Это история о том, как ботан Ямадзаки Кэнта решился на один-единственный, но судьбоносный переворот.

Я, Ямадзаки Кэнта, вспоминая слова Саку, шаг за шагом приближаюсь к «Starbucks».

Ночью я не сомкнул глаз. И вовсе не нужно спрашивать: «Кто виноват?» — и так ясно, что виноват я. За эти три недели Саку и Юко, да и все остальные, помогали мне как только могли, а я отплатил худшей неблагодарностью.

Нет идиота более подходящего для выражения «плюнуть в руку, что тебя вытянула». Даже если бы Юко не сказала ни слова, стоило лишь чуть подумать — и я бы понял, что Саку это за человек. Доверие? Конечно оно было. Кому ещё доверять, если не ему. И всё же я, накрученный своими комплексами ботана, позволил словам Уэмуры Атому забить мне голову, свалил злость на собственные промахи на чужие плечи — и своими эгоистичными репликами заставил Саку извиняться.

«Различай, — говорил он с самого начала, — тот, кто давит на тебя со зла, и тот, кто подшучивает по-доброму».

Я ненавижу себя за то, что умудрился забыть даже такую простую вещь — вот уж по-настоящему ботан.

И всё же, наверняка и сейчас Саку считает, что виноват он. Как и говорил вчера: не сумел выстроить доверие — значит, промах его. Будто у него вообще есть хоть один «плохой» пункт… Нет. Просто я был незрелым.

Он умеет всё — и потому привычно забирает на себя всю ответственность. Даже чужие ошибки приписывает собственной недальновидности: мол, должен был предугадать и подстелить соломку. Даже мои камни, брошенные в запале, он готов записать себе в вину.

Наверное, вернуться туда уже не получится. Я сделал слишком много.

Теперь мне остаётся только одно: делом доказать, что три недели, подаренные Саку и Юко, были не зря, что я и правда изменился.

…Поймал себя на воспоминании о нашем самом первом разговоре.

Я невольно усмехаюсь.

Если оглянуться назад, то впечатление через дверь было отвратительным: явился такой, с милой девочкой под руку, сверху вниз: «Ну что, помочь?» — точь-в-точь тот самый сияющий риадзю, от которого я всегда держался подальше.

И я ещё думал: «Потопчется для вида и отстанет». А он — взял да и вломился в комнату через разбитое окно. Ну и псих!

Я снова улыбаюсь.

С тех пор случилось многое.

Очки, одежда, сумка, которые выбрали для меня Саку и Юко, всё ещё заставляют меня смущённо ёрзать. Но дома, глянув в зеркало, я на миг забываю обо всём и ловлю себя на глупой улыбке.

Не только потому, что там — немного «я, похожий на риадзю». В этих вещах для меня упаковано время, которое мы провели вместе.

По правде говоря, Михимэ мне уже давно безразлична. Осадок желания «доказать ей» унесло прочь тёплым, упругим ветром — куда-то на далёкое море.

«Затраченное время и страсть всегда возвращаются тебе в виде накопленных знаний и навыков».

Я теперь горжусь собой — нет, горжусь этими тремя неделями — от всей души.

Поэтому сегодня — это и моя личная битва, но ещё больше — битва за то самое, более важное, чем победа, — за мою гордость.

…Ага, Саку бы сказал, что это уже липковато.

Мне страшно. По условному рефлексу хочется развернуться и сбежать. Но я иду вперёд. И каждый такой шаг — движение по курсу, в котором Саку мне дал гарантию.

В истории риадзю-гарема Саку я, конечно, рядовой второстепенный персонаж, созданный подчёркивать его очерование, — после своей сцены тихо выхожу из кадра… Наверное, вчера и был тот момент.

И это логично. Резкий на язык, позёрски косящий под циника, утомительно мрачный нарцисс — а всё же из всех, кого я встречал, он самый большой, самый сильный, самый тёплый и самый крутой. Рядом с ним уместны только такие же слепящие, как Юко Хиираги, Учида Юа, Мидзусино Кадзуки, Асано Кайто, Нанасэ Юдзуки, Аоми Хару — люди, сияющие на равных.

…Эти три недели были по-настоящему счастливыми. На короткое мгновение Саку протянул мне билет в свою историю. Показал: «Смотри, бывает и такой мир». Но срок действия у билетов заканчивается.

Стоит только дать слабину — и к горлу подступают слёзы. Я сжимаю зубы.

Вчера и сегодня — уже разные дни.

Теперь мою жизнь раскрашивать придётся мне самому.

Саку говорил:

«Отвечай сам за ту историю, которую хочешь писать».

Это история о том, как ботан Ямадзаки Кэнта решился на один-единственный, но судьбоносный переворот.

＊

Перед «Starbucks» уже ждали трое: Михимэ-чан, Рен-кун и Хаято-кун. Троица сгрудилась над телефоном Михимэ-чан и хихикала — по всему, вывесили нашу переписку. Настроение мигом ушло в минус.

Я, подбадривая себя, подошёл ближе. Михимэ-чан с Реном подняли лица, но, решив, что я не тот, кого ждут, тут же вернулись к разговору.

Сегодня на Михимэ-чан — наряд в стиле гослоли.

— …Простите, не заставил ждать?

Слежу, чтобы голос не сорвался от волнения. Горло уже пересохло. Хочу айс-латте.

Троица смотрит с насторожённым недоумением: «Зачем этот к нам обратился?», «Мы мешаем проходу?», «Слишком шумели?» — примерно так они думают, и я это понимаю. Прежний я подумал бы то же самое.

Михимэ-чан вдруг замирает, узнав.

— Кен…та…?

— Эй, уже лицо забыла? Вот это, конечно, удар по самолюбию.

Понимая, что мой имидж их сбивает с толку, я всё равно говорю это.

Стоило им понять, что перед ними Кэнта, как у Рен-куна меняется и лицо, и тон.

— Серьёзно? Кэнта!? Ты что за прикид надел? Дебют во втором классе старшей? Угарно же!

Раньше эта манера заходить «сверху» казалась мне той самой риадзю-фишкой: терпеть не могу, но выглядит круто. Сейчас же слышится другое — будто он отчаянно внушает себе, что выше. Даже до Уэмуры Атому не дотягивает: просто ботан из племени маунта.

Понимаю это умом, но инстинкт всё ещё тянет смутиться и пробормотать «да нет, не так…». Я давлю рефлекс и натягиваю беззаботную улыбку.

Саку говорил:

«Станешь посмешищем».

— …Ага, всё так. После того как Михимэ-чан меня отшила, меня так накрыло, что я какое-то время вообще в школу не ходил. Подумал: раз уж так, к чёрту, попробую целиться в риадзю. Ну как, идёт?

Ответ выходит не таким, как я ожидал: в голосе Рен-куна слышится лёгкая растерянность. «Получилось ли у меня говорить по-саковски?» Школы у нас разные, так что о моём прогуле они знать не должны — зато я сам озвучил.

Тут цепляется Хаято-кун:

— Бросить школу из-за того, что тебя бросила девчонка, — это не кринж? Жизнь — не ранобэ. Такому ультра-ботан, как Кэнта, риадзю не стать. Да, Рен-кун, Михимэ-чан?

Они хотят стянуть меня обратно на прежний уровень. Благодаря Саку и Юко я сейчас — «икэмен-вайб», и мне это уже кажется «ок». Чуткие к касте ребята не могли не заметить, вот и занервничали.

«Жаль, что они этого не знают: в мире случаются вещи, куда «ранобэшнее», чем любое ранобэ. Есть люди ещё менее правдоподобные, чем любой герой-имба».

Саку говорил:

«Другие — это другие. Главное — чтобы ты сам собой гордился».

— Если честно, я сам от себя офигеваю. Но падать уже дальше некуда, терять нечего. Так что попробую — сколько выйдет.

У Саку, у Юко, у всей «команды Читосэ» — многое накоплено, им приходится изо всех сил держать это, чтобы не развалилось. Они упираются — и при этом двигаются вперёд. На их фоне я, которого хвалят просто за то, что тащусь налегке, вообще в тепличных условиях.

Я медленно втягиваю воздух, чтобы не заговорить скороговоркой.

— В любом случае, чего тут на ногах торчать — пойдёмте внутрь.

— Согласна. Я вообще впервые тут… Кэнта, а ты бывал в «Starbucks»?

Почему-то голос у Михимэ-чан мягче, чем в моей памяти.

— Ну, один раз.

Гранде гранде гранде гранде гранде.

Пояснение: Гранде в контекст идет, как размер стакана в Starbucks.

＊

Я заказал айс-латте «Starbucks», и троица сказали, что возьмут то же самое, — оформил общий заказ. Нашёл свободный столик — точно как на фото, что стоит у меня на экране блокировки, — и мы сели туда. Стоило вспомнить снимок, на душе стало чуть легче.

Рен-кун закинул руку на спинку стула и напоказ закинул ногу на ногу.

— Что-то ты неуверенно себя ведёшь. Обычно тут кастомизируют заказ, разве нет?

Да, Саку и Юко любили накидывать всякие опции, но у меня не было ресурса всё это запомнить.

На миг мелькнуло: «А сам-то ты как заказываешь?» — но я промолчал.

Саку говорил:

«Даже если ловко подловишь другого на слове и швырнёшь камень, сам лучше не станешь — лишь опустишься и потеряешь лицо».

— Потому и неуверенно. Я вообще здесь был один раз — в качестве “репетиции”, чтобы сегодня позвать вас.

На это тут же отозвался Хаято-кун:

— Сам факт, что ты ходил на “репетицию”, уже кричит задротством, да, Рен-кун? Жаль, что вы с Михимэ-чан не вдвоём.

— Эй, хватит уже, Хаято.

Каждый раз, открывая рот, он норовит меня принизить. Если честно, время тянется так скучно, что я только и думаю: зачем я вообще цеплялся за эту компанию?

Но это и моя вина. Я вообще видел этих троих как людей? Обрёл «место» вне школы, расслабился в тёплой ванне, сам себя накрутил, сам ожидал, сам же разочаровался. Я ни черта о них не знал.

Саку говорил:

«Ну что, начинаем взаимопонимание».

— Как вы? На ивенты, оффлайн-встречи ходите?

Рен-кун упрямо держит оборону.

— Ходим-ходим. С тех пор как ты свалил, у нас втроём больше времени стало — кайф.

— Тогда хорошо. Если где-то мешал — сорян. А я тут подсел на обычные романы и кино — неожиданно клево. Ещё качаюсь понемногу.

Хаято-кун поддержал Рена:

— То есть ты не только «не ботан», но ещё и «не отаку» нацелился? Рен-кун или Михимэ-чан — ещё ладно, а вот тебе это не по силам, Кэнта. Начитался своих ранобэ про ботана, которые всем наваливают. Одежду и сумку тебе, небось, тоже кто-то выбрал?

— Ага. Помогли друзья из школы.

Хаято-кун кажется ещё более мелочным, чем я помнил. Раз уж Рен-кун с Михимэ-чан теперь вместе и меня нет, ему страшно стать лишним — вот и жмётся к паре.

Михимэ-чан, чуть склонив голову, заглядывает мне в лицо:

— Кэнта, у тебя же в школе вроде не было близких друзей? Новые завелись?

«Вот на такие жесты я и клюнул тогда».

Но это нормально, что Михимэ-чан хочет выглядеть чуточку милее — тем более перед любимым Рен-куном. Если хотел, чтобы обернулась ко мне, — должен был стараться я.

«Так ведь, Юко?»

— По-всякому вышло. Это даже не друзья — скорее наставники, учителя… хоть боги, хоть великие демон-лорды — люди, которые живут потрясающе круто. Не то чтобы на меня подействовали ранобэ — просто я захотел быть похожим на них.

— …Девочка?

У Михимэ-чан в глазах мелькает грусть. Как ни крути, даже бывшей подруге неприятно видеть, что ты теперь близко с кем-то ещё.

— Там есть очень крутые парни и очень притягательные девушки. А вы с Рен-куном по-прежнему ладите?

— Э-э, ну… в общем… сносно.

Михимэ-чан, что редко бывает, опускает взгляд и мямлит. Похоже, с «взаимопониманием» я тут ломанулся в лоб — не все любят хвастаться отношениями на людях.

— …Кэнта, а та девушка тебе нравится?

Редкость — чтобы Михимэ-чан задавала вопросы подряд. Может, я и правда стал тем, кого хотя бы чуть-чуть хочется «узнать».

— Что ты, мне не по чину. Сейчас я только получаю от них всё подряд и ничем не отплачиваю. Говорить о «нравится» можно будет, когда я верну долги и сам смогу что-то дать взамен.

Странно. На её вопрос в голове всплыла не Учида Юа, а тихое озеро в цветах заката. Хотя сама она — скорее утреннее озеро, полное силы «сейчас взойдёт солнце», вечно искрится и дарит улыбки всем, кто приходит.

— А меня… уже забыл? Ты ведь сам написал, мы вот встретились… и я немного рада.

…Вот как.

＊

Это, наверно, та же тактика, что и тогда. Теперь понимаю: показывая мне заинтересованность, Михимэ-чан хочет ещё раз удостовериться в чувствах Рен-куна.

Обида давно ушла, желание «отомстить» тоже. Ведь именно из-за той истории я встретил Саку и остальных. Что я сейчас могу сделать для них двоих?

Сыграть, будто у меня ещё есть чувства, и подогреть ревность Рена? Похоже на рабочий ход, но я вряд ли справлюсь.

Значит, стоит прямо сказать, что я чувствую сейчас, успокоить их — и пусть смотрят друг на друга без кривых зеркал.

— «Сказать “забыл” звучит грубо, но, наверное, так и есть. Михимэ-чан, я больше тебя не люблю. Я нашёл направление, куда идти».

…

Пауза затягивается. Губы Михимэ-чан предательски дрожат. Эй, я не ляпнул чего-то лишнего?

Первым заговорил Рен-кун:

— Ты вообще кто такой? Ради этого и позвал нас?

— Ради этого — это как?

— Не знаю, кого ты попросил, но тебя приодели и причесали «под риадзю», ты наплёл сказки, будто у тебя появились друзья-красавцы, и позвал, чтобы снова зацепить Михимэ, которая тебя уже однажды отшила! Так?

Я не успеваю за его логикой. Друзья и правда появились; я как раз хотел не «цеплять», а честно поставить точку ради Михимэ-чан и Рен-куна. С чего он взбесился?

— Нет же, друзья — настоящие. И цеплять никого не собирался. Да, тогда я любил Михимэ-чан, но сейчас не смотрю на неё как «на объект». Я просто ушёл из чата, по сути сбежал, вот и хотел один раз нормально поговорить.

— А? Серьёзно? То есть нашёл себе девчонку получше — и я тебе больше неинтересна? Немного виноватой себя чувствовала, решила по-доброму с тобой поговорить — а ты возомнил невесть что. Как был, так и остался. С чего такие фантазии?

Михимэ-чан, ещё минуту назад спокойная, тоже злится. Я что-то сказал не так?

Это больно. Я надеялся поговорить мирно, может, даже помириться — и уйти налегке. Казалось, нынешний я способен на это.

Я думал, Саку и Юко меня изменили хотя бы немного. Но со стороны, похоже, ничуть.

— …П-прости. Я что-то задел? Я же знаю, что тебе я неинтересен и что ты встречаешься с Рен-куном. Мне вообще нелегко построить отношения, да и мы живём в разных мирах — понимаю.

— Да что за тошнотень! Хочешь сказать, мы тут «по-быстрому слепились»? А ты уже из «нашего мира» вырос и перешёл в риадзю? Смотреть, как ботан, едва приукрасившись, корчит из себя кого-то — просто стыдно. Совет от бывшей подруги: тебя тупо разводят. Это игра под названием «переделка ботан», не больше.

Это колет. Я бы хотел ответить: «Они не такие». Но после вчерашнего у меня нет права произносить это вслух.

Я молчу, и теперь встревает Хаято-кун:

— Кэнта просто тупит и не замечает. В итоге не-риадзю — игрушки для риадзю. Как в наказание признаться — та же фигня. За спиной ржут: «Он правда пришёл в круглых очках, вообще не идёт». С Михимэ-чан было так же. Каждый день слал свои кринжовые LINE. Мы с Рен-куном получали скрины в реальном времени. Что там было?

— Ну, типа: «Пока не встретил тебя, я не знал красоты, превосходящей 2D», «Я изменюсь, если это нужно, чтобы защищать Михимэ-чан», «Надеюсь, и сегодня увижу тебя во сне»…

— Уу, мерзко. Чистейший закисший девственник.

Это уже тяжело. Меня тянет обратно в те дни. Почему я должен выслушивать всё это? Зачем я здесь, с этими людьми? Куда делся вчерашний я? Слова не доходят, любое — переврут.

Вот как. В самом начале я делал то же самое с Саку и Юко.

Почему они тогда не бросили меня?

Риадзю — всё-таки крутые.

Если упрямо смотреть вперёд и идти, смогу ли хотя бы чуть-чуть приблизиться?

Я с усилием разжимаю пересохшие губы:

— …А-ха-ха. Сейчас самому жутко стыдно. Простите, что тогда всем было неприятно. Я сам всё выдумал и улетел в облака — вёл себя как дурак.

Рен-кун щурится:

— Чего это ты такой спокойный? На самом деле бесишься же? Зависть душит? Так и скажи. Ты делаешь вид, что тебе плевать, но всё, на что ты способен, — это ухмыляться, даже когда тебя унижают. Вид хоть сколько меняй, а ботан остаётся ботан.

Он подаётся вперёд, почти упираясь лбом:

— Хочешь фокус? Помнишь ночь, когда ты написал Михимэ: «Сегодня ты, облизывая мороженое, была такая милая, лол», а она ответила: «Ага, думал о пошлостях, да? Ну ладно уж»? В ту ночь Михимэ была у меня. Родители оба были в ночную, дома никого. Понимаешь, что это значит?

Он подался вперёд и почти шёпотом прошипел мне на ухо:

— Смотря твои LINE, мы встретили наш первый ночной раз — горели до одури. Я кончил пять раз. Спасибо тебе, Кэнта.

Сердце сводит резкой болью。

А-а… вот это перебор. Картинка сама собой всплыла слишком живо. Мои сообщения были для них будто вязанка дров — подкидывал в огонь, чтобы пылало жарче.

— Эй, Рен, вот уж обязательно было такое озвучивать~?

— Ух ты, прям реальный NTR. Радуйся, Кэнта, вдруг новый жанр для себя откроешь.

Ге-хе-хе, гуф-гуф.

Сверху льёт зловонный дождь из грязи. Он липнет ко мне со всех сторон и тянет в темень с головой.

«…Саку, я не вывожу. После такого у меня и правда дрогнет знамя, которое я воткнул, — хочется просто сбежать. Запереться в комнате, съёжиться, как промокшая до костей крыса из сточной канавы».

Ведь и вправду: тот я, что вчера наговорил Саку гадостей, — внутри не изменился. Всё тот же запершийся дома не-риадзю.

Я изо всех сил сдерживаю слёзы, готовые сорваться.

«…Не плакать. Не плакать. Не плакать. Хоть до самого конца удержись».

«Но… простите, Саку, Юко. Я провалил свой выпускной экзамен».

— Саку сказал:

«Эх ты, одну важную истину забыл».

Это прозвучало как откровение с небес.

Дождь из грязи смолкает. Тучи разметает, и солнце выглядывает из-за края.

— Отвечай, Кэнта. Если перед тобой тот, кто издевается с чистой злобы?

— «…Тогда… разнести в клочья?»

— Именно.

Сильная ладонь звонко хлопает меня по спине.

— Как и обещал, я пришёл прикрыть твою спину.

Я оборачиваюсь — и там, словно сошедший с небес, стоит мой бог, Саку.

Тонкая капля скатывается по щеке.

Ах… так старался держаться…

＊

— О, думаю: что это за режущая ухо болтовня сзади… а это ж Кэнта. Что ж ты, если уж в «Starbucks», не позвал?

Я резко, грубо стираю слёзы.

«Саку, я не вывожу.

Почему ты здесь?

Почему входишь так эффектно?»

Поток информации накрывает, мозг клинит, слов не находится. Я только беззвучно хлопаю ртом.

— Эти кто? Неужели друзья Кэнты? Для друзей как-то слишком блеклые… и мрачные.

— …С-старые друзья.

Выдавил только это. В моём состоянии — уже повод меня похвалить.

— Гляди-ка, Кэнта, выходит, уже не ботан?

Сегодня Саку опасно хорош. Не знаю, почему, но его аура «в топ-касте риадзю» будто выросла в полтора раза — словно он готов из своей гаубицы сравнять с землёй всю округу.

Троица жмётся от давления куда больше меня; первой робко заговорила Михимэ-чан:

— Э-э… вы кто?

— Кто-кто, друг Кэнты, конечно. Приятно познакомиться, бывшие-друзья. Читосэ Рад знакомству.

Саку улыбается убийственно обаятельно. Если б я был девушкой — с этой улыбки бы и «упал».

Подхлёстнутая Михимэ-чан или решив, что улыбка доброжелательна, Рен-кун тычет в меня пальцем:

— В-вот же он. Упёртый отаку, у него коллекция бишодзё-фигурок, крипота. До Михимэ, говорят, только на 2D реагировал.

— Что он отаку — знаю. Постоянно у меня берёт ранобэ и Blu-ray. Мы даже договорились летом на Комикет — вдвоём охотиться за «тонкими книжками».

«Мы так не договаривались!!

И откуда ты вообще подтянул словарь “тонкая книжка”? И почему из твоих уст “обход тонких на Комикете” звучит как “каникулы на море”?

Я не успеваю всё это разруливать!!»

— Кстати, подслушал вашу сценку. Кэнта, ты что, тайком актёром подрабатываешь? Прогоняли текст?

Мы не поспеваем за ходом мыслей Саку.

— Актёром…?

Под наш растерянный взгляд Саку отпивает мой айс-латте: — «Эй, а шот эспрессо не добавил?» — бормочет.

Даже такие мелочи у него безапелляционно «по-риадзюшному божественны». Простолюдинам тут и головы поднимать грешно. Михимэ-чан смотрит на него уже откровенно поражённо, и у меня не остаётся даже тени ревности. Пали ниц, пали ниц.

— Вообще-то сыграно неплохо. Ты, Рен-кун, да? Как ты обсираешь, скрывая, что можешь заказывать только «как у Кэнты», как с важным видом усаживаешься, чтобы имитировать нажим… Прям образ «принца ботана» вышел — на все сто.

Пока никто не вмешивается, Саку сам ведёт сцену:

— И вот этот момент: Михимэ-чан потянулась к «внезапно похорошевшему» Кэнте, но сто́ило понять, что его тянет к другой, — мгновенно вспыхнула, развернулась на сто восемьдесят. Ну, Кэнта у нас с романтическим IQ туговат, так что не уловил. Михимэ-чан, это твоё упрямое бравадо — чертовски мило. Не будь ты девушкой Рен-куна, я бы многому тебя научил.

Он делает паузу и заглядывает Михимэ-чан в глаза:

— Хотя… парень с девушкой — это тоже по сюжету? Если так, могу я тебя… застолбить?

Пальцы едва скользят по пряди, затем касаются подбородка. Вся эта плавная связка движений — не про привычно беззаботного Саку; от холода по коже — даже я, будучи парнем, залипаю. Рен-кун, хоть к его девушке откровенно клеятся, сидит как статуя.

И всё же, если Саку прав, я дико заблуждался. Неудивительно, что Михимэ-чан и Рен-кун взорвались. Мне уже всё равно, но, может, им хотя бы «стало немного обидно», что упустили.

— Э-э, т-тогда… может, начнём с LINE…

Михимэ-чан, смутившись, тянется к слову. «Ни в коем случае не подхватывай!»

— Шучу. Пусть даже это «роль», но бездумно порхать по всем — терпеть не могу.

Саку легко отводит взгляд от Михимэ-чан и переводит его на Хаято-куна:

— Но премию «Лучшая мужская роль второго плана» я бы вручил Хаято-куну. В и без того микроскопической ботан-тусовочке играть ещё и кёро-риадзю — сложный, но ты ухватил. Я бы даже нарёк тебя не «Футабатэй Симэем», а «Вакитания Ку-Синэем». Ты никем стать не можешь, зато из тени кидаешь камни в тех, кто не ответит, — и мнишь себя кем-то. Прожил этот мелочный вайб — достойно аплодисментов.

«…Мама, папа, здесь демон-лорд.»

＊

— Тонко выписанный сценарий и отличная игра… но безоговорочно лучшая сцена — это, конечно, та самая ночь… пф-ф, кх-кх.

Саку смеётся преднамеренно фальшиво.

— В целом вся пьеса — мета-насмешка над нынешним отаку-контентом, где живут одни шаблоны, да? Иначе зачем в реплики персонажей пихать такие тоненькие, насквозь читаемые враньишки, а? пф-ф, кх-кх.

— Э-э… Саку, «насквозь читаемые» — это что именно?

Немного придя в себя, я подыгрываю.

— Про то, что родители одновременно в ночную — это ещё ладно. Но «в первый раз — и сразу пять раз», пять, кх-пф. Ты кто, Рен-кун, неваляшка? Сколько ни валяй — встаёт по принципу «семь раз упал — восемь раз встал», заодно на здоровье заряды начитывает? А Михимэ-чан тогда кто — «мирная сдача замка» эпохи Рэйва? А, понял: атаковали не из гаубицы, а «ракетным карандашом» — маленький, тонкий, зато стержни менять можно сколько угодно, лучший друг младшеклассника.

Град ударов. Я половину не догоняю, но раз Рен-кун и Михимэ-чан полыхнули до пунца — значит, каждое попало в крит.

— Да и вообще: если вы правда «перешли черту», вы же шкурой чувствуете, насколько драгоценна память о первом и как это — зона, куда чужим не лезть. Близкому другу тихо озвучить результат — ещё куда ни шло, но вываливать подробности при всех — немыслимо. Разве что вы оба — зачитавшийся фикшном девственник и девственница. Так что это и есть расчётливая «циничная фикция», выстроенная под то, чтобы её раскусили, — кп-п-п-п.

«…Папа, мама, демон-лорд собрался уничтожить мир».

Михимэ-чан с Рен-куном уже не красные — синие. Хаято-кун, кажется, молится на стол, лишь бы время бежало быстрее.

— Итак, Рен-кун, Михимэ-чан, Хаято-кун. Какие будут отзывы? Я, конечно, высказался первым, но если у авторов есть возражения — послушаем.

Наконец-то я начинаю понимать, что происходит.

Саку, должно быть, наблюдал со стороны и вмешался, чтобы вытащить меня — никчёмного.

— Хотя вчера я вылил на него такую безответственную грязь.

«…Дурак он».

Доходит наконец: он, наверное, самый благословенный дурак. Слишком уж добрый. Классный руководитель просит его вытащить запершегося дома ботан — он вытаскивает; твердит, что жизнь не ранобэ, — и при этом выдаёт первый сорт «риадзю-наставничества»; взращивает тебя, а ты, дворовая шавка, в ответ вцепляешься ему в руку — и он всё равно остаётся рядом. Это же чистой воды дурость.

«…Это и есть Читосэ Саку».

В тот миг меня всего прошивает мурашками.

Он, похоже, так живёт всегда.

Невообразимо. Какая же это бескрайняя дорога. Тот Саку, которым я восхищался, — выходит, был лишь самой тонкой плёночкой на поверхности.

«“Да вы просто одним своим существованием давите на других!”»

Вспоминаю собственные слова. А по обратной стороне — он просто живёт, на него по праву и без права злятся, в него летят камни отовсюду, а он не ломается и идёт дальше.

Проще всего было бы отрезать «всех, кто хуже тебя»… но он не может. Он понимает, что всех не убережёшь и что те, кого пытаешься защитить, — как я сейчас — не раз предадут. И всё равно тянет руку тем, кому может, вырываясь между собственной эстетикой, провалами прошлого и той добротой, от которой ему не отвязаться.

Теперь я понимаю, насколько это бесконечно тяжело.

«“Саку всегда всерьёз думал о Кэнте-чи, и что бы ни случилось, до самого конца его не бросит — никогда?”»

Ты была права, Юко.

Взгляд мутнеет, плывёт.

И потому он — первый. До него никому не дотянуться.

Потому что невозможно выиграть.

У такого — у самого дорогого в мире дурака.

— Ты… кто вообще такой?

＊

— Хм?

— Ты кто такой, чтобы влезать, а!?

Рен-кун не выдерживает: с грохотом бьёт по столу и вскакивает. Он же должен понимать разницу каст… но злость уже кипит.

— Угу. Я — Читосэ Саку. Проходящий мимо топ-каст риадзю. Можешь звать богом.

Саку намеренно подзуживает.

— Да пошёл ты! Драться хочешь!?

— Насколько помню, первым полез драться ты — на моего товарища.

Сказано небрежно, но взгляд у Саку прямой и жёсткий.

От одного этого «товарища» у меня снова предательски щиплет глаза. Пусть и на один миг, но он всё ещё называет меня своим.

— Тебя это не касается! Не лезь в наши разборки!

— Как раз касается. Он мне — нынешний товарищ. Ты ему — бывший.

— Ага, понятно. Риадзю ради интереса устроили «симулятор прокачки задрота», да? Вы, риадзю, всегда так: с мордой «нам всё можно» выбираете цель среди тех, кто ниже.

— А вы в ответ травите самого низкого в своей крошечной отаку-тусовке. Полумера, но как же «круто».

Рен-кун перекосился — ещё миг, и бросится. Саку улыбается безмятежно.

— Заткнись! Что вы вообще понимаете, пустоголовые клоуны, которые в классе несут одну пустую чепуху!

— «В классе мы этого не показываем, мы глубокомысленные и высокие души», да? Новость: риадзю — те же. В классе — лицо для «поболтать о фигне и посмеяться». Пока не-риадзю сливают желчь в сети, кто-то пашет в клубе и добивается результата, кому-то помогает выбраться из беды, с кем-то до ночи по телефону вытирает слёзы.

Саку лениво тянет мой айс-латте.

— И вообще: серьёзно кто-то обсуждает в классе политику и философию? Если судить о людях по подслушанному в классе, то мы «плоские» — а вы тогда кто? Ноль. Пустота. Даже радар не ловит.

Мне вспоминается самый первый раз, когда Саку меня очитывал, — и в груди тоже колет.

— Тогда будьте добры не только к своим риадзю, но и к не-риадзю! Вся ваша доброта — лишь для тех, кто повыше!

— Перевернём вопрос. Ты сам-то риадзю понимал и относился к ним тепло? Хочешь, чтобы к тебе были добры — начни с того, чтобы быть добрым к другим. Попрошайке, который лишь требует и ничего не даёт, одностороннюю заботу лить никто не будет. Мы тебе не родители и не Мать Тереза.

Каждое слово — бумерангом в Рена.

— Пора бы понять: вы, кто снизу поливаете риадзю, — по сути те же, кто сверху смеётся над не-риадзю.

Похоже, дошло. Он разворачивает ненависть на меня:

— Такой ботан-отброс риадзю не станет! Хоть умри в бесполезных попытках — не-риадзю навсегда останется не-риадзю! Что бы ты ни думал, он вам не верит! Он трясётся, ждёт, когда его снова начнут травить, и только и может, что угождать!

Рен-кун сверлит меня взглядом, полный ненависти.

— Люди не меняются! Не могут! Твоя показная возня ради мечты — позор!

Я не нахожу слов. Вчера я сам это будто бы доказал. По-хорошему, мне бы сейчас не прятаться за спиной Саку.

Саку даже не смотрит на меня; вздыхает, подходит к Рену — и…

— Ну всё. Шумелка.

Он делает шаг — широкий, хлёсткий.

ДАГОН!!

На весь зал. Саку прижимает Рена к стене — чистый кабэдон. Персонал и гости уже оборачиваются.

В профиль — сталь. Я впервые вижу у Читосэ настоящую «злость».

— Слушай внимательно, жалкий полумерок. Кэнта увидел свою мелочность и пошёл — меняться, стать тем, кем хочет быть. Дорога длинная. Он сорвётся, вспылит — бывает. Но он решил идти. Даже если упадёт и разобьётся — назад не повернёт.

ДАГОН!!

Кулак снова врезается рядом со щекой Рена.

— Кэнта потянулся к Луне. Высокой, далёкой, прекрасной — к своей мечте. Ты вообще понимаешь, насколько тяжёл и дорог этот шаг?

Саку хватается за грудки:

— А ты сам никуда не идёшь и ничего не создаёшь. Жрёшь, дышишь и бормочешь обиды в спины тем, кто уходит вперёд — жалкий.

И рвёт из груди:

— У тебя нет права смеяться над нынешним Кэнтой!!

…Всё. Предел.

…Слёзы льются без остановки.

Саку злится за меня.

Тот, кто всегда шутит и не показывает сердцевину, — вспыхнул ради такого, как я.

«Это — посыл.

Последний разгон на дорожку перед тем, как я сверну на другой путь.

Иди. Беги. Не оглядывайся.

Твой выбор и твоя решимость верны.

Когда-нибудь — доберись до меня».

Спина Саку кричит это.

«Прими. Запомни. Чтобы больше не блуждать — прими это».

«Вырежи. Вбей. Этот миг».

Я прожигаю его в сердце.

И тут —

— Эй, Саку-у~, кабэдон — это то, что я вообще-то хочу, чтобы делали мне~.

Кабедон или кабе-дон - это когда мужчина силой прижимает девушку к стене, преграждая ей пути к отступлению, и при ударе ладони о стену получается звук «дон». Кабэдон стал популярен как «искусный способ признания»

＊

Откуда ни возьмись выныривает девушка — в платье, которое вот-вот съедет с плеч, спины, а там и до декольте недалеко — и разбрасывает вокруг себя ауру «топ-айдол, ослепительно сверкаю». Высовывает личико из-за плеча Саку.

Саку оборачивается и — редчайшее зрелище — зависает с абсолютно глупой физиономией. «Аж по-дурацки… реально ошалел».

— …Юко？ …Почему ты здесь…?

— Эээ～? Ну а как же! Было ясно, что Саку придёт проверить Кэнта-чи, он же волнуется～. А меня за бортом оставить — нечестно!

Юко машет персоналу и гостям: — «Извиняюсь～, шумим немножко～». Народ, уловив, что напряжение спало, возвращается к делам и беседам.

Саку и Рен-кун тоже как будто выдохнули. Саку почему-то дружески похлопывает Рена по плечу и отходит на шаг. Он делает вид, что спокоен, но я, три недели рядом с ним протусивший, вижу: «Саку явно паникует. РЕДКОСТЬ».

Сама Юко уже лезет ко мне с руками: — Кэнта-чи, и сегодня твой кудрявчик прелесть! — и взъерошивает мне волосы. Михимэ-чан с Хаято-куном, которым одного Саку было сверхлимита, окончательно зависают: к сверхяркому красавцу вдруг добавилась сверхяркая красавица, да ещё и со мной запросто общается.

— Итак! Все всё сказали? Тогда давайте на этом финалим и с завтрашнего дня снова весело вперёд, окей!! …Кэнта-чи, у тебя напоследок есть что добавить?

Юко, за секунду переломив атмосферу, смотрит на меня. Я невольно косясь на Саку.

Саку глубоко выдыхает — будто усмиряет себя — и говорит:

— Это ведь история восхождения нериадзю Кэнты, верно? А мы — красивые спасатели, что выходят, когда герою худо. Занавес закрывает реплика главного героя.

Я понял. Немного колеблюсь — и встаю, чтобы проститься с прежним собой.

Саку говорил:

«Кэнта потянулся к Луне. Высокой, далёкой, прекрасной — к своей мечте».

Я на миг закрываю глаза и накладываю на недосягаемый сейчас блеск ночного неба силуэт самой крутейшей для меня спины — спины Саку.

А потом — будто пересматривая всё прожитое и прощаясь.

Я распахиваю глаза, спокойно улыбаюсь бывшим товарищам и говорю:

— Я… попробую дотянуться до Луны. Назад больше не оглянусь.

＊

Итак, боковая арка про восхождение нериадзю завершена. Возвращаемся к главному — к моей, Читосэ Саку, риадзю-гаремной истории, однако…

— «Пачиму вы при… пришли… лжец вы…»

— Не обижай. Я ни разу не говорил, что не приду. Я говорил: всё выйдет — потому что рядом с тобой Читосэ Саку.

— «Ещё и така-ая схе-ема…»

Похоже, натянутую струну оборвало: Кэнта рыдает так, что хочется, честное слово, закопать эти слёзы в ближайшую грядку — удобрять почву.

— Хватит уже реветь. Настолько тебя добило, что тебя травили?

— «Я не от грусти плачу… Вчера я такое наговорил, а вы вдвоём всё равно пришли ко мне… Я рад так, что… не могу…»

— За вчера я уже извинился, да? Сказал «прости» — дай пять, и помирились.

— «Я не знаю ваших вот этих… риадзюшных штучек…»

Мы вышли из «Starbukcs» и, провожая Юко, двинулись по той же рисовой дороге, что и вчера.

Кэнта всхлипывает без передышки.

— Кэнта-чи, хорош уже, крипово, — давай-ка платочек.

Юко протягивает носовой, Кэнта принимается шмыгать и размазывать слёзы с соплями.

Сегодня на Юко — ещё смелее, чем в тот шопинг с Кэнтой: плечи совсем открыты, верх спины наполовину голый, едва намёк на ложбинку, длинный тонкий розовый трикотаж, чётко обрисовывающий линии тела. Плюс щедро показанные аппетитные бёдра. На Рена с компанией это подействовало более чем. Этот наряд назовём «Когарашимару» и отправим под печать — больше без выгула.

Глянув на Кэнту, который трубит в платок, Юко улыбается:

— А это можешь не возвращать.

— «Ага…»

По пути он осушает купленную ему воду, немного приходит в себя и бормочет:

— Эм… Это… правильно ли мы сделали?

— То, что мы с Юко сделали ради тебя, — за это отвечаю я. Но если на холодную — да, местами, возможно, мы перегнули.

— В ранобэ и аниме это точно бы считали токсичной «ответкой гопникам», мерзкий поворот. Не понимаю почему, но в их нарративе простить злодея — будто добродетель.

— Ты не «прикрывал спину», ты вышел в авангард и сровнял чужую армию. Моя спина вообще осталась открытой.

— …Тэхе.

Кладу ладонь за голову и по-детски высовываю язык.

— И всё же не считаю, что перебор. Я просто вернул троице всё, что они сегодня сделали с Кэнтой. А если приплюсовать прежнее — вышло лишь лёгкое внушение.

Говорю это без притворства.

— И даже если это «перебор» и им больно — какое мне дело? Если «спасти товарища и никого из бьющих не задеть» — это и есть справедливость, то пусть. Я готов всю жизнь быть «плохим».

Юко тычет меня в бок:

— Саку, ты сегодня непривычно горячий.

— Ничуть. Это была игра. Я всегда хладнокровен.

То, что Юко оказалась там, — было полной неожиданностью.

— Честно? Я раз десять готова была влезть. Верила в Саку, решила ждать, пока он двинется — но у меня реально кипело. Конечно, лучше, когда все дружат. Но когда выбирать между добрыми к тебе друзьями и чужими, которые к твоим добрым друзьям недобры, — я сперва разозлюсь за своих, а уж потом буду церемониться с незнакомцами.

— Саку, Юко…

— Если всё равно неприятный осадок, дам интерпретацию полегче. Этот сорт людей слишком бездумен к тому, что ранит других. Сильным они не перечит, камни кидают только там, где им не прилетит в ответ. Потому и забывают очевидное: брошенный камень могут поднять и запустить обратно.

Я легко пинаю носком дорожный камешек.

— Лучше вспомнить это сейчас, чем когда-нибудь вляпаться в чью-то настоящую ненависть. По ту сторону камня — всегда кто-то есть, и попадание больно. Это, конечно, задним числом придуманный довод, но и такая мягкая форма «добра» бывает.

— …Но ведь из-за меня вы снова навлекли на себя лишнюю злобу.

Глядя, как Кэнта опускает плечи, я невольно улыбаюсь.

＊

— Кэнте я этого ещё не говорил. «Если не можешь жить красиво — это почти не отличается от смерти». Это мой эстетический кодекс. И раз я ему следую, мне плевать, что безответственные люди будут звать меня нарциссом, ненавидеть или гнобить. Единственное, чего и правда стоит бояться, — однажды возненавидеть самого себя.

— Клинь! — где-то в глубине сердца звенит знакомый звук.

— Я хочу быть красивым. Как та луна, что я видел в тот день.

Как стеклянный шарик в бутылке рамунэ с неподдающейся крышкой, ушедший на дно.

Кэнта жадно впитывает мои слова.

Увидев его лицо, я криво, многозначительно улыбаюсь:

— Кстати, «красиво» можно заменить на «круто», «всеобщим любимчиком», «в лучах обожания» или «в окружении девчонок».

— Эй, я же уже растрогался — ты всё испортил.

＊

Мы всё ближе подходим к дому Юко.

Выход из весны уже рядом, а настоящий вход в лето ещё далеко, конец апреля. Это очень похоже на наши троих — странные, неестественные отношения.

Мы, второкурсники, прошли сезон встреч и начал — и очутились в каком-то удивительном месте.

Вдруг вспоминаