Отщипнул краешек одиноко-скучного вечера, словно мягкий, пухлый булочки, бросил в рот, а он на вкус оказался приторной молочной карамелью.

Вспомнилось, как в совсем ещё детстве, после спортивной стрижки в соседней парикмахерской с выцветшим красно-бело-синим сайнополом, что лениво вращался у входа, мне как награду вкладывали в руку маленькую оранжевую коробочку.

Двенадцать крохотных, ровных кубиков.

Каждый день я доставал по одному, медленно, почти церемониально сдирал обёртку, несколько раз неглубоко надкусывал и ещё какое-то время перекатывал конфету на языке. И каждый раз встряхивал коробку у уха: если раздавался глухой, тяжёлый шелест — радовался, что сладкого впереди ещё много; если чистый, звонкий перестук — становилось немного тоскливо.

Конец июля, канун линейки перед завершением первого триместра.

Сегодня был как раз из тех вечеров: долго не мог решить, заказать ли холодную тяньчжунскую лапшу или собу с тёртой редькой, в итоге представил, как буду сожалеть и о том и о другом, и в конце концов просто отварил сомен. Никакого выхода, только такой вот вечер.

Из оставленного включённым FM-радио раздавался голос ведущей — беззаботный, яркий, как августовское поле подсолнухов. Когда она, закончив короткое представление песни, плавно стихла, её внезапно сменила мелодия мягкого джаза, словно кто-то деликатно обнял сзади. Где-то по ту сторону колонок «Tivoli Audio» томно танцевал тембр альт-саксофона — влажный, как переулок после дождя.

Не в силах решиться, за что взяться, я попытался найти себе укромное место в этой пустующей паузе, щёлкнул выключателем, погрузил комнату во тьму и с чувством, ближе к спокойствию, чем к одиночеству, плюхнулся на диван.

Такие моменты я не ненавидел.

Стоило бездумно закрыть глаза, как три месяца с весны всплыли и стали лопаться один за другим, словно мыльные пузыри. В мерцающих радужных шариках, лениво покачивающихся взад-вперёд, отражались чья-то белая рубашка, непривычные городские улицы, душный раскалённый школьный стадион.

Завтра днём, словно защёлкнётся тумблер, начнутся длинные летние каникулы.

«Интересно, что для меня настоящая карамель — дни с уроками или выходные?»

Я тихо усмехнулся: «Если сейчас встряхнуть ту коробочку, она, наверное, зазвенит пусто — чисто и звонко».

＊

— Риру-риру, риру-риру-риру.

Похоже, я сам не заметил, как задремал.

Чуть приоткрыв глаза, вижу: смартфон, валявшийся у головы, нерешительно вибрирует.

Обычно его пронзительный «чирири» только раздражает, но в такой вечер звучит почему-то мягко.

На дисплее высветилось имя Хиираги Юко.

Десять вечера.

Для старшеклассника ещё не то время, чтобы ложиться спать, но чтобы Юко вот так внезапно звонила — дело редкое. Если не считать тех случаев, когда я по собственной тупости не являлся на свидание вовремя и она вынуждена была меня поднимать, обычно Юко заранее уточняет, свободен ли я.

Я по одному щёлкаю мыльные пузыри, ещё плавающие в голове, и принимаю вызов.

— Мм-а-а… чего такое?

— О, Саку, ты спал? Извини, разбудила?

— С чего ты взяла?

— Да уж слишком по-дурацки звучишь. Обычно-то строишь из себя крутого и отвечаешь что-нибудь типа «йо» или «о», или протягиваешь: «мошимоооши».

— Можно, пожалуйста, не пинать мой стыд разом со мной?

— Вот, даже голос сиплый. Иди воды попей.

— …Есть.

Вот в такие моменты с Юко мне совершенно нечем крыть.

Я выключаю радио, переключаю звонок на громкую связь.

В умывальнике с размаху плескаю воду на лицо, на кухне наливаю в стакан водопроводную и жадно осушаю.

Слегка прояснившейся головой выдыхаю:

— А-а…

И тут из динамика внезапно раздаётся укоризненный голос:

— Нельзя так, прямо из-под крана пить.

— Это ещё в Токио можно заморачиваться, а у нас в Фукуи кто об этом думает?

— А я, между прочим, пью только воду из кулера.

— Шикуешь, однако. Между прочим, по одной версии, вода из-под крана в городе Оно, префектура Фукуи, считается самой вкусной в Японии.

— Твоя квартира вообще-то в Фукуи-сити, на секундочку.

— Да близко же, почти соседи… Стоп, подожди.

Я вытаскиваю из рюкзака Gregory бирюзовые Bluetooth-наушники.

С микрофоном — самое то для долгих разговоров.

— Щас, переключаюсь на наушники.

Как только говорю это, Юко с лёгким удивлением спрашивает:

— Эй, ты же говорил, что после поломки те старые так и не заменил?

— А, это на день рождения подарила…

— ФууууーーーーーーーーーーーーーーーーーーーーーーА?

Не успеваю договорить, как в ухо врывается преисполненное недовольства «ну ну-ну-ну?».

От неожиданности срываюсь и ляпаю ещё хуже:

— Это, э… старшеклассница Нисино…

— Я! Этого! Не! Спрашивала!

— Извини, виноват!

Хотя по всему выходило, что как раз спрашивала и ждала объяснений, да?

Фразу, которая уже было сорвалась с языка, я прикусываю и честно ограничиваюсь извинением.

Юко ведь прекрасно понимает, что мы пока не в таких отношениях, чтобы лоб в лоб требовать отчёта. Даже если её настоящие чувства так и сочатся наружу.

Я живо представляю, как по ту сторону она надула щёки и сердито сопит.

Я едва не прыскаю, но, чтобы не усугублять её настроение, быстро меняю тему:

— Ладно, ты же по делу звонила?

— Да-да!

На мои слова Юко мигом возвращается к привычному тону.

Сознательно это или нет, но её умение не переступать черту шутки — одна из причин, почему её любят буквально все.

— Ты в итоге идёшь на это? На летний учебный лагерь в августе, на «Натсубэн»?

— А, дедлайн подачи завтра, да?

— Угу!

Один из фирменных мероприятий школы Фудзиси — «Натсубэн», летний учебный лагерь.

В начале августа на четыре дня нас селят в отель у моря, и если в целом говорить, всё это похоже на масштабные совместные самоподготовки.

Участвовать могут все, кроме первогодок: достаточно просто подать заявку. Обычно больше всего третьеклассников, которым скоро сдавать экзамены, но и второкурсников там вполне достаточно.

По сути, всё строится вокруг самоподготовки.

Участники занимаются в семинарских и конференц-залах на месте, а при желании — и у себя в номере.

Если смотреть снаружи, разницы с тем, чтобы гонять с друзьями в фастфуд или библиотеку, не так уж много. Но главное преимущество — то, что с нами едут учителя по основным предметам. Любой сложный раздел или непонятную задачу можно тут же разобрать лично, так что многие используют лагерь, чтобы одним рывком расправиться с летним заданием.

К тому же, в духе Фудзиси, где уважают инициативу учеников, за формальное «сам не учился» никто строго не ругает.

По факту, к третьему дню все дружно носятся на море, а вечером устраивают барбекю вместе с учителями — негласная традиция.

То есть мероприятие «два в одном»: и учёба, и летние воспоминания.

Школа официально участие поощряет, поэтому, если сроки не пересекаются с турнирами или конкурсами, кружки обычно разрешают брать перерыв. Говорят, многие спортсмены с радостью пользуются шансом не проводить всё лето только в зале.

— А ты как, Юко? — спрашиваю в ответ.

В ответ звучит оживлённый голос:

— Я поеду! Звучит же весело. И Утти обещала помочь мне с учёбой.

— Отличный выбор. Объясняет лучше, чем половина репетиторов.

— Угу! А ты, Саку?

— Даже не знаю…

— Эй, поехали вместе-е-е.

Если честно, большого желания у меня не было.

Раз нет клуба, всё равно свободное время девать некуда, кроме как в учебники. С Юко и остальными можно просто списаться и погулять. Кадзуки с Кайто всё равно будут норовить превратить мою квартиру в штаб.

Я уже собирался мягко отказаться, когда Юко вдруг, чуть смутившись, капельку слащавым, выжидающим тоном, будто нащупывая мою реакцию, шепчет:

— Саку… ты разве не хочешь увидеть меня и Утти в купальниках?

— …Если честно, хочу.

Отвечаю без малейших колебаний.

— Тогда поедешь?

— Поеду. Однозначно.

И меняю решение за одну секунду.

Повисает крошечная пауза — и мы оба одновременно срываемся на смех.

— Саку, это сейчас было мерзко-о-о!

— Сама спросила, между прочим!

— Ладно, тогда мы с Утти до «Натсубэн» подберём милые купальники.

— Можно и что-нибудь пооткровеннее.

— …Саку, а какие тебе нравятся?

— Если ты серьёзно спрашиваешь, я серьёзно ответить не смогу, так что не надо.

Потом мы ещё немного перекидываемся пустяками — что по школьной столовке и её холодным рамэ мы будем скучать — и, как воспитанные люди, желаем друг другу спокойной ночи и заканчиваем разговор.

«С Юко я всегда так — и не успею оглянуться, а она уже ведёт», — криво улыбаюсь.

Пусть всё это только шутки и флирт на грани, но за время разговора я и правда подумал, что, пожалуй, не так уж и плохо было бы съездить.

Как ни крути, после этих летних каникул наша короткая школьная жизнь уже выйдет на вторую половину.

В следующем году, скорее всего, навалятся выбор будущего, вступительные экзамены, неизбежные прощания — каких сейчас ещё нет на плечах.

Время, когда мы можем оставаться теми же, что и сейчас, может оказаться не таким уж длинным, как кажется.

Глаза давно окончательно проснулись, а внутри всё ещё будто плавают мыльные пузыри.

Семь месяцев, что я стоял, уткнувшись в прошлое, кое-как позади. Четыре месяца, что я нёсся вперёд, тоже уже пройдены. И вот я стою на пороге совершенно нового лета и думаю, до смешного банально:

«Эти дни больше не повторятся».

Поэтому не буду отшучиваться и отворачиваться.

А буду проживать их по одной, как ту самую молочную карамель из детства, как заранее открытый выпускной альбом — аккуратно, внимательно, запоминая вкус.

Дни, когда я один посреди ночи.

Тихие летние дни каникул.

Привычные перепалки с друзьями.

И… чьи-то чувства. Мои собственные чувства.

Из-за сетки в двери тянется тёплый летний ветерок — лениво заглянет и тут же прихотливо ускользнёт. Лунный свет, чуть прохладный, пробивается в тёмную комнату.

«Может, стоило ещё немного с ней поболтать».

Поймав себя на этой мысли, я вместо того, чтобы тянуться к телефону, натягиваю кроссовки и выхожу на улицу.

В такую ночь уснуть всё равно сразу не получится — можно и просто побродить.

«Сайнопол» — это тот самый крутящийся столб у входа в парикмахерскую, с красно-бело-синими полосами.

＊

— Так, всё, встали! Поклонились, до свидания!!

На следующий день, на последнем классном часе перед каникулами, выслушав до тошноты затянутое и до неприличия пошлое нравоучительное «Как вести себя на каникулах» от нашего куратора Иванами Кураносукэ, по прозвищу Кура-сэн, я наконец выдал это.

Команда прозвучала так, будто я силой обрубил его речь, но в ответ со всех сторон посыпались полные благодарности взгляды: мол, «хорош, спас».

— Цык.

Эй, не смей тыкать языком в сторону собственных учеников, безнадёга.

Кура-сэн с кривой миной нехотя кивает и бурчит:

— Эй, кто на летний лагерь «Натсубэн» записывается — сначала сдаём заявки, потом домой.

По этому сигналу класс начинает потихоньку собираться, а несколько человек направляются к учительскому столу.

Я тоже достаю из парты заранее заполненный бланк и подхожу.

— Держите, на вот.

— Хм. Таких, кто святое учительское слово не ценит, я бы в лагерь не пускал.

— Так это потому, что некто только и делает, что часами вываливает на нас обиды на старшеклассников, которые на каникулах «переступают черту» в парочках.

— Какой ещё «учебный лагерь»? Вы ж туда едете ради девчонок в купальниках и ночных посиделок на пляже, а не ради учёбы.

— …А вот вам, как педагогу, такую «черту» переходить нельзя, ясно?

Совсем уже, мужик неисправим.

После пары бессмысленных обменов репликами я всё-таки запихиваю ему заявку и возвращаюсь на своё место — где меня почему-то уже поджидает привычная компания.

Первым, во весь голос, орёт Асано Кайто:

— Эй, Саку, давай устроим туса-послепартийчик!

— По какому поводу-то?

Я отвечаю с усталой улыбкой, а Мидзусино Кадзуки, как всегда спокойный, подхватывает:

— Ну, по итогам первого семестра, конечно.

— У вас разве нет сегодня тренировок?

— Наш, включая футбол, всё равно с завтрашнего дня будет пахать без продыху. Многие секции дали сегодня выходной. Да и как-то грустно вот так взять и разойтись, не отметив.

С этими словами он косится куда-то мне за спину.

Это замечает Нанасэ Юдзуки — томно вздыхает и проводит рукой по чёрным волосам.

— Почему это Мидзусино смотрит в мою сторону — мы ещё выясним. Но если я хочу кого-то видеть и в каникулы, я сама приглашу.

Казуки лениво усмехается одним уголком губ.

— О, тогда я тоже с надеждой подожду приглашения.

— Тогда встречаемся на «Тодзинбо», на скалах, популярном месте для самоубийств, как насчёт?

Пока эти двое обмениваются милыми угрозами, Аоми Хару энергично дёргает меня за руку:

— У девчонок-баскетболисток сегодня тоже выходной! Так что ты же идёшь, Читосэ!

— …А-а, ну, да.

От неожиданно приблизившегося лица я инстинктивно дёргаюсь назад, но маленькая ладонь сжимает мою так крепко, будто говорит: «Не отпущу».

— Ох-охо-о. Неужели Чи♡то♡сэ♡-кун так переволновался, когда милая Хару-чан взяла его за ручку?

— Ага, до дрожи. От того, что твои неуложенные торчащие вихры сейчас мне глаз выколют.

