесена в хлам, ничего летающего там не осталось.

— Я направляюсь на мост Квинсборо, — говорит Тара, — Жду тебя там, на дальнем конце.

Цефы повсюду, «целлюлиты» тоже, и совсем неважно, слышали они последний харгривовский приказ или нет. Все мы сейчас звери перед лесным пожаром, все бежим, стараясь обогнать пламя. Когда налицо перспектива зажариться живьем, уже нет ни хищника, ни добычи. Бежим со всех ног, палим по цефам, встающим на пути. Отсчитывающая время девица то и дело выныривает в эфире, мило информируя о последних новостях. «Призма» эксплозивно изолируется через восемь минут, через семь, через шесть…

Честное слово, не стоит напоминать. Мы поняли.

Кто-то вспоминает про служебный лифт, про путь на мост Квинсборо. Не знаю, где этот лифт, никто стрелочек мне на экране не высвечивает, но сориентироваться легко — просто беги вместе с толпой. Правда, по толпе лупят сверху, изрядно ее прореживая.

Лифт оказывается как раз там, где мост пересекает восточную оконечность острова. У нижней двери топчутся трое «целлюлитов», лихорадочно тыча в кнопку вызова. Завидев меня, вздергивают пушки — я наставляю свою. Так и стоим, тряся стволами, думая, как себя прилично вести в подобной ситуации. Отсчитывающая девица объявляет про две минуты.

Лифт приходит, и мы все вместе грузимся. Кто- то лихорадочно давит и давит на «ВВЕРХ», кто- то — на «ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ».

Трогаемся.

Над головой — старинный громкоговоритель, привинченный к потолку — ну, знаешь, вроде древнего мегафона с квадратным раструбом, оттуда бэкграундом тянется переложение «Nine Inch Nails» для скрипок и флейты. Отсчитывающая девица объявляет одноминутную готовность.

Поднимаю «грендель» и разношу громкоговоритель вдребезги. «Целлюлит» говорит: «Спасибо».

И вот мы на мосту, и снова каждый сам за себя.

Выжимаю из Н-2 все до последней капли, все — на скорость. Но двадцать секунд — и ресурс иссякает. По мосту лупят и сверху и снизу, цефовские трассеры прорезают воздух ярким пунктиром, вокруг полно брошенных авто, и выпотрошенных, и еще горящих, стада легковушек, грузовичков, пикапов. Кажется, сквозь сеть балок и растяжек вижу подступающего визгуна и знаю, даже не глядя: над головой цефовский корабль заходит на атаку.

Отсчитывающей девице больше нечего сказать.

Оказывается, эта дама — мастерица недоговаривать. «Эксплозивно изолируется», надо же. «Призма» натурально взлетает к небесам и прихватывает мост с собой.

Он колышется подо мной, выгибается, понизу катится огонь, и все огромные стальные опоры, арки, тросы, утыканные желтым, двутавровые балки сминаются вокруг, словно оригами. Автоцистерна взлетает шаттлом и запутывается в паутине горящего металла. Я пытаюсь бежать, но устоять почти невозможно — как на спине загарпуненного кита. Мост разваливается на части, я падаю, успеваю схватиться за выступающую балку, а эйрстримовский трейлер величественно

пролетает мимо и бухается в воду. Вишу на кончиках пальцев, подтянуться нет сил, и безнадежно надеюсь: Н-2 сумеет накопить заряд, прежде чем я спекусь в комок шлака. Зато предо мною чудесный вид на останки острова Рузвельта. Там — настоящий ад, пылает даже вода. Там ничего не узнать. Наверное, когда пламя уймется, там останется лишь гора оплавленного камня.

Интересно, получил Харгрив у муниципалитета разрешение на такую «эксплозивную самоизоляцию»?

Но долго размышлять над этой важной проблемой не пришлось. Желтое нью-йоркское такси выдирается из паутины искореженных балок, падает, отскакивает, катится по сорокаградусно наклоненному плоскому куску пылающего асфальта и смахивает меня в пролив, словно комара.

***

«Есть ли жизнь после смерти? Ожидает ли меня хор ангелов? А может, пылающая адская бездна? Взрослея, учишься не верить в благостную ложь, но детский страх перед адом не уходит никогда. Я уже по горло сыт посмертием, слишком похожим на чистилище.

Полвека неподвижности в переохлажденном геле, будто образчик для медицинского эксперимента, полвека мыслей, крадущихся стаей крыс по тесным кремниевым дорожкам компьютеров, полвека пленник видеоэкранов и камер. Обреченный без сна, без отдыха, без перерыва мыслить о мире, уже чужом для меня.

Если это — жизнь после смерти, то я предпочитаю забвение».

Не зашифрованный фрагмент передачи,

перехваченной 0450 24/08/2010.

Полоса 37,7 МГц (правительственные и частные линии, мобильная связь).

Источник передачи: Манхэттен. Авторство: не установлено.