— Что ты сказал, а ну повтори-и!!

Как ни крути, мы оба всё это время немного друг друга сторонились.

Разговаривать с Хару в таком вот привычном тоне, как раньше, почти не случалось, так что я даже с облегчением ощущаю: наконец-то вернулись к обычному.

— Юко и Юа тоже?

Пока она не отпустила мою руку, спрашиваю, и первой мягко отвечает Учида Юа:

— Угу. Всё равно обед сегодня с собой не брала.

Юко подхватывает с привычным задором:

— Естессна! Поедим — и все дружно в караоке!

— Сооо-гааааасны!!

— К-караоке…

Последний, тихий, обречённый вздох — разумеется, принадлежит Ямадзаки Кэнта. На всякий случай уточню, но это и так понятно.

＊

В итоге, помучавшись между «8-ban рамен» и «Тако-Кю», мы пришли в «Тако-Кю».

В первое мы и так наверняка заглянем за каникулы, а вот сюда, в забегаловку рядом со школой, где мы постоянно ели чисто из-за удобства, если не выбрать сегодня, ещё не скоро соберёмся.

На столе вперемешку теснились всё, что кому вздумалось заказать: окономияки, тонпэй-яки, караагэ, гёдза, картошка фри — яблоку упасть негде.

Всегда берём одно и то же, так что раньше не замечал, но, если нормально пролистать меню от корки до корки, ассортимент тут на уровне маленькой столовки. Даже неожиданно.

— Есть! Последняя якисоба подъехала!

Под бодрый выкрик тётка с фирменным серебристым ежиком ставит перед нами здоровенную тарелку.

— Э, это же…

Я невольно произношу вслух.

Для нас, народу из спортивных секций, стандарт — «студенческая джамбо-якисоба»: по порции на каждого, до последней ниточки. Сегодня-то мы заказали обычную, чтобы делить на всех, но сколько ни смотри — перед нами самый настоящий джамбо-размер.

— Вы ж сегодня школу заканчиваете, да? Раз какое-то время вас не увижу, ешьте нормально, пока есть возможность.

— Если и дальше так щедро, скоро разоритесь. И так же закусочная маленькая… ауч?!

Стоило ляпнуть, как круглый металлический поднос впечатался мне в затылок. Гулко звякнуло.

— Думаешь, я тут первый год? От того, что одному-двум оболтусам подброшу лапши, мой магазин не завалится.

— Если честно, уже физически завали… шучу-шучу! Простите! Мы с благодарностью съедим!!

Пока не влепила ещё раз, я в панике кланяюсь. Тётка только фыркает и возвращается за прилавок.

Дождавшись, пока она уйдёт, я отрезаю общие хихиканья демонстративным покашливанием. Беру стакан с улуном.

— Ладно, раз уж как-никак дотащились до конца первого семестра… Кента, давай, тост за всех.

— Э-э, я?!

Внезапно вызванный Ямадзаки Кента паникует так, что всё написано у него на лице.

— Ты же у нас главный по «разному». Заверши красиво.

К моим словам сразу подцепляется Хиираги Юко:

— Именно, Кентаччи! Пока не увидим, как ты возмужал, спокойно в каникулы не уйдём!

Учида Юа мягко улыбается:

— Удачи, Ямадзаки-кун.

Под их подбадривания Кента, собравшись с духом, встаёт со своим стаканом колы.

— Э-э, ну… честно, до сих пор не верится, что я вообще могу вот так сидеть вместе с вами… Для меня этот семестр был…

— За-а-аа нас!!

Звонко, наперебой, стаканы сталкиваются над столом.

— Я ещё даже не…

— Привыкай уже к этому, серьёзно. Давай, чокайся.

Все, смеясь, протягивают Кенте свои стаканы, пока он стоит и растерянно хлопает ртом.

＊

— Чтооо, Юдзуки тоже едет?!

Когда мы уже неплохо расправились с едой, Юко с удивлением подняла голову.

Тему как раз свернули на «Натсубэн».

Стоило сказать, что поедем я, Юко и Юа, как выяснилось: Мидзусино Кадзуки, Асано Кайто и Кента тоже сдали заявки, а Нанасэ Юдзуки с Аоми Хару — тем более.

— Ага. Вообще-то Мисаки-чан едет туда как сопровождающая, так что на это время тренировки накрываются. Вся наша баскетбольная команда второгодок туда и отправляется, — с кривой улыбкой объясняет Хару.

— И, ладно я вслух этого не говорила, но по её глазам было ясно: «Все идёте. Без вариантов». Ещё и сказала что-то про пробежки по пляжу по утрам.

На этих словах Юдзуки сердито поддакивает:

— Вот-вот! Это я ещё молчу, как она относится к нашему «драгоценному летнему опыту девушек из спортклуба».

— Ну представь, что это за вид — девчонки, с утра пораньше, все в песке и поту, — подхватывает Хару. — А потом ещё с пустыми желудками ломиться на шведский стол. Так себе картинка, да, господин? Наверняка наваливаем еды полные горы.

Раз уж обратились ко мне, честно отвечаю:

— В двух словах — впечатляет.

— Вот! — в унисон тянут Юдзуки с Хару.

Обе театрально закатывают глаза к потолку, все вокруг смеются.

Когда смех немного спадает, Юко, чуть привстав, добавляет:

— Но всё равно так круто, что мы можем поехать всей нашей компанией! Барбекю, море, фейерверки, испытание на храбрость…

— Напоминаю, это вообще-то учебный лагерь, — скромно замечает Юа, почесав щёку.

— Я помню, но всё равно! Я ведь впервые буду ночевать вместе с Утти. Вместе пойдём выбирать купальники, а ночью — девчачьи разговоры… очень хочу попробовать.

Я вспоминаю, как в тот раз, когда они приходили готовить ужин, уже звучала похожая тема. Тогда Юко куда прямее бросила: «Про того, кто нравится».

— А, вы тоже за купальниками собираться? — лениво облизывая пальцы с картошкой фри, спрашивает Юдзуки.

Юко оживляется:

— Ну да!

— То есть… — многозначительно тянет Юдзуки.

— Раз уж такой шанс, кто знает, выберемся ли ещё на море. Надо воспользоваться. Тем более одна моя напарница, в её-то возрасте, до сих пор в шко…

— Не договаривайяяя!!!

Хару с крошкой синей водоросли на губе в панике врывается в разговор.

— Ой, прости. У нас тут запоздалый пубертат на полном ходу, забыла.

— Так. Всё. Встречаемся за школой, решаем это кулаками, Нана!!

— Ну-ну, я же не собираюсь проигрывать маленькому ребёнку, да, Уми-тян?

— Спокойно, спокойно, — мягко одёргивает их Юа. — Если хотите, Юдзуки-чан и Хару тоже можете с нами.

Хару вскидывает руку:

— Иду! А то Юдзуки, когда я сама выбираю, только и делает, что читает нотации. Хочу, чтобы Юко и Утти научили.

— Когда вижу твой вкус как у девчонки твоего возраста, мне сложно молчать, — вздыхает Юдзуки.

Наблюдая за этим с каким-то тёплым умиротворением, я вдруг слышу, как рядом здоровенное тело начинает подрагивать.

— Н-ну… к-ку-па-ль-ни-ки…… КУПАЛЬНИКИ-ИИИИИИИИИИИИИИИИИ!!!

— — Замолчи, Кайто. —

Мы с Кадзуки одновременно врезаем ему словесно.

— Да вы чего, это же купальники Юко, Утти, Юдзуки! Пятая группа — это ж рай какой-то!

— Интересно, п-почему тут нет меня? — сладко переспрашивает Хару.

— Ну, Хару, скажем так… старайся.

— А вот теперь я тебя точно прибью. С улыбкой.

— Шумные вы, — с показным отчаянием вздыхает Кадзуки и вдруг поворачивается ко мне: — Кстати, Саку, а с фейерверками в этом году как?

— Точно. Уже сезон подбирается, — откликаюсь я.

В Фукуи летом есть несколько своих обязательных фестивалей фейерверков.

Самый известный и самый людный — «Микуни Ханаби Тайкай» в районе Тодзинбо. Но для нас, кто учится в Фукуи-сити, куда роднее фестиваль «Фукуи Феникс Ханаби» на набережной реки Асуа.

Это открытие трёхдневного фестиваля «Фукуи Феникс Мацури» в начале августа: каждую ночь запускают около десяти тысяч залпов.

Даже если не идти к реке, их отлично видно из разных уголков города, так что многие смотрят прямо с крыши или балкона.

Среди пацанов где-нибудь в средней школе наверняка каждый хоть раз устраивал себе «поиск секретного места для двоих», чтобы однажды, когда появится девушка, смотреть с ней фейерверк без помех.

В прошлом году у меня не было ни настроения, ни сил на такую романтику.

— Если хотите, в этом году можем сходить все вместе, — говорю я сейчас, не колеблясь.

После вопроса Кадзуки, всё это время внимательно слушавшая Юко первой подаётся вперёд:

— За-за-за-за! Я за!! Я надену юкату!

Я невольно улыбаюсь её напору.

— Тогда я тоже надену ту, что ты мне подарила.

— Конечно! Я приду к тебе и сама помогу надеть!

— Ого. Не думала, что Юко умеет надевать юкату. Неожиданно, — приподнимает бровь Юдзуки.

— Э-это… ну… Утти… и мне помогает…

— Ясное дело. И, кажется, кто-то говорил: «Первой его в юкате увижу я».

— Если это Утти — это другое дело!!

Юа прикрывает губы пальцами и тихонько смеётся:

— Ладно-ладно. Тогда вместе и оденем его, хорошо?

— Угу!

— И мне от этого не становится менее неловко, если что.

Тут Нанасэ, до сих пор слушавшая молча, усмехается и бросает Юко взгляд:

— Да вообще-то Читосэ и сам может надеть юкату.

— Что, правда?!

— Мы ж уже проверяли на нашем «праздничном свидании». Так что не волнуйся, законная жена.

— Вот теперь ты меня реально бесишь. Всё, беру этот срач официально.

Возня и смех не смолкают.

Это был до смешного типичный эпизод для дня после итоговой линейки.

Лёгкое возбуждение от мысли «завтра начинаются каникулы» и тихая неготовность вот так сразу разбежаться переплетались внутри, и всем хотелось запихнуть в сердце побольше маленьких сувениров из этого дня, поэтому мы и шутили громче обычного.

— Давайте сфоткаемся, — предлагает Юко.

— Отличная идея, — отзываются остальные.

Юа быстро приводит стол в порядок, Юдзуки незаметно поправляет чёлку, Хару ловко закидывает в рот последний кусочек караагэ.

Кайто пытается обнять меня за плечи, Кадзуки раздражённо отмахивается, Кента мечется, не зная, лучше влезть в центр или остаться сбоку.

За окном, на синем небе, плывут кучевые облака — словно детские рисунки мелом по асфальту.

Глядя на одно из них, я лениво думаю: «Всё-таки в Фукуи точно водятся динозавры».

В углу на возвышении старенький вентилятор, дребезжа и задыхаясь, упрямо крутит головой, будто старается не обделить ни одного из нас своим ветерком.

Юко протягивает смартфон хозяйке, та подносит его, наводит на нас и говорит:

— Готовы? Сняла.

— Е-е-е-е!

Щёлк — и наше «сейчас», лето второго класса старшей школы, аккуратно сохраняется, чтобы не выцвело.

…Может быть, когда-нибудь, в каком-нибудь далёком лете, услышав звон маленького фурина, я внезапно до боли чётко вспомню этот момент — и не смогу не улыбнуться от нахлынувшей ностальгии.

＊

В итоге, выбравшись из «Тако-Кю», мы дружно ввалились в караоке у станции и, воспользовавшись будничным фри-таймом, орали туда до самого конца.

Сначала каждый выкатывал свои коронные номера, потом пошли разные дуэты — зал подогрелся быстро. Когда репертуар начал иссякать, включили подряд рандомные медли старых хитов и просто гоняли микрофон по кругу.

Правило было одно: проморгал свой выход — получай наказание.

От классики с «таинственным миксом» из всего подряд с дринк-бара, который нужно осушить залпом, до других дурацких заданий — не щадили никого.

В начале уверенно лидировал по поражениям Ямадзаки Кента, так что я чувствовал себя в безопасности. Но стоило переключиться на аниме-медли, как он внезапно стал богом: знал всё, включая реплики персонажей, которых даже не выводили на экран.

В итоге каждый из нас хотя бы раз схлопотал наказание.

Уже после, немного побродив по площади перед станцией, мы наконец разошлись — как раз когда небо начало наливаться вечерними красками.

Ребята на велосипедах уезжали так, будто репетировали сцену выпускного: по десять раз оборачивались и махали.

Проводив их спинами, мы втроём — я, Хиираги Юко и Учида Юа — двинулись домой.

Казалось, обе сегодня шли медленнее обычного.

Обычно за Юко часто приезжают родители на машине, но сегодня она сама сказала, что хочет пройтись с Юа до её дома.

Я это понял без слов и немного укоротил шаг.

Передстанционная торговая улица мягко окрасилась в нежно-розовый, по центру лениво стучал колёсами один-единственный трамвай. Забавно, как обычно вымерший пейзаж вдруг кажется почти милым, стоит ему чуть-чуть «прихорошиться».

Юко тянется вверх, размашисто потягиваясь:

— Весело было… я совсем выжата.

Юа тихонько смеётся:

— Я, наверное, никогда столько не пела. Устала больше, чем на репетиции духового.

— Кстати, Утти, — продолжает Юко, — а ты как лето проведёшь?

— Хмм… Ничего особенного. Всё как всегда. Клуб, учёба, готовка.

— Даже с «Натсубэн» ещё учёба?!

— Юко-тян, «Натсубэн» не отменяет остальные дни. И если думать про экзамены, лучше начать пораньше, чем пожалеть потом.

— Ещё и экзамены! В старшей школе на втором году об этом думаешь только ты, Утти!

— Н-не думаю, что прям только я… — смущённо чешет щёку Юа.

Юко, ничуть не смущаясь, берёт её за руку:

— Тогда давай много играть этим летом!

— «Тогда» тут звучит странно… но давай.

Слушая этот диалог, я чувствую какое-то приятное щекотание внутри.

Ещё тогда я и представить не мог, что они так подружатся.

— Но да, — Юко смотрит куда-то вперёд, — Саку, Утти, Юдзуки, Хару, Кента… все понемногу двигаются дальше, даже не замечая.

— Я тоже, — добавляет она.

Делает шаг вперёд, оборачивается:

— …В это лето я решила сделать один шаг.

И улыбается так ярко, что слов не нужно.

«Какой шаг?» — я не спрашиваю.

Примерно и так понимаю.

И Юа, что мягко улыбается рядом, скорее всего тоже.

Поэтому хотя бы сегодня мы просто пойдём рядом, не торопясь.

До заката ещё есть немного времени.

＊

Так и наступил первый день летних каникул.

Вообще-то я планировал выспаться до полудня, а потом как-нибудь лениво заняться уборкой, стиркой, привести в порядок бейсбольную амуницию — и в таком темпе протянуть весь день.

…Если бы с самого утра в трубку не хлынула фальшивая песня радио­зарядки.

Чтобы вытряхнуть сон из головы и липкого от пота тела, я буквально обдал себя холодной водой в душе, натянул чёрные шорты Patagonia, сверху белую футболку с карманом и влез в спортивные сандалии Teva.

И вот сейчас я стою перед вокзалом Фукуи и рассеянно смотрю, как длинная шея Фукуйтитана, местного динозавра, лениво качается вверх-вниз.

На экране смартфона — 8:50.

Формально не то чтобы запредельно рано: в обычный учебный день в это время я уже был бы в пути. Но ощущалось так, будто половина меня всё ещё валяется в кровати.

В будни, когда нужно вставать, я почему-то просыпаюсь раньше будильника. А стоит наступить дню, когда можно не вставать, — и валялся бы бесконечно.

Сказать вслух — вроде очевидная штука, но если задуматься, довольно странно.

Пока я гоняю такие мысли, кто-то легко стукает меня по плечу.

Я неторопливо оборачиваюсь, как будто сверяю готовый ответ с решебником, и слышу:

— Ну что, пойдём в приключение?

Нисино Асука — та самая «Асу-нэ» — смотрит на меня озорной улыбкой.

На ней, как назло, тоже шорты Patagonia, только синие, белая футболка с принтом, чёрная простая панама, на ногах спортивные сандалии Chaco, за спиной квадратный рюкзак Kånken от Fjällräven.

Активный, непривычный образ резко расходится с её обычным впечатлением, зато белая шея без загара и открытые бёдра режут глаз почти неестественной бледностью.

Пока я молчу, Асу-нэ смущённо сгибает пальцы ног. На ногтях — аккуратный полупрозрачный розовый лак.

— Н-ну, скажи хоть что-нибудь.

— Тебя не смущает, что мы почти в парных луках?

— Жестоко! Это же Саку-нии сам когда-то говорил мне так одеваться!!

— Не говори так, будто я из тех криповых братьев, которые наряжают младшую сестру.

Глядя, как она недовольно надувает губы, я не удерживаюсь и смеюсь.

— Шучу. Если честно, этот контраст с привычным тобой — прям зацепил.

— …Правда?

— Прелестна, как Матильда из «Леона». Потом куплю тебе чёрный чокер.

— Вот это уже лишнее, нет?

Асу-нэ смеётся, чуть встряхивая плечами.

В этой беззаботной улыбке на миг проступает девочка из прошлого.

Я вдруг вспоминаю:

тогда-то мы как раз из-за летних каникул и вставали пораньше.

Казалось, что спать дольше — преступление, когда у тебя в кармане будто бы засунута карта сокровищ, и нужно успеть зачеркнуть каждый тайничок.

Теперь её весёлый силуэт, идущий рядом, почему-то кажется на два размера меньше.

＊

От Фукуи до нашей остановки поезд кидало минут двадцать.

Мы сошли на платформу, где одиноко торчала табличка с надписью «Ититёдани».

Я огляделся по кругу — до смешного образцовая глушь, будто из учебника.

Никаких турникетов, само собой. Только крошечный залыпанный зал ожидания для вида.

Ни души вокруг.

Глаз цепляется разве что за зелёные, шуршащие на ветру рисовые поля, невысокие горы, то тут, то там старые деревенские домики да одинокую высокую опору линии электропередачи.

С голубого неба во всю мощь хлещет летнее солнце, на зноя не поскупилось.

Я глубоко вдыхаю — и вместе с душным жаром в нос бьёт земляной и травяной запах.

— И всё-таки… почему именно здесь?

Невольно пробормотал вслух.

Утром по телефону она сказала только: «Пойдём на свидание» и назвала место встречи.

Ясно, что Нисино Асука не из тех, кто предложит потусить у торгового центра, но чтобы вот так затащить в такую дыру — к этому я не был готов.

Асука, с чуть сияющими от предвкушения глазами, говорит:

— Я же сказала, хочу снова вдвойём в маленькое приключение.

— По образцу «Stand by Me»?

Стоило вспомнить старый фильм, как она качает головой:

— Скорее «Чёрно-коричневая фантазия».

Я узнаю название романа.

История о четверых бывших одноклассниках, мужчине и женщинах средних лет, которые просто идут по острову Y — очевидно списанному с Якусима, — и разговаривают. Ничего особенного, но почему-то сильно врезалась в память.

— Мы же уже не мальчик и девочка, — тоном чуть насмешливым добавляет Асука.

Я подхватываю:

— Но и не «средний возраст». Если уж ссылаться на Онду Рику, по нам больше «Ночной пикник» с его старшеклассниками подходит. Хотя, зная тебя, ты это специально обошла?

— …Я его ещё не читала.

— Вау, вот это причина.

Она, смущённо дёрнувшись, отворачивается. Я не выдерживаю и улыбаюсь шире.

Про книги у нас обычно наоборот: это Асука читала то, чего не касался я.

А чтобы я вдруг оказался впереди — такое, кажется, впервые.

В общем-то ничего удивительного, если подумать. Но всё равно приятно: будто ещё одну неизвестную грань Асуки открыл.

— Ладно, как-нибудь дам почитать.

— Не надо. Книги, которые хочу, я покупаю сама.

— Обижаешься, что я опередил?

— Не обижаюсь.

Фыркает, упрямо идёт вперёд.

Я, глядя ей в спину, невольно хмыкаю и шагаю следом — и вдруг понимаю, что мне сейчас до невозможности хорошо.

＊

Окрестности, которые называют Итидзёдани, известны тем, что в эпоху Сэнгоку здесь находилась ставка рода Асакура, правившего тогда Этizenом. Говорят, остатки той замковой слободы раскопали в поразительно хорошем состоянии, так что место внесли в список важных культурных ценностей страны.

Где-то неподалёку есть музей при раскопках, но, честно говоря, в первый день летних каникул я не очень представлял, как веду туда девушку на свидание.

Внятной цели у нас всё равно не было, поэтому решили двинуть в сторону водопада Итидзё. Тоже, в своём скромном масштабе, местная достопримечательность: по легенде именно там Сасаки Кодзиро придумал свою «цу­ба­мэ-гаэси».

По навигатору от станции до водопада — примерно полтора часа пешком. Для прогулки с разговорами в самый раз.

Чуть пройдя от станции, мы вышли на префектуральную дорогу №18. Дальше почти всё время надо было просто держаться прямой, так что я в последний раз сверился с картой и убрал телефон.

— Слушай, а ведь это где-то рядом с тем самым Домом юного натуралиста, да? — говорю я.

Идущая рядом Нисино Асука удивлённо косится:

— Тем, куда мы на выездную учёбу ездили?

— Ага. Ты тоже была там в начальной школе?

— Угу. Давно это было…

Фукуйский «Дом детской природы» стоит на склоне невысокой горы, общественный учебный центр: спортзал, площадка, летние кухни, место для поделок. Почти все школьники Фукуи ездят туда на однодневку с ночёвкой.

Хотя слово «учёба» там больше для вида: на самом деле — свечки, обжиг дощечек, полевая готовка, испытание на храбрость, костёр. Сплошной праздник.

Я продолжаю разговор, сам того не планируя:

— В те времена казалось, что нас забросили в какую-то глушь в горах конца света. А от города — двадцать минут на электричке.

— Я тебя понимаю, — кивает Асука. — В то время я зачитывалась книгами из школьной библиотеки, «Шерлоком Холмсом», «Секретным отрядом мальчишек», вот всем таким. И всё думала: не хватало ещё, чтобы тут произошло убийство. Страшновато было.

Я представляю маленькую Асуку с тяжёлым старым томом в руках, как она шагает, озираясь, — и ловлю себя на смутной зависти к тому времени, в котором меня рядом с ней не было.

Тем временем впереди показался мост через реку Асуа; дорога перед ним расходилась надвое.

Разницы, кажется, почти не было, и я только собрался выбрать наугад, как чувствую лёгкий тычок в плечо.

— Давай так решим, — говорит она.

Улыбаясь своей фирменной хитрой улыбкой, Асука показывает — в руках у неё откуда-то оказалась вполне добротная деревянная ветка.

— Умеешь ты играть на мальчишеских слабостях, — вздыхаю я.

— Ещё бы. Ты ведь всегда любил такие штуки, да?

— Из тех, кто точно поднимет всё, что похоже на меч.

— Точно! Когда мы летом вместе играли, ты же тоже размахивал палкой, как мечом, и ещё… как же его… имя какое-то давал…

— Остановись, юная леди. На этом моменте и закончим.

Не дам ей докопаться до моих чёрных страниц.

У каждого мальчишки есть такой период. А уж если ты родился в Фукуи — фантазировать про девятиглавого дракона, запечатанного в Кудзурюгава, это вообще святое. Честное слово.

Асука ставит палку вертикально и отпускает.

Она падает с глухим стуком, указывая дальше по прямой, не на боковую тропу.

Бросить её тут было бы как-то жалко, так что я подбираю палку и оставляю себе.

Мы снова трогаемся с места, и Асука продолжает:

— Кстати, насчёт того выезда с ночёвкой.

Логичное развитие темы.

— Ты помнишь, каким там была ванна?

Странный вопрос. Но отвечаю честно:

— Особо — нет. Ничего в голову не лезет.

— Вот и я так думала, — усмехается она и продолжает:

— Когда мы тогда пошли мыться…

— Не говори, что вас кто-то подглядывал?

— Это у тебя первое, что в голову приходит?

— Ну, среди пацанов точно был хоть один, кто предлагал. Классика жанра.

— …Ты тоже?

Под подозрительным взглядом я отвечаю своим обычным тоном:

— Я из тех, кто сам не полезет, но если какой-нибудь идиот решит глянуть на голую девчонку, которая нравится моему другу, я обязательно настучу учителям.

— У тебя благородные поступки и отвратительная мотивация.

— Правильная тактика: сначала дать им распоясаться, а потом, когда уже ни отвертеться, прижать. Для девочек — герой.

— И метод омерзительный.

Асука устало качает головой и, прищурившись, заглядывает мне в лицо:

— Тогда скажи, если бы меня правда кто-нибудь подглядел, что бы ты сделал, Саку-нии?

— Посадил бы его на вертел, посолил, поперчил и скормил Фукуираптору.

— Знаешь, ты сейчас звучишь один в один как мой отец.

— Вот это уже тревожный звоночек.

Мы переглядываемся и одновременно прыскаем.

— Так вот, про ванну, — возвращается к теме Асука спустя пару шагов.

— Для многих это была первая ночь с подругами, все страшно возбуждённые. «Покажи пижаму», «Смотри, какие тапочки» — вот это всё. Но…

Тут её голос меняется, будто кто-то аккуратно вытащил пробку.

— В углу ванны были сложены табуреты и шайки.

Я киваю:

— Ну, логично, ванная же.

— Логично. Только обычно в общественной бане или онсэн уже есть люди, кто-то моется. А тогда мы были первыми.

Потом она добавляет:

— Они были в форме треугольников.

— Треугольников?

— И табуреты, и шайки. Каждый — аккуратной пирамидкой в углу. А из большого окна сзади прямо в них бил закатный свет.

Я представляю эту картину.

Запотевшее зеркало, старый кафель, неподвижная вода в ванне, всё залито красным солнцем. Два идеальных треугольника и девочки, застывшие перед ними… стараюсь, правда, не слишком конкретизировать детали.

Если не углубляться, вышло бы как картина — странно притягательная сцена.

— И что вы сделали?

— Ничего. — Асука тихо улыбается. — Мы просто какое-то время стояли и смотрели. Потом кто-то из нас молча начал мыться. Без табуретов и без чаек. Не трогая треугольники. Это было… какое-то очень особенное время. Я до сих пор ясно помню.

На этом будто ставится точка.

Она не ловит моей реакции, просто в следующую секунду рассеянно говорит:

— Говорят, в этих местах можно увидеть светлячков.

— Треугольники вообще какие-то мистические, — роняю я.

Она чуть удивлённо смотрит:

— В каком смысле?

— Ну, пирамиды, Фудзи, звезда Давида — всё такое. Есть в форме треугольника что-то, перед чем хочется почтительно держаться на расстоянии. Как будто запретно трогать… Вон, даже фасон трусиков у девочек…

— Даже для отмазки это была ужасная концовка.

Меня раскусили.

На середине мне самому стало неловко от того, как важно я заговариваю, вот и съехал в глупость.

Асука тихо выдыхает:

— Но, если подумать, да, что-то в твоих словах есть. Ты хочешь сказать, что мы стушевались из-за этого ощущения?

— Не то чтобы хочу вывести формулу. Это просто байка. Просто когда представил, вот так почувствовал.

— Представил… — повторяет она, прищурившись.

— И включил автоцензуру, если что!

Я откашливаюсь и, сам не до конца понимая, где у меня шутка, а где всерьёз, добавляю:

— Наверное, тот треугольник был похож на юность.

Она молчит пару секунд.

— И как это понимать?

— Кто-то сложил эти табуреты и шайки. Неизвестно кто. У него были свои привычки, свой глазомер, свои небольшие неровности. Если эту пирамидку разрушить, даже попытайся сложить заново — в точности так же уже не выйдет.

Я делаю паузу и стучу подобранной палкой по земле.

— Вот поэтому девочки тогда и не тронули их. Они оставили нетронутым то мгновение, которое не хотели заканчивать.

Тук. Тук. Тук. В тишине этот звук даже звенит.

Наверное, это всё от того, что мы до этого говорили о книгах.

Или потому, что мне слишком радостно снова идти с ней бок о бок по летним каникулам.

Я уже собирался сам над собой подшутить, когда:

— Это очень красивое прочтение, — Асука вдруг широко улыбается.

И я вспоминаю.

Со времени, как мы встретились в старшей школе, всё, связанное с ней, всегда было вот таким.

Хрупким, как мираж над раскалённым летом асфальтом.

Мягким, как вода после полива во дворе.

С ней — такой, которая аккуратно подбирает каждое слово — я тоже снова и снова нащупывал свои.

Каран, корон, каран — тишина танцует под наши шаги.

И просто говорить с ней — этого уже достаточно.

Такой была моя первая любовь.

＊

Я, Нисино Асука, украдкой косо смотрю на профиль идущего рядом мальчишки.

Обычно после такой истории тебе в ответ прилетело бы: «И что?» или «Где развязка?» или «Ты к чему вообще ведёшь?» — и было бы не обидно. Но Читосэ Саку так не делает.

Я обожаю вот такие наши ни о чём разговоры. Это время. Это «между делом».

Где-то всплывает сельская тропинка далёкого лета — как круг от спасательного круга. Тогда мы тоже шли вдвоём и на ходу бесконечно придумывали всякое.

— Кстати, раз уж заговорили про убийства… — говорит Саку и довольно вертит в руках ту самую палку, к которой успел прикипеть.

На секунду я не понимаю, о чём он, но потом вспоминаю: это же я сама ляпнула это слово.

— В тот заезд, помнишь, у нас было человек три из обслуживающего персонала — такие старшие брат с сестрой для школьников. У каждого своё прозвище.

— А, кажется, вспомнила.

В смазанной памяти они действительно стоят в футболках с бейджиками.

— Один из них представился как «Каримэро».

— Каримэро… тот самый чёрный цыплёнок в скорлупе?

Персонаж популярный, даже я знаю, хоть толком не смотрела.

Саку чуть смущённо усмехается:

— Уверен, он именно его и имел в виду. Нацепил дешёвый белый цилиндр с зубчатым краем под яичную скорлупу. Только вот сам был не в чёрном, а с ног до головы в жёлтом. А на шею, почему-то, намотал кислотно-розовую мишуру, как на детских праздниках.

Представляю себе: с чёрным костюмом это ещё куда ни шло, но жёлтое от головы до пят — явно осознанный выбор «весёлого цыплёнка». Мишура, видимо, туда же.

— Видок шумный, но детям, наверное, заходило.

— Так и было. И мальчишки, и девчонки к нему тянулись.

Он делает паузу, и голос чуть глухнет:

— А я его до одури боялся.

— Боялся…?

Не удерживаюсь и переспрашиваю.

Сам факт, что у моего «идеального Саку-нии» вообще что-то вызывало страх, звучит таким неожиданно милым, что меня тянет обнять его, заползти к нему под одеяло и гладить по спине до «всё уже хорошо».

Кхм. Эту мысль временно прячем.

Пока я усмиряю разгулявшееся с утра сердце, Саку кивает:

— Я просто не знал, кто такой этот Каримэро.

Ну, логично. Видеть морду, но не знать имени, — такое часто. Само по себе ничего странного.

Но как это превращается в «страшно»? Я молча жду продолжения.

— Если не знать первоисточник, «Каримэро» звучит же жутковато, да?

Я пробую шёпотом: Каримэро.

Как он просил — представляю, что не знаю персонажа.

Каримэро. Каримэро. Каримэро.

…Если вдуматься, и правда.

Без контекста это пустая, холодная катакана, которая легко становится и серьёзной, и клоунской, и сумасшедшей.

Как будто воздух вокруг чуть холодает, и я поспешно трясу головой.

— Если не знать оригинал, выглядел он как чистый псих, — продолжает Саку. — Наверное, очень старался быть «весёлым для детей», но манера говорить, жестикулировать — всё какое-то перекошенное, слишком театральное.

На выездной учёбе внезапно объявился странный мужик неизвестно откуда.

Жестикулирует, как мим, и наигранно лезет к детям:

«Эй, зовите меня Каримэро!»

«Сейчас я научу вас одной очень весёлой игре».

«Ну же, мальчики и девочки, подойдите поближе».

Стоит представить по-настоящему — становится совсем не по себе.

Саку тихо выдыхает:

— И вот к этому мутному типу один за другим тянутся мои одноклассники. Мне он казался маньяком-клоуном, который явился в горы за детьми. Я всерьёз думал, что он их там всех загипнотизирует и уведёт в чёрный лес.

Ночь.

Огонь костра рваными плямами шевелит детские тени.

Жёлтый клоун в зубчатой «скорлупе» улыбается так широко, что хочется отвернуться.

Каримэро, давай играть.

Каримэро, чему научишь дальше?

Каримэро, отведи нас туда, где ещё веселее.

Каримэро, Каримэро, Каримэро、Каримэро、Каримэро──

По спине пробегает холодок, и я шлёпаю Саку по спине.

— Эй!

Шлепок выходит звонким.

— Я тут всерьёз вжилась в твою детскую травму, мне реально не по себе стало.

— Вот, я и думал: Асу-нэ так и отреагирует, — довольно тянет он.

На лице у него чистое «достал».

— Сейчас смешно вспоминать, конечно. Но тогда, когда он, несмотря на то что я держался подальше, внезапно заговорил со мной сзади… я правда думал, сердце выпрыгнет.

Ничего особенного не случилось.

Наверняка тот парень просто не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя лишним.

Но, всё-таки.

— Получается, «не знать» и правда страшно, — говорю я. — Настолько, что человек, который всего лишь хочет развлечь детей, в твоей голове превращается в ужастного клоуна-убийцу.

Саку, чешущий щёку, выглядит чуть смущённым, и я продолжаю:

— Классическая история: «Призрак оказался сухой травой на ветру», да?

— Когда меня так буднично укладывают в пословицу, отчего-то обидно.

— Хотя иногда наоборот: именно потому, что ты уже знаешь, становится страшнее.

— Например?

Я сильнее сжимаю край футболки.

— Например… как вторая любовь после первой.

Сказав это, я не смотрю на него.

Подло, знаю.

Но у меня и правда не так много времени осталось прятаться за полунамёками.

Он коротко смеётся — и отвечает:

— Например, как прививка от гриппа, которую делают каждый год.

Что это вообще за пример. Я не смеюсь.

П demonstratively отворачиваюсь.

Саку, ты замечаешь?

Вот так, как в книжке, я умею говорить только рядом с тобой.

Потому что ты слишком внимательно слушаешь мои слова.

Потому что ты слишком всерьёз ищешь ответные.

Это так мило, так радостно, так дорого, что иногда даже перехватывает дыхание — и мне хочется слушать тебя ещё, ещё, до бесконечности.

Просто разговаривать — и этого достаточно.

Таким было моё первое чувство.

Рядом негромко шуршит вода в речке.

По шее тянется вниз капля пота.

Я аккуратно наносила солнцезащитный крем, но кожа всё равно чуть пощипывает от солнца.

Подошвы сандалий шлёпают по асфальту так лениво, будто готовы расплавиться.

И вдруг меня пронзает мысль:

…Для меня это последние летние каникулы, которые я провожу рядом с Саку-нии.

— Асу-нэ? — немного тревожно зовёт он.

Я высовываю язык и корчу ему рожицу.

＊

Пока мы лениво плелись, по дороге сто раз отвлекаясь, до стоянки у водопада Итидзё добрались только часа через два.

Было уже почти полдень.

Летом тут обычно людно, но сегодня будний день конца июля, так что вокруг — ни души.

— Жа-а-а-ра…

Вытираю уже насквозь промокшую футболку и бурчу:

— Напомни, зачем мы вообще это делаем?

— Очень хотела бы услышать это от тебя, — отвечает Нисино Асука, обмахиваясь панамой.

Даже она, обычно такая прохладно-невозмутимая, вспотела до лёгкого блеска на лбу.

Рёв цикад со всех сторон только подбавлял духоты.

Протиснувшись сквозь этот шум, мы вскоре выходим к бронзовой статуе Сасаки Кодзиро.

Я, измотанный, но каким-то светлым образом довольный, останавливаюсь перед ней, поворачиваюсь к Асу-нэ и ухмыляюсь.

Поднимаю всё ещё не выброшенную палку в высокий замах:

— Секретный меч — «Тсубамэ-гаэси»!!

Рублю по диагонали, тут же, не давая паузы, второй взмах — снизу вверх.

…

……

………

………………

— Эй, ну хоть что-нибудь скажи?

— Э-э… ты всё это время тащил ветку ради этого?

— Можно без таких трезвых выводов?!

— Э-ээ… круто получилось, Саку-нии…?

— Хуже не делай, сердце болит.

— Кодзиро повержен.

— Немедленно вытащи меня из позора.

Мы перекидываемся репликами и вместе разражаемся смехом.

Я наконец возвращаю палку в ближайшие кусты.

Вокруг — густая зелень, посреди которой тянутся чистый ручей и узкая гравийная тропа.

Минув покрытую мхом беседку, мы слышим тонкий шелковистый шум воды — и через миг перед нами открывается сам водопад, метров десять высотой.

Не то чтобы дух захватывало, но есть в нём тихая, чистая красота.

Глубина у чаши такая, что и младшеклассник спокойно зайдёт — идеальное место для детских летних каникул. Через пару дней, наверняка, всё тут будет звенеть визгом и брызгами.

— Ммм, хорошо.

Асу-нэ рядом поднимает руки и сладко потягивается.

Я тоже тянусь и глубоко вдыхаю.

Холодные, влажные частицы воздуха ложатся на кожу вместо пота.

— Асу-нэ, если тут пожить, кожа у тебя станет ещё лучше.

— А сейчас, между прочим, и так фарфоровая, — невозмутимо заявляет она.

— Ну, тебе уже всё-таки восемнадцать, пора думать о будущем.

— Так! Про разницу в возрасте — табу!!

Она резко хватает мою руку, прижимает к своей щеке и победно смотрит:

— Вот, смотри.

Кожа — как свежие белые моти: мягкая, гладкая, чуть прохладная от ветерка.

Так приятно, что пальцы сами собой медленно скользят по ней.

— Н…

Асу-нэ тихо выдыхает, будто щекотно.

Мы стоим почти вплотную, носками кроссовок почти задевая друг друга.

Мальчик гладит щёку девочки, которая смотрит снизу, с чуть блестящими глазами.

Мальчик слабо облизывает сухие губы и выдыхает:

— И что теперь с этим делать?

Руку я не убираю.

Вариант «не целоваться» здесь, прямо скажем, ищется с трудом.

Похоже, она тоже это понимает: лицо у Нисино Асука пылает, взгляд уходит в сторону.

— Э-т… это я виновата?

— Ну, начало, как минимум, за старшей, — поддакиваю.

— Но это ты так мечтательно гладить начал, вот и стало… как-то.

— Гх… Тогда объявим обоюдную вину и…

Я перехватываю её руку покрепче.

— Эй, что ты…

— А как же. Будем изгонять мирские желания.

— Если это то, о чём я думаю…

— Ну что, под водопад!

Под общий визг я тяну её за собой прямо в воду.

— Хоооолоднооо…

— Офигееееть, как классно!! — Оба одновременно выкрикиваем, уже смеясь.

Ледяная вода обнимает распалённые ступни, ветерок из водяной пыли продувает до костей.

Мелкое облако брызг вокруг водопада — как натуральный мист-душ.

— Вот всегда у нас всё в такое превращается! — Асу-нэ шлёпает по воде, забрызгивая меня.

— Ты же сама когда-то говорила: станет жарко — ныряем в реку.

Я отвечаю, не уступая.

— Тогда потом дашь понюхать свой потненький спорткостюм!

— Если серьёзно, могу снять эту мокрую футболку и обменяться, как есть.

— А вот это уже гадко!

Её мятно-зелёное бельё давно проступило под тканью, но сегодня я упрямо считаю эти цветовые пятна чем-то вроде внесезонной молодой листвы.

Потому что только что врезалось в голову слишком ясно:

…Для меня это — последнее лето, которое я провожу с ней вот так.

Если бы можно было и правда всё смыть, — думаю я и, усмехнувшись, шагаю под струю, позволяя воде рухнуть на голову, как в прорвавшемся бассейне.

＊

Как следует наплескавшись, мы с Асу-нэ обессиленно заваливаемся в беседку.

Достаём из рюкзаков спортивные полотенца. О смене одежды, разумеется, никто не подумал, но хоть об этом позаботились — уже спасибо.

Футболки промокли, зато шорты у нас обоих водоотталкивающие, быстросохнущие, по сути почти как пляжные. В такую жару высохнут и так.

— Асу-нэ, пока не простыла, пройди вон туда, за беседку, и переодень хотя бы майку. Под таким углом я всё равно ничего не увижу.

До туалета у парковки далековато.

Дорога к водопаду одна, если вдруг кто и придёт — подождут минутку. Наверху вроде есть прогулочная тропа, но людей вокруг ноль, да и в такой зелёной чаще найдётся пара мёртвых зон.

Похоже, она сомневалась, как быть, и, чуть мнительно, спрашивает:

— …Ты точно не подглядишь?

— Если кто-то попытается — настучу учителям.

— Дурак.

Асу-нэ управляется так быстро и спокойно, что караулить особо и не приходится. Возвращается посвежевшая, в простой белой майке, поверх которой — прохладного мятного цвета топ. Знакомый оттенок, но лучше не углубляться.

Она садится на скамейку и стягивает сандалии. Наверное, хочет вытереть сзади бёдра.

Поднимает левую ногу, тянет носок, направляя ступню в мою сторону. Белая подошва стопы гладкая, словно внутренняя сторона ракушки, влажные пятна на ней переливаются под солнечными бликами, как тонкая радужная плёнка.

Стоит шортикам чуть приподняться, и я разворачиваюсь спиной, стягиваю свою футболку, будто делаю себе ширму.

— Кья?!

Раздаётся тонкий вскрик. Оборачиваюсь — Асу-нэ заслонила глаза ладонями.

Вспоминаю, что даже Нанасэ Юдзуки поначалу реагировала примерно так. Потом привыкла и пялилась внаглую.

Пока я был в бейсбольном клубе, переодеться на поле — обычное дело, так что такт в этом вопросе у меня подстёрся.

— В конце концов, не ниже пояса же. На физре и в бассейне видели такое сотни раз. Мальчишки переодеваются где попало.

— В бассейне — да, но это максимум до средней школы… И, ну… тогда ты не был таким… — она мямлит, — рельефным.

— То есть из-под пальцев подглядывать можно, и это нормально?

— …?!

Я подавляю смешок, вытираю тело, отжимаю футболку и нехотя натягиваю обратно. Вообще-то хотелось бы дать ей высохнуть на солнышке, ну да ладно.

— Всё, можно смотреть.

Асу-нэ осторожно выглядывает.

— Извини… Для старшей всё это выглядело слишком шумно.

— Уж лучше так, чем если бы ты спокойно привыкла.

— Нечестно, — шепчет она, глядя снизу вверх чуть влажными глазами.

«Нечестно» — это как раз ты, думаю я, криво усмехаясь.

— Ладно, не об этом.

Я плюхаюсь на лавку и вытягиваю ноги.

— Сейчас живот со спиной склеятся.

Если подумать, после звонка Асу-нэ я вскочил, собрался и вылетел из дома, так ничего и не съев.

Потом два часа под солнцем, потом водопад.

Неудивительно, что топливо кончилось.

По пути ни одного супермаркета или конбини, так что, похоже, без возвращения к станционной лавке с обедом не обойтись.

Пока я в полудрёме прикидываю варианты, Асу-нэ довольно улыбается и подтягивает к груди свой светло-серый квадратный Kånken.

— Знала, что ты так скажешь.

Роется внутри и вытаскивает серебристый свёрток.

— Я сделала омусуби!

— Выходи за меня замуж.

Асу-нэ тихонько смеётся и протягивает мне онигири и влажную салфетку.

— С начинкой?

— С умэбоси! И ещё с умэбоси, с шинко и солёной комбу, чтобы ты не сдох с голоду.

— Ты ведь умэбоси обожаешь. В Токио тоже постоянно ела.

— Это вкус из воспоминаний.

Мы садимся рядом, я разворачиваю свёрток.

— Фольга — это круто. Ностальгично. Нравится больше, чем плёнка.

— Потому что бабушка Саку-нии всегда так заворачивала.

— Точно. Она ещё называла это «серебряной бумагой».

— Я ещё тушёный такуан взяла. Ешь обязательно.

— Вот это уровень.

С детства казалось само собой разумеющимся, но оказывается, «тушёный такуан» — местное фукуйское блюдо: маринованную редьку варят с соевым соусом или мэнцую, сакэ, мирином, перцем чили, бульоном.

Я вытираю руки и продолжаю:

— Кстати, давно не слышал, чтобы кто-то говорил «омусуби».

— Я раньше тоже говорила «онигири». Наверное, это влияние бабушки Саку-нии.

— Точно, было такое.

И ещё… — Асу-нэ поворачивается ко мне.

— В тот день именно она связала нас с Саку-ни.

Поэтому — «омусуби», от «связать».

Она улыбается без тени расчёта, по-детски чисто.

Мне почему-то становится почти больно смотреть ей прямо в лицо.

Я торопливо счищаю фольгу и впиваюсь в белый треугольник.

Он мягкий, сладковатый, с тёплой солью и резкой кислинкой.

— Эй, Саку-ни?

Её голос звучит так, будто она в любую секунду может расплакаться.

— Омусуби ведь тоже треугольные, да?

И мы с Асу-нэ долго, не торопясь, едим свои треугольные омусуби — будто стараясь запомнить вкус до последнего зёрнышка.

＊

Второй день летних каникул, пять вечера, тренировка только что закончилась.

Я, Аоми Хару, уже который раз стою у клуба и туплю в экран смартфона.

На дисплее — его имя.

Я по миллиметру тяну палец к этой строке, в панике отдёргиваю, снова тяну, снова убираю…

Ещё совсем недавно мы переписывались и созванивались по полнейшей ерунде, и я вообще не задумывалась. А сейчас — что со мной вообще.

Не то чтобы мои отношения с Читосэ как-то прям кардинально изменились.

Просто вместе тренировались, потом я смотрела его матчи, он смотрел мои. Ну и да, слегка на эмоциях после всего этого я…

На этом месте я хватаюсь за голову.

«Эй, что ты несёшь?»

Изменилось, ещё как изменилось!

Я ж ему в лицо призналась и поцеловала, алё.

Я.

Та самая я. Аоми Хару, ходячая икона бодрой спортивной девчонки.

Что, чёрт возьми, творила ты тогда, версия меня из того дня?!

Пусть я и дуб в романтике, но какие-то важные этапы мы там не перескочили ли, а?..

Аааааааааа!

Вот так я в последнее время примерно постоянно.

Единственное, что меня ещё как-то оправдывает: я только вывалила ему свои чувства, но не сказала «встречайся со мной» и не требовала ответа.

На позавчерашней линейке у нас наконец-то получился более-менее нормальный разговор, но сколько же мне нервов стоил тот жалкий момент.

…И да, то, что я в этом месте выбираю слово не «смелость», а «упёртость», тоже многое говорит.

Я снова смотрю на экран.

Так, я же продумала, как начать. В теории.

Но палец всё равно зависает в воздухе над его именем.

— Да сколько можно мяться!!

За спиной пахнуло чем-то мило-девичьим, чья-то рука резко тянется вперёд — и жмёт на «Читосэ».

— ЫыыыыыыыААААААА?!

Я оборачиваюсь — Нанасэ Юдзуки ухмыляется во весь экран.

— Хочешь, я вместо тебя с ним поговорю?

— Ты вообще нормальная?!

Пока я возмущаюсь, статус уже меняется на «идёт вызов».

Раз уж сама набрала, сбросить не могу. Проглатываю панику.

— А-э… Ч-Читосэ.

Что за «а-э»…

Где наш запланированный бодрый «йо!» на входе?

(О-о.)

И он, как назло, тоже только это выдавил.

Я косо смотрю на Юдзуки — та беззвучно шевелит губами: «Го-во-ри».

Я делаю глубокий вдох. Потом ещё один.

— МожноднемнЯкТебеДомойПрийти?!

(…Э, за чем?)

Чего — «за чем»?!

В смысле «почему»?!

Ну… потому что хочу.

Стоп.

Что я только что сказала сходу?

План же был: немного поболтать, поймать волну, а потом уже аккуратно подвести к теме, да?

Ну логично же, что он спросит, нафига.

«Так. Спокойно. Перезапуск. Нужна причина. Почему я хочу к Читосэ домой».

— Э… потому что… ну… сегодня День моря?

(И что?)

Честно, я бы и сама хотела знать, что.

Юдзуки уже держится за переносицу и смотрит вниз, как учитель, у которого официально опустились руки.

— Потому что… короче, я тоже хочу прийти и попробовать твою готовку!!

(Ну, если хочешь зайти, я не про…)

— Всёпонялспасибо!!!

Щёлк.

Я отрезаю разговор, пока не ляпнула что-нибудь ещё тупее.

Технически — согласие получено.

— Ф-фух…

— Это не «фух», это «три страйка подряд, игра окончена», — вздыхает Юдзуки.

— Настолько ужасно, да?

— Ты серьёзно думаешь уложить происходящее в одно слово «ужасно»?

«Ну да…» — я чешу затылок.

Да, вышло эпично криво.

— Ладно! Раз уж так, я сейчас к Читосэ, а ты со мной, да?

— Нет.

Партнёрша чуть мягко улыбается:

— Вообще-то изначально ты собиралась одна.

— Ну… да.

Если честно, я была так забита идеей «попасть к нему домой», что о ком-то ещё даже не вспомнила.

— Уж прости, но я не настолько бесстыдная и не настолько отчаявшаяся.

Но раз Юдзуки так говорит…

— Т-тогда я побежала!

Я делаю рывок — и тут:

— Стоять.

Меня дёргают за ремень спортивной сумки так, что он впивается в плечо. Я оборачиваюсь — Юдзуки, уперев руки в бока, смотрит как на клинический случай.

— Ты серьёзно хочешь явиться вот так?

— В смысле? Ну да. Если домой заехать — круг делать.

Новый тяжёлый вздох.

— Ты в здравом уме? Ты сейчас собираешься зайти в дом к парню, в которого влюблена, и который живёт один.

— Э… ну, может, взять с собой сенбей? Типа гостинец.

— Если бы проблема решалась сенбеем, я бы спала спокойнее.

Она шлёпает меня по заднице. Жжётся будь здоров, но спорить сейчас почему-то страшно.

— После тренировки. Вся мокрая. Вся в поту. Вся. Тебя. Это. Не. Смущает?

— Да ладно, Читосэ на такое не обращает внимания.

— А вот это мы сейчас проверим, да? Представь: вы вдвоём, он, вспоминая твой поцелуй, всё-таки «включается», наваливается сверху, и давай нюхать где только можно, по всем уголкам…

— ПОНЯЛА, ВСЁ ПОНЯЛА, ЗАТКНИСЬ НЕМЕДЛЕНООООООООО!!!

Я зажимаю ей рот обеими руками.

«Вот это ты разошлась, мисс всеобщий идеал…»

Но… спасибо.

Теперь я хотя бы думаю головой.

Юдзуки аккуратно хлопает меня по рукам, я отпускаю.

— Раз дошло, сначала ко мне. Душ примешь.

— Не, обойдусь.

— Это не про «обойдусь». Это называется элементарное приличие. Не потому что там что-то случится, а потому что…

— …Потому что всё-таки пойдем со мной, Юдзуки.

Я перебиваю её и смотрю прямо.

Она на секунду удивляется, а потом понимающе улыбается:

— Тогда хотя бы возьмём нормальный десерт, Уми.

— Не, если я приду с тортом — это уже перебор, он испугается.

— …Зайдём в конбини, возьмём что-нибудь попроще.

— Вот, это по-нашему, Нана.

Я ведь не потому что «не знаю, как оно бывает».

На хайпе после матчей у нас такие пошлости в разговоре летают, что сами краснели бы.

Страшно ли? Немного.

Отвратно ли? Нет.

И уж точно я не настолько зазналась, чтобы всерьёз думать, будто он на меня набросится.

Просто…

Если я буду только тупить и уплывать в эйфории, дистанция между нами так и останется.

А мне этого жутко не хочется.

Я хочу бежать рядом. Всю дорогу.

Потому что он — тот самый партнёр, с которым я хочу быть на одной линии.

＊

С Юдзуки мы закончили закупку, и вот я стою перед дверью квартиры Читосэ.

Четырёхэтажный дом с коричневыми стенами выглядит уже повидавшим жизнь, зато стоит прямо у реки — вид, наверное, бомба.

Как так вышло, что он живёт один, я уже слышала от Юдзуки.

Тогда я на неё взвилась: «Это вообще не то, что ты должна растрепывать!» — но он сам вёл себя так, будто ничего особенного, так что… кажется, нормально.

И да, я его слишком хорошо знаю.

Он такой.

Но стоило оказаться прямо у двери, как даже в звонок ткнуть стало страшно.

Если бы это был дом друга — заорала бы «здрасьтееей» и ввалилась.

Но за этой дверью — Читосэ один: тут он спит, ест, моется, валяется, живёт, короче. Всё его.

— Нажать за тебя? — невинно предлагает Юдзуки.

Да знаю я, что она меня дразнит. Но бесит всё равно.

Когда она переживала из-за сталкера, именно я предложила: поговори с Читосэ.

Если есть человек, кому она может доверить всё — это он.

Но то, что они потом так спокойно будут ходить друг к другу домой и готовить там вместе, — мне никто, между прочим, не докладывал.

— Сама, — бурчу я и жму на круглую кнопку.

Пронзительно звякает «пииин-пооон», и почти сразу дверь открывается.

Читосэ в шортах и футболке, я поднимаю руку:

— Ё!

Фух, в этот раз сказала нормально.

— О, здорово. О, Нанасэ тоже, — он замечает Юдзуки.

Та отвечает таким же махом:

— В гости к вам.

Если бы я дала себе ещё секунду подумать, точно бы зависла, так что просто протискиваюсь мимо Читосэ в прихожую.

Коридора почти нет: сразу открывается гостиная.

Пахнет чем-то нереально вкусным.

Он что, правда решил нас ужином встретить?..

Я оглядываюсь по комнате — и взгляд цепляется за кухню справа.

Сзади в меня врезается Юдзуки:

— Ай, Хару…

Ну прости, но там же —

— Э-э… привет, Хару-тян, Юдзуки-тян.

На кухне стоит Утти в фартуке и выглядит слегка смущённой.

— — Почему?! —

Мы с Юдзуки выдаём хором.

— Я же пытался объяснить, а ты сама сбросила, — лениво комментирует Читосэ.

Все мысли разом начинают носиться по кругу, и я только без сил оседаю плечами.

＊

За два часа до того, как Хару и Нанасэ заявились ко мне домой, я ходил по «Гэнки» вместе с Юа.

«Гэнки» — местная фукуйская сеть дрогсторов. Формально — аптека, но многие филиалы такие просторные, что там и овощи, и мясо, и всё для жизни; часто выходит дешевле, чем в обычном супермаркете.

— Чувствую себя как-то неловко. Постоянно на тебя это вешаю, — говорю я, пока Юа катит тележку.

Сегодня на ней простой летний наряд: светло-голубая плиссированная юбка, белый безрукавный топ. Ремень сумки через плечо подчёркивает… кое-что, о чём вслух лучше не думать.

— Всё нормально. Мне самой так удобно. Ты же, Саку, заодно помогаешь и нашу тяжёлую часть донести, — улыбается Юа.

Мы уже почти год регулярно выбираемся за покупками вдвоём.

Повод сначала был конкретный, но в итоге это просто оказалось взаимно выгодно.

У Юа родители постоянно на работе, так что большую часть готовки и домашних дел она тянет сама. Я живу один, закупаться всё равно надо.

Вместе проще: к примеру, огромные акционные пачки — одному не осилить, зато с Юа можно поделить, и она забирает часть, доплатив разницу. А где «одна штука в руки», мы всё равно выкручиваемся. Если берём много, я подхватываю её тяжёлые пакеты.

Формально — рациональный расчёт. На деле, понятно, это она так мягко подставила мне плечо.

Когда я бросил бейсбол и какое-то время просто гнил один в квартире, готовить по-человечески не было ни сил, ни желания. Жил на лапше, заморозке и фастфуде.

Узнав об этом, Юа стала приходить, когда могла, готовить, показывать простые рецепты.

В такие дни, как сегодня, мы вместе закупаем продукты, потом идём ко мне: она складывает заготовки в контейнеры, наполняет холодильник нормальной едой.

Мне за это одновременно стыдно и бесконечно благодарно. Но раз уж сама говорит, что делает это по доброй воле, остаётся только честно принять и постараться не облажаться.

— Саку, зубная паста ещё есть?

— Почти кончилась, кажется.

— Тогда положу. И кунжутное масло у тебя на донышке, можно взять ещё?

— Конечно.

Она ловко раскладывает товар: её покупки в верхнюю корзину, мои — в нижнюю.

— Заготовки будут как обычно, под наше дома. А на ужин есть пожелания?

— Я не привередничаю.

— Вот это, между прочим, самый сложный ответ.

У меня родители тоже работали без выходных, так что воспоминаний о спокойных «семейных закупках» почти нет.

Может, поэтому сейчас…

— Юа, после кассы кофе возьмём?

— Хочу, но у нас же мясо.

— Тогда банку или на вынос по дороге.

— Давай!

Один бы я считал это нудной обязаловкой.

А вдвоём почему-то не терпится дойти до конца этой обычной, живой суеты.

＊

— …Вот, собственно, как всё вышло.

Я вкратце пересказываю Хару и Нанасэ, что происходит.

— То есть она тебе жена, да? — Синхронный комментарий прилетает так чётко, что я даже не обижаюсь. На их месте сказал бы то же.

Юа неловко чешет щёку:

— Прости, что так получилось. Такое чувство, будто я вам помешала…

— Вообще-то, — Нанасэ тяжело вздыхает, — это наша реплика, если подумать.

Хару подхватывает:

— Надо было всё-таки взять торт…

Наверное, про гостинец, который они притаранили.

Они свалили на стол целую гору конбинских сладостей — по-своему очень «в их стиле», но, видимо, с девичьей точки зрения не идеально.

— Скажи, Хару. Как смотрится девчонка, которая с победным видом прет в гости к парню, у которого милейшая одноклассница готовит дома еду?

— На месте парня я бы подумала: «Фух, хорошо, что выбрал не её».

— Может, хотя бы помочь Утти на кухне? Правда, по ней видно: она из высшей лиги.

— То есть ты предлагаешь добровольно ковыряться в ране с солью и перцем чили?

— Вывод: не вступая в бой, не проиграешь. Считаем, что мы сюда не приходили. Согласна, Уми?

— Полностью, Нана.

— Э-э…

Юа нерешительно вмешивается:

— Это, конечно, не Саку готовит, но… если хотите, поужинайте с нами?

На этих словах:

— Конечно, мы остаёмся. — Две выжатые баскетболистки мгновенно сдают флаг.

Тон-тон-тон-тон.

Клок-клок.

Шурх-шурх.

Юа колдует у плиты, Нанасэ стоит рядом и, не мешая, наблюдает, иногда задаёт вопросы.

А я думаю о другом.

К Юа я привык. К Нанасэ — тоже.

Но вот Хару в моей комнате — странное ощущение.

Да, причина ясна: то, что между нами было.

Но дело не только в этом.

С Хару у меня в голове стойкая картинка: улица, площадка, движение.

Возим друг друга на велике, кидаем мяч, играем в баскет…

С ней естественно быть «на ногах».

А тут — комната, диван, мы рядом, и вдруг все слова застревают.

Похоже, с её стороны то же самое: уже несколько минут у нас получается какой-то кривой пинг-понг.

— Т-тебя, оказывается, книжки интересуют, да?

— В основном то, что дома уже было, но кое-что читаю.

— Понятно. Ты иногда такую странную фигню говоришь.

— Это сейчас меня похвалили?

— Телика с компом у тебя нет?

— Телевизор не нужен. А вот про комп в последнее время думаю.

— Хакером станешь?

— Обойдемся. С телефона кино смотреть неудобно. И ещё… думал, может, попробовать писать.

— То есть будешь серьёзно вести дневничок.

— Всё, сдаюсь. Пусть будет так.

На этом я замечаю тень перед собой.

Поднимаю взгляд — Нанасэ стоит, руки в боки, и с лучезарной улыбкой говорит:

— Значит так. Когда вы вдвоём сидите там и неловко пинаете воздух, это мешает.

Что именно требует такой концентрации, она не уточняет, но я догадываюсь.

Нанасэ поднимает большой палец и мотнёт им в сторону выхода:

— Заготовки ещё минут тридцать. Так что марш отсюда: пробежка, разминка, броски, что угодно. Лишь бы вас здесь не было.

— …Понял.

— …Ладно.

Вообще-то это мой дом, если что. Но меня выставили.

＊

Так что мы выходим на улицу с перчаткой, деревянной битой и мячом.

Асу-нэ говорила, что ей достаточно просто смотреть, и это тоже весело, но в случае с Аоми Хару ясно: если она сама не двигается, долго не протянет.

У набережной реки перед домом, где я обычно делаю махи битой, я протягиваю ей перчатку и мяч.

Сам беру биту и отхожу примерно на десять метров.

Это где-то половина расстояния от питчера до хома в бейсболе.

На часах уже за шесть вечера, но летнее небо всё ещё светлое, и даже намёка на прохладу.

— Хару, будешь как питчер: целишься примерно сюда, —

я двигаю биту, обозначая условную страйк-зону.

— Я слегка пущу мяч о землю и отбью обратно, а ты ловишь, как обычно. И так по кругу.

Идеально было бы просто перекидываться мячом, но лишней перчатки у меня нет.

— А тут вообще можно бить? Стекло на первом этаже не вышибешь?

Я чуток ровняю ногой землю, на которой травы меньше, чем голой земли.

— Если с твоих навесов я не смогу нормально контролировать биту, тогда мне правда пора на пенсию.

Хару секунду таращится на меня, потом не удерживается и улыбается во весь рот:

— Эй, мужик, я думала, у тебя уже была прощальная игра.

— Прощальная — за Фудзисико.

Я поднимаю биту. Хару натягивает перчатку.

— Мог бы просто вернуться в команду.

Свист — и мяч влетает прямо в центр.

Он быстрее, чем я ожидал, но я подставляю биту — лёгкий «конц», мяч дважды ударяется о землю и катится к Хару. Она чётко подбирает.

— Я думал. Честно, долго думал. Но это место, с которого я уже однажды сбежал. И вот так, как ни в чём не бывало, снова делать вид, что я такой же товарищ по команде, — внутри никак не укладывается.

После того матча бейсбольная команда Фудзисико, кстати, вылетела во втором раунде.

Я был на игре: все рвали жилы до конца, пытались вытащить — было правда хорошо.

В следующем году, думаю, станут ещё крепче.

— Да приняли бы тебя нормально, — говорит Хару.

— Я знаю. Но если я снова хочу по-настоящему смотреть бейсболу в лицо, хочу с чистого листа.

— С чистого…

— Чтобы в игре было только одно: как кайфово бросать, как приятно бить. С этого начать заново.

— То есть всё туда вваливал, вваливал, а теперь включил режим просветлённого монаха?

— Без внезапных пошлых сравнений, пожалуйста.

Хару заливается смехом.

— Ну, я тебя понимаю. Главное — ты же не заканчиваешь совсем?

— Пока мы в старшей, я биту бросать не собираюсь. Тем более, кое-кого уже нашёл — такого же одержимого бейсболом.

— Тогда ладно. Если ты сам так решил, я не буду лезть. Просто буду смотреть.

«Смотреть», значит.

То есть по-прежнему будет рядом. Это по-харуовски.

Свист — «конц».

Свист — «кц».

Ровный ритм.

Ещё недавно она и мяч-то толком не держала, а теперь кидает и ловит очень даже.

Из неё точно выйдет крутая баскетболистка, шаг за шагом.

Если зевать, очень скоро перестану дотягиваться.

Чтобы стоять рядом с ней, расправив плечи, мне тоже пора делать свой следующий шаг.

Я хочу бежать рядом. Всю дорогу.

Потому что она — тот самый напарник.

＊

Честно говоря, я, Нанасэ Юдзуки, начинала перегорать.

С Аоми Хару с самого начала всё ясно: соперник что надо.

У Нисино-сан и Читосэ явно есть какая-то глубокая связь — это тоже чувствуется.

Про то, что Хиираги Юко для него особенная, можно даже не говорить.

И всё-таки…

Я понимаю, что никто ни в чём не виноват, но хотя бы мысленно позвольте мне сказать одно:

Меня об этом не предупреждали!!!

Передо мной Утти одна за другой доводит до идеала тарелки с едой.

В этой квартире обычно Читосэ угощал нас своими блюдами, но и я, между прочим, не с улицы.

Если ты не патологически криворукая, кулинария — это в принципе вопрос точных граммов: делай по рецепту, и сложнее испортить, чем приготовить.

То есть всё упирается в то, сколько у тебя в запасе хороших рецептов — вкусных, под вкусы нужного человека.

Но Утти готовит совсем иначе.

Она даже не заглядывает в рецепты. Более того — не пользуется ни мерными стаканами, ни ложками. Просто пробует и на ходу правит вкус.

Параллельно ведёт несколько блюд, и как только руки хоть на секунду свободны — тут же споласкивает ненужную посуду. Чтобы меньше возни — миску, в которой лежали нарезанные овощи, просто ополаскивает и использует ещё раз, продукты режет в порядке, чтобы меньше пачкать доску. За каждым движением — уверенность и навык, за которыми хочется наблюдать.

Я собиралась помочь, но тут с любой стороны только мешаться буду.

— Утти, ты так часто готовишь? — спрашиваю в спину, на которой джинсовый фартук сидит как родной.

— Часто… ну, почти каждый день. Бэнто и ужин — моя зона ответственности.

Ну да.

Вообще всё в ней кричит, что это отточенные повседневностью движения.

Ах… круто.

…Нечестно.

Я глотаю это почти-ворчание и задаю следующий вопрос:

— Кари-кари умэ? Куда это пойдёт?

— Была дешёвая эдамамэ, я её отварила в солёной воде, смешала с сирасу и сделала такэкоми-гохан. Если туда чуть добавить рубленой хрустящей умэ, и вкус, и текстура будут интереснее.

— Ммм… А то, что в гриле?

— Такэда-но абураагэ, тонким слоем мисо сверху. Обычно его едят с тёртой редькой, соевым соусом или пондзу, но сегодня основное — салат из свинины с теми же приправами и зеленью, будет повтор, если сделать как всегда.

Такэда-но абураагэ, больше похожий на толстый жареный тофу, делает знаменитый «Танигутия», это практически фукуйская классика. Меню с «абураагэ-годзэн», где жареный тофу идёт как главный, — о многом говорит.

Мама иногда покупает, но вот так подать мне бы в голову не пришло.

— Остальное расскажешь?

— Обычный тамагояки. Саку любит есть его с дайконом, соевым соусом и почему-то с ситими, так что в итоге приправы всё равно пересекаются. Но редьки много, так что окей.

— Суп?

— Жарко сегодня, хотелось что-то полегче, поэтому вместо обычного мисо-сиру — тондзиру с помидором, свежим имбирём, китайской капустой и зелёным луком. Да, снова свинина, перекликается с салатом, но один только сябу-салат он назовёт «мало».

— Помидор… в мисо-супе?!

— Вот-вот, я тоже сначала думала: «Да ну, есть это невозможно». А попробовала — и так хорошо заходит, что теперь обожаю, — переходит она на фукуйский говор.

— Раз Утти так говорит, верю. Тогда мне положи побольше, тихонько так, ладно? — подыгрываю я ей тем же диалектом.

— Без проблем, — улыбается она.

Перекидываясь фукуй-бэном, я думаю:

Один суп, три блюда — и всё это реальный рацион старшеклассницы?

Моё представление «научиться готовить» вообще из другой лиги.

Я обычно выбираю одно блюдо и долблю именно его, а остатки продуктов — как выйдет. Классика новичка: строго по рецепту, под это покупаются странные специи, больше нигде не нужные.

А Утти собирает меню из того, что есть здесь и сейчас: сезонные овощи, недорогое мясо, продукты, которые надо доиспользовать, плюс вкусы тех, кто будет есть.

Читосэ всё это пробует как само собой разумеющееся.

Хорошо, что я в своё время не ляпнула что-нибудь в духе: «Я тебе как-нибудь карбонарой накормлю» — чтобы «произвести впечатление». Со стороны вроде звучит солидно, но этот парень, сто процентов, больше обрадуется нормальному мясному соусу, наполитану или пеперончине. А Утти, если захочет, навскидку выдаст вока-пасту с японским акцентом.

На этом фоне моя гипотетическая «эггс бенедикт» выглядит особенно жалко.

Я вроде пытаюсь относиться к этому с юмором, но стоит в голове произнести слово «грустно» — и настоящий ком в горле появляется.

Потому что, может быть, всё то вкусное, что готовил он для нас…

Я вспоминаю, как в первый раз увидела Читосэ и Нисино-сэнпай вместе.

Моя особенность не обязана быть особенной для него.

Тогда я ещё не знала, как это назвать.

А сейчас знаю.

Улыбка Утти, звуки её готовки, аппетитные запахи — всё это ноет где-то под рёбрами.

Потому что всё это — время, которое он полюбил задолго до моей влюблённости. Время, которое он прожил, ждал, к которому возвращается мыслями. И, скорее всего, до сих пор считает счастьем.

Хорошо, что я выгнала их на улицу.

Во-первых, чисто ради собственного достоинства: не хотелось, чтобы Читосэ видел, как я по-серьёзке учусь готовить у Утти.

Хотя, думаю, он уже догадался. Слишком уж послушно ушёл.

Во-вторых, это пас для вечно буксующей Хару.

А в-третьих…

Потому что я точно знала: стоит мне увидеть Утти в фартуке у его плиты — и у меня внутри вот так всё и сожмётся.

Я ведь знала, что Юко и Утти ходят к нему домой.

Но где-то глубоко всё равно зазналась.

Всего за два с небольшим месяца, с мая, здесь для меня много чего случилось.

И я, конечно, успела уверить себя, что хоть мы и не пара, но уже не просто подружка: что, заходя в эту дверь, мы оставляем друг в друге что-то особенное. Что я одна такая, кто тихонько оставляет здесь тёплые воспоминания.

Но, если честно, ответ давно перед глазами.

Между Утти и Читосэ тоже есть «особенное». Намного старше моего, гуще, глубже, впитавшееся и в эту комнату, и в их память.

…Не вынести. Вот такие вещи.

Было бы проще, если б я могла их всех возненавидеть — Юко, Утти, Нисино-сэнпай.

Сказать: «Вы ему не пара», — и с ехидной улыбкой оттолкнуть.

Но я прекрасно понимаю:

Я — та, кого когда-то просто спасли. И мне нечего ему вернуть.

У меня нет ни прямой, сияющей смелости крикнуть «люблю» на весь мир.

Ни мягкой силы стоять позади и поддерживать.

Ни той красоты, за которой хочется тянуться.

Ни жёсткости, чтобы дать пинка, когда надо.

Ничего такого, чего у него самого не было бы с избытком.

Если так…

Тогда хотя бы, хотя бы…

Я хочу понимать его лучше всех.

Потому что он — именно тот мальчишка, с которым хочется быть на одной волне.

＊

Выбрав подходящий момент, мы с Хару вернулись домой как раз тогда, когда Нанасэ и Юа накрывали на стол.

Сюрпризом это уже не было, но вид всё равно впечатлял: разноцветные блюда шеренгой тянулись по столу.

Комнату забивал такой плотный аромат еды, что у меня громко заурчало в животе. Второй звук, в унисон, явно принадлежал мелкой рядом.

— Офигеть, как вкусно выглядит! Это всё Утти сама?! — Хару, взбодрившаяся после разминки, искренне таращится на стол.

Юа, развязывая фартук, смущённо отвечает:

— Если честно, меню какое-то простенькое, прости.

— Ты издеваешься?! Мы бы с вдвоём максимум котлету с соусом или «Хати-бан» по пути захватили, да, Юдзуки?

— …Типа того, — выдавливает Нанасэ кривую улыбку.

Это на секунду цепляет взгляд, но расспросы тут были бы последнее, чего ей хотелось.

Я включаю Tivoli Audio, соединяю телефон по Bluetooth.

По комнате плывёт «Owari Hajimari» от Kariyushi58.

Когда все рассаживаются, Юа складывает ладони:

— Тогда…

— Итадакимасу! — хором тянем мы.

Я первым делом отпиваю тондзиру.

Она уже знакома: хоть это и «тяжёлый» суп, помидорная кислинка и свежий имбирь делают вкус лёгким и освежающим — идеально для такой жары.

Следом пробую такэкоми-гохан.

Нежный вкус бульона, соль сирасу и эдамамэ, сверху шинкованный сиссō, попадаются кусочки хрустящей умэ — каждый укус немного меняется, и рис можно есть бесконечно.

— Офигенно.

Говорю честно. Юа, сидящая напротив, облегчённо улыбается:

— Правда? Если тебе по вкусу — хорошо. Добавка есть, не стесняйся.

Рядом Нанасэ смотрит на тарелку с каким-то сложным выражением.

— Утти, это уровень «за деньги продавать». Жила бы рядом — ходила бы каждый день.

Хару поддерживает:

— Это абураагэ вообще закон! Под это пить можно вечно.

— С каких пор ты у нас дед-завсегдатай? — бурчу я.

Я перекладываю на блюдце пару кусочков тамагояки, кладу сверху тёртый дайкон, поливаю соевым соусом.

Юа вздыхает:

— Ну хоть первый кусочек попробовал бы просто так…

— Я уже сто раз пробовал. Не переживай, у тебя тамагояки всегда одинаково вкусный.

Беру баночку с ситими: правой рукой держу, левой слегка постукиваю по крышке, и приправка аккуратно сыплется.

Юа прыскает:

— Каждый раз так делаешь, это так мило смотрится.

— Ты первая это сказала, кстати, — киваю на Нанасэ.

Та вздрагивает, быстро мотает головой и нарочито бодро говорит:

— Вот именно! Это странно и смешно!

— Ага, странно! — подхватывает Хару.

Что-то в их тоне звучит фальшиво, но причину я не улавливаю.

Потом мы просто болтаем о планах на лето и до отвала уплетаем еду, которую приготовила Юа.

＊

Обычно это моя территория, но она была настроена чересчур решительно, и я без споров уступил.

Она уже было навалила тарелки стопкой, чтобы одним махом утащить в раковину, как Юа мягко остановила:

— Хару-тян, если так, с обратной стороны верхних тарелок всё перепачкается. Лучше по одной относить, потом меньше возиться.

Хару смутилась.

Я вспомнил, как когда-то ровно за это же от Юа получил замечание сам.

С жирной едой это правда потом больнее выходит.

Пока я об этом думал, заметил, что одного человека в комнате не хватает.

Я достал из холодильника две охлаждённые бутылки сайдера, вышел на балкон:

— Будешь?

И протянул одну Нанасэ Юдзуки, которая задумчиво глядела вниз, на реку.

— …Спасибо.

Мы одновременно щёлкнули крышками.

Снаружи уже вовсю стояла летняя ночь.

Стоило выйти из кондиционированной комнаты, как на лбу снова проступил пот.

К мягкому плеску воды примешивалось стрекотание насекомых: фуруруру, фуруруру, мерным фоном.

Время от времени налетал лёгкий, веерный ветерок, и чёрные волосы Нанасэ чуть дрогнули, как в замедленной съёмке.

Смотря на её чуть отрешённый профиль, я нарочно легко бросил:

— Не похожа ты на себя.

Нанасэ медленно повернулась, растерянно моргнула:

— В смысле?

— Посуда.

Кажется, до неё дошло, о чём я.

Она резко оглянулась в сторону комнаты и коротко выдохнула:

— Ай.

— Я не предъявляю, — добавляю. — Всё равно собирался сам.

— Знаю. Но не думала, что Хару меня так обскачет.

Обычно она и не говорит «я помою», просто встаёт в нужный момент, подбирает тарелки, и пока все болтают, в одно лицо успевает с посудой разобраться.

За столом она тоже была как-то рассеянна. Сегодня с ней явно что-то не то.

— Если что-то есть — могу послушать.

Нанасэ поднимает взгляд к ночному небу, уголки губ тонко кривятся:

— Знаешь… Я, вообще-то, скоро должна вернуться на Лунный город.

— Не пугай так, когда серьёзным лицом такие штуки выдаёшь.

— Поэтому добудь для меня новую сумку от Maison Margiela, которой ещё даже не анонсировали.

— Подожди. Разве не я должен получить письмо и эликсир бессмертия на прощание?

— В крайнем случае, если не получится, разрешаю заменить на нежный поцелуй.

— По части «вешать на мужика невыполнимые квесты» на принцессу очень похожа, Юдзуки-Кагуя.

Чёрт, и чего я переживал.

Я только почесал голову, как Нанасэ вдруг шагнула ближе.

— Скажи, — заглядывает в глаза, — если я сейчас попрошу: «Давай встречаться», — это вообще прозвучит?

— …Если бы ты сказала это всерьёз, я бы всерьёз задумался и дал всерьёз ответ.

— О как. Значит, задумался бы?

— Это… само собой.

Внутри что-то тихо хрустнуло.

Чтобы она этого не заметила, я сделал несколько затяжных глотков сайдера.

— На сегодня… этого достаточно, — сказала Нанасэ и улыбнулась так бережно, что от этого только больнее.

— Прости. Что из-за меня у тебя такое лицо.

— Это я газировкой подавился.

Словно тонкой бумагой порезался — и в месте, куда легли её слова, проступила тёплая красная полоска.

Наверное, это такая мягкая репетиция.

В конце концов, передо мной — Нанасэ Юдзуки.

Мы, похожие, наверное и дальше вот так будем стоять, каждый с одной петлёй от пакета в руках, и понемногу делить между собой грусть, усталость, страх и показную браваду.

И, конечно, очень надеяться, что к этому вприпуск ляжет и что-то радостное, и что-то лёгкое.

Потому что она — девчонка, которую мне хочется понимать лучше всех.

＊

Через несколько дней под вечер я один заглянул в «100 мегавольт».

Тот самый магазин бытовой техники из рекламы «хякку, ман, борутто♪». Основан в Фукуи, сеть разрослась и по другим префектурам.

Не то чтобы меня так впечатлил недавний разговор с Аоми Хару, просто в расписании зияла дыра, и я решил заодно посмотреть ноутбуки.

Обошёл полки, глянул на ценники — и вообще ничего не понял.

Дешёвые — от тридцати тысяч, дорогие — под двести и выше. По виду все более-менее симпатичные, а чем реально отличаются — туманно.

Похоже, без консультации Ямадзаки Кэнты тут не обойтись. Он в таких штуках явно шарит.

Я уже было решил сдаться и поехать есть рамен, как вдруг:

— Ареー? Са-а-акууу!!

Знакомый голос окликает из-за спины.

Оборачиваюсь — конечно, Хиираги Юко, машет руками, как пропеллер.

Она радостно подбегает, и я говорю:

— Неожиданно тебя тут увидеть.

Сегодня на ней коричневый топ с открытыми плечами и свободные джинсовые вайд-пэнты — расслабленный летний лук. Волосы собраны в крупную косу.

— Угу, мы с мамой за покупками, — отвечает Юко и оборачивается.

Я следую за её взглядом — к нам идёт красивая женщина с мягкой улыбкой.

На ней длинная офф-вайт юбка с разрезом спереди, простая белая блузка и накинутый светло-голубой кардиган. Чуть длиннее, чем у Нанасэ, аккуратное каре мягко колышется при каждом шаге.

Хотя я уже не раз провожал Юко до дома, лично сталкиваемся впервые — но и без представлений ясно: её мать.

Как две старшие сестры, если честно.

Выглядит так молодо, что если сказать «двадцать с хвостиком» — поверю.

Обычно «мамы одноклассников» остаются в голове именно как «мамы одноклассников», но у этой — лёгкая, будто не совсем земная аура; в толпе запросто можно оглянуться ей вслед.

И всё равно, думаю я, это неловко.

Здороваться с мамой одноклассницы, да ещё девчонки, — странное ощущение.

Это же не «познакомьтесь, мой парень», но внутренне всё равно как-то щекотно.

Мать Юко встаёт рядом с ней, ещё раз мягко улыбается и изящно кивает.

От неё едва уловимо тянет дорогими духами.

Я автоматически выпрямляюсь, аккуратно кланяюсь:

— Здравствуйте. Я из класса Юко, Чито…

— Ой-ой-ой, так вот этот мальчик — Читосэ-кун?!

Мой автопилотный самопрезент сносит напрочь.

— Я так рада! Столько слышала о тебе от Юко, давно хотела познакомиться!!

— Э-э…

— А, да, я же не сказала. Я — мама Хиираги Юко, Котонэ. «Кото» — как кото, «нэ» — как звук. Но вообще мне больше нравится, когда меня зовут Котонэ-сан, чем «мамой Юко», у меня ещё сложный возраст~, — тараторит она.

— А… да… Котонэ-сан.

Темперамент у неё совсем не такой, как я ожидал: живая, напористая, мгновенно сокращает дистанцию. Я даже невольно отхожу на шаг.

Юко, покраснев, дёргает её за руку:

— Ма-ам, иди уже подожди вон там!

— Эээ, началось, бунтует, значит?

— Перестань!

Поначалу меня перекосило от неожиданности, но, остыв, я только усмехаюсь: эта солнечная безтормозность — точь-в-точь Юко.

И вообще, в семье у меня тоже есть похожий типаж, так что даже немного по-домашнему.

Не особо обращая внимания на сопротивление дочери, Котонэ-сан продолжает:

— Всё, решено, пойдём все вместе в Starbucks. Раз Читосэ-кун бродит по магазину в разгар каникул, точно свободен.

— Мам, ну как ты говоришь!

— А, поняла. Уже к ужину ближе, мальчику надо что-то посытнее. Тогда «Хати-бан»! Пойдём в «№ 8 Рамен»! ( или 8-ban рамен, как вы все слышали до этого, по разному можно перевести, мне нужно у вас узнать, как вам приятнее )

— Не решай всё сама!!

Не успев даже вставить слово, я позволяю утащить себя за ними.

＊

Котонэ-сан с Юко поехали на машине, я — на своём маунтинбайке до ближайшего «№ 8 Рамен».

По дороге Котонэ-сан предложила: мол, на обратном пути подбросим обратно к «100 мегавольт», но я вежливо отказался. Зная её, ещё скажет: «Ой, что-то морского захотелось, поехали в Тодзимбо!» — и ищи меня потом.

Когда я вошёл в зал, Котонэ-сан уже успела занять стол и махала мне:

— Сюда-сюда!

Они с Юко сидели друг напротив друга за столиком на четверых, так что я опускаюсь рядом с Юко.

Схема всё больше напоминает официальное представление родителей.

Хотя если бы я сел напротив обеих, выглядело бы так, будто меня вызвали «поговорить за их дочь».

— С-слушай, извини, Саку. Моя мама… ну, вот такая, — шепчет Юко.

— Угу. Смотрю и думаю: чистая наследственность.

— Эй, это ещё что значит?!

Пока мы перебрасываемся репликами, Котонэ-сан протягивает мне меню:

— Давай, заказывай что хочешь. Сегодня я угощаю.

— Не думаю, что заслужил такое обращение…

Я не успеваю договорить, как на её лице вспыхивает довольная, слишком многозначительная улыбка.

— Хочу немного набрать очков ради любимой доченьки.

Прежде чем я успеваю отреагировать, Юко с моего бока резко подаётся вперёд:

— Ты сейчас эти очки с диким минусом набираешь!! Тащить одноклассника в кафешку силком, да ещё при первом знакомстве — это максимум кринжа, если что!!

— Да ладно тебе, если вы с Читосэ-куном встречаетесь, он уже привык, наверно.

— Мы ещё не встречаемся!!

— Ой, успокойся. Я про «дружеские очки», ага?

— Гррр.....

Юко с грохотом плюхается обратно и начинает мрачно сверлить меню взглядом.

Котонэ-сан, косясь на неё, продолжает:

— Тогда пусть будет в качестве извинения за навязчивость.

— Ну, хоть понимаете, что вы немного перегибаете.

— О, вот этот язвительный тон — прям как в историях, что Юко рассказывала!

— …Эй, Юко?

— Мааам!!

＊

В какой-то момент юлить стало глупо, и я заказал «Карами-соба» с двойной порцией лапши, добавкой зелёного лука и гёдза.

Юко взяла большой мисо-овощной рамен, Котонэ-сан — «овощной рамен без лапши» с соевым соусом и ещё чahan.

Я всегда думал, что «безлапшичный» вариант — что-то про диету, а вот так в комплекте с жареным рисом — неожиданно логично.

Юко ушла в туалет, и я мысленно взвыл: оставлять меня один на один с мамой при первом знакомстве — это жестоко. Но, вставая, она несколько раз изобразила глазами «прости-прости», так что ругаться язык не повернулся.

— Прости, Читосэ-кун, — будто читая мысли, говорит Котонэ-сан.

— Да нормально. На ужин сэкономил.

— Говорят, ты живёшь один? Тяжело?

— Да нет, родители шлют более чем достаточно. А когда привыкаешь — довольно комфортно. У нас дома всё равно не то чтобы были тёплые семейные посиделки.

— Мальчишки такие сухари… Юко бы уже в первый день рыдала от тоски по дому.

— Это вы так говорите, а потом она уедет в универ в другую префектуру и перестанет наведываться.

— Нееет, этого я не выдержу! Умру с тоски!

Она так драматично возмущается, что я невольно фыркаю.

У нас в семье все были довольно самостоятельные; живём порознь — и ладно, никто особо не названивается.

На фоне этого такая «слипшаяся» близость выглядит свежо и… приятно.

— Знаешь, я Юко в двадцать родила, — вдруг негромко говорит Котонэ-сан.

Я на секунду теряюсь, но она машет рукой:

— Не-не, без тёмного флёра! Обычный роман, обычная свадьба. Тогда ещё было нормально: после школы сразу работать. В девятнадцать вышла замуж, в двадцать родилась Юко.

«Ну да, логично, что выглядит так молодо», — думаю я.

— Так, стоп, считать не надо! — заранее отрубает она.

Я ожидал. И промолчу.

Она продолжает:

— Двадцать лет — это же ещё ребёнок. По паспорту взрослый, а в голове всё тот же старшеклассник.

Слушая, я чувствую себя так, будто речь о каком-то далёком мире.

А на деле — всего три года вперёд.

Если примерить на себя: через два года — жениться.

С трудом укладывается.

— Поэтому по-честному, сначала я относилась к Юко не как к «дочке», а как к младшей сестрёнке. Такая мелкая, милая… Я, конечно, изучала всё, что должна знать мать, старалась вырастить её хорошей девочкой.

— Выросла, ещё как, — говорю я.

— Спасибо, — смущённо опускает глаза.

— Она тебе лишних хлопот не доставляет? Не слишком навязывается, не тянет на свидания силком?

— Не то чтобы… Но по части напора видно: воспитание удалось.

— Круто! Откуда у тебя такие острые реплики берутся?!

— Дочка ваша тренирует.

— Обожаю! Ещё давай!

— Может, вернёмся к серьёзной части, пока вы меня окончательно не усыновили?

Она чуть взрослеет в лице.

— Можно? Немного самодовольного мамского разговора.

— Конечно.

— Я сказала, что в двадцать ещё ребёнок. То есть ребёнок растил ребёнка. И всё это время у меня была одна-единственная тревога.

Она мельком смотрит в сторону туалета.

Похоже, там занято, Юко всё ещё ждёт.

— Юко… ну, ты видишь, как она выглядит. Плюс характер такой, что все её обожают. Никаких этих липких девчачьих дрязг. Никогда не приходила домой со словами «я поссорилась с подругой».

«Да», — думаю я.

— Так вот, — говорит Котонэ-сан, — мне кажется, мы все, и я тоже, слишком привыкли относиться к ней как к особенной.

Я обдумываю и отвечаю:

— Если при этом жизнь складывается, разве в этом проблема?

Юко не из тех, кто зазнаётся или пользуется положением.

Котонэ-сан тихо качает головой:

— Так скажет только тот, кто сам тоже стоит «там, наверху».

— Я, между прочим, с детства по лбу получал и не то чтобы купался в любви.

— Но ты был умнее, сильнее и чуточку добрее, чем Юко.

— Преувеличиваете.

Она продолжает:

— Допустим, компания детей играет. Юко в своём стиле говорит: «А давайте вот это!» И кто-то один тихо сворачивает свою хотелку и идёт за ней. Такое ведь бывает?

«Бывает», — честно признаю я про себя.

Она улыбается грустнее:

— Это нормально. Если из-за неё кто-то немного расстроится или уступит — так устроен мир.

И правда. Гораздо страшнее родитель, который заставляет ребёнка жить так, чтобы вообще никого никогда не задеть.

Котонэ-сан делает глоток воды.

— Я боялась другого. Что будет, когда она сама это заметит. Когда поймёт, что её «особенность» иногда ранит кого-то. Она же выросла слишком прямой, слишком чистой.

Я молча делаю глоток.

— Но… с тех пор как она познакомилась с тобой, Юко чуть-чуть изменилась. Не скажу, что думает о «всех подряд», но хотя бы старается учитывать чувства тех, кто ей дорог.

Поэтому спасибо, — говорит мама моей одноклассницы.

— Я, если честно, ради этого и хотела тебя сегодня вытащить. Прости за напор.

— Не знаю, что там Юко понарассказывала, но мне спасибо точно не за что.

— Как сказать. Я и про Юа-тян слышала, и про Кэнту-кун.

— …Вот именно. Ничего особенного.

Она смеётся. Улыбка — до боли знакомая.

— Если рядом с ней такой Читосэ-кун, мне, как маме, гораздо спокойнее, знаешь? А сейчас, когда поболтали, ещё спокойнее.

— Я рядом, пока могу. Мы же друзья.

— О как. Это ты сейчас так умно уходишь от прямого ответа. Расскажу Юко.

— Думаете, после этого она вас не отчитает?

— Если что, можешь сразу звать меня «мама».

— Это же тот «мама» с максимальным числом иероглифов?

Мы смотрим друг на друга — и одновременно смеёмся.

На секунду я правда чувствую себя её сыном.

Когда смех стихает, Котонэ-сан негромко добавляет:

— И ещё одно… прости.

— Ещё какую-нибудь пакость задумали?

— Нет. Уже сделала.

На лице — лёгкая, самоироничная улыбка.

— За то, что рассказала всё это тебе.

Я не успеваю разобраться с этой фразой: приносят наши заказы, и к столу в полубеге возвращается Юко.

— Мам, ты ничего странного Саку не говорила?

— Ничего-ничего. Просто призналась, что хочу встречаться с ним вместо тебя.

— Мааам!! Это вообще не смешно!!

— Эй, не реагируй так серьёзно, мне же больно!

— Давай просто поедим и пойдём!

— Если будешь так говорить, закажу ещё караагэ и картошку.

— Даже не думай!!

«А всё-таки классные они», — думаю я.

Пар от рамена мягко окутывает их двоих.

Шум в зале стелется фоном, как уютная декорация к чужому, но почему-то тёплому семейному вечеру.

Глядя на их живую перебранку, я ловлю себя на том, что хочу ещё немного побыть частью этой сцены.

＊

Доев рамен, мы с Хиираги Юко заглянули в конбини, а потом пешком дошли до ближайшего парка.

Он находится примерно посередине между трассой номер 8 и тем самым баттинг-центром, куда мы часто ходим. Когда возвращаемся из школы вдвоём, это наше привычное место для небольшой остановки.

Для спального района тут довольно просторное поле и площадка с турниками, горкой, качелями и качелями-балансиром. Площадка чуть приподнята, насыпью метра на полтора, а на границе — короткая лесенка. Это и есть наша точка.

Как обычно, мы садимся на ступени: я тяну ледяной кофе маленькими глотками, Юко с хрустом разрывает обёртку «Гаригари-куна».

Пока болтались, совсем стемнело, и по сравнению с дневным зноем стало хоть немного легче дышать.

Вокруг — ни души. Выцветшие качели лениво поскрипывают на ветру, вытягивая в темноте протяжное «кии-кии».

Хочется раскиснуть, я вытягиваю ноги.

При расставании Котонэ-сан всё ещё явно не хотела отпускать, но Юко упрямо заявила: «Я с Саку пойду», и та махнула нам вслед с видом «что с вами поделаешь».

— Слишком рано не возвращайтесь~, — крикнула напоследок.

Иногда я реально сомневаюсь, мать ли она подростка.

— Энергии у твоей мамы, конечно, как у электростанции, — говорю я.

Юко заливается смешком:

— Сегодня она ещё разошлась больше обычного. Но дома примерно так всегда. Поэтому она у меня как-то не совсем «мама», скорее старшая сестра.

— Котонэ-сан то же самое про тебя говорила.

— Что вы там обсуждали, пока меня не было?

— Ну… что родила тебя в двадцать, например.

Части разговора, которые ей могли бы быть неприятны, я опускаю.

Озвучиваю только то, что не заденет.

— Ага, это правда, — кивает Юко, откусывая лёд. — Она обычно сама об этом не говорит, но я правда её уважаю и благодарна.

Ещё один хруст, и она продолжает:

— Ну вот смотри, разве не круто? Еле-еле закончила школу, а её подруги в универах гуляют, кайфуют. Для кого-то это вообще самое свободное время в жизни. А мама и замуж вышла, и меня родила — всё по своей воле, но при этом все эти годы, всё это время тратила на меня.

— Да, это реально круто, — соглашаюсь я.

В памяти всплывают её слова.

«Я понимаю» — звучит слишком дёшево, чтобы сказать вслух.

Но почти уверен: то, чего мы не видели, за кулисами, было куда тяжелее, чем она показывает.

Тем ценнее, что она может сейчас вот так смеяться вместе с дочерью.

— Знаешь, — голос Юко становится чуть более лёгким, почти щекочущим. — Когда я рассказываю маме про тебя, она прям светится. Про то, как ты стекло разбил и Кэнту вытащил, как в «Старбаксе» за него заступился — я уже сбилась со счёта, сколько раз мне приходилось пересказывать это заново.

— Второе давай срочно признаем запрещённой темой, — морщусь.

— А почему? Ты же был офигенно крутым! «Сам никуда не двигаешься, ничего не создаёшь, только жрёшь и дышишь…»

— Перестань цитировать меня этим голосом!!

Мурашки по спине, честно.

И всё-таки… всего три месяца прошло, а кажется, будто давно.

Тот момент, когда услышал её голос, до сих пор стоит перед глазами.

— Кстати… спасибо тебе, Юко, — говорю я.

— А?

Она удивлённо моргает.

— Тогда. Я был слишком в раздрае, нормально поблагодарить не смог.

— Но я же просто стояла до конца и смотрела.

— Вот за это тоже.

— Странный ты, Саку.

Я не разжёвываю. Просто, если бы тогда не было Юко, я бы, возможно, не смог вовремя остановиться.

И то, что она не вмешалась, а просто осталась рядом до самого конца, — это почему-то сильно грело.

Хотя да, само по себе то, что она всё это видела, — из разряда феерических промахов.

Юко не лезет с расспросами, только пожимает плечами:

— В общем, мама тебя из-за этого и зафанатела. Так что, кажется, я сегодня хорошо провёл время. Простите за эмоции...

Я медленно качаю головой.

— Да всё нормально. Было весело. Я рад, что познакомился.

— Точно? Честно, я уже давно хотела вас свести, но заранее знала, что всё выйдет примерно вот так.

— Поэтому ты каждый раз говорила, что меня встречать к машине не надо?

— Э-хе-хе, попалась, — Юко высовывает язык.

— Слушай, Саку, а давай в следующий раз к нам придёшь? Мама готовку включит на полную, и мы…

Фраза обрывается на полуслове, и между нами падает неловкая пауза.

« — Когда-нибудь, в особенный момент».

Весной, под конец, на одной тихой дороге домой я ляпнул эти слова, и будто что-то важное у кого-то из нас внутри тогда отрезал.

Сейчас, глядя вниз, наверняка вспоминает то же самое.

Кап-кап-кап — растаявший лёд с «Гаригари-куна» капает вниз, рисуя у ног мокрое пятно, словно вот-вот расплачется.

Можно сделать вид, что не заметил.

Можно, как всегда, отшутиться.

Можно сказать «будет классно», и всё вернётся на круги своя.

Но вот именно сейчас…

Почему-то язык не поворачивается к дешёвым фразам.

— Слушай, можно одну просьбу?

Юко медленно тянет руку ко мне, но в последний миг сжимает пальцы в кулак и отдёргивает.

В её глазах — что-то расплывчатое, тревожное, но при этом уже решившееся.

— Хочу, чтобы Саку всегда оставался тем самым Саку, в которого я однажды влюбилась.

И мягко улыбается.

Слова звучат ни к селу ни к городу, смысла до конца я не понимаю — и понимать не хочу.

Но времени, проведённого рядом с Юко, уже слишком много, чтобы не догадаться, что стоит между строк.

Ответишь всерьёз — назад в эту точку уже не вернёшься.

Когда-нибудь потом наверняка буду вспоминать и думать «а если бы тогда…».

И всё равно сейчас — только сейчас — я не отвожу взгляд.

— Само собой. Читосэ Саку же герой.

Я улыбаюсь, насколько хватает сил быть собой.

— Угу!

И Юко, услышав это, тоже искренне расплывается в улыбке.

— И вообще, Юко, у тебя мороженое на штаны капает.

— Эээ?! Почему сразу не сказал, Саку!

— Эх. Лучше бы в область декольте.

— Сейчас вообще не до твоих шуточек!!

Мы нарочно громко и глупо шумим вдвоём.

Как будто пытаемся продлить эти минуты.

Как будто оба отлично знаем, что бесконечными они не будут.

Хочется уметь всё делать правильнее.

Хочется уметь быть хитрее, взрослее.

Но вместо этого мы упрямо смотрим в лицо.

— Чьим-то чувствам. И своим тоже.

Продолжение следует…

* * *

На бусти 5 тома полный:

Бусти с ранним доступом : boosty.to/nbfteam

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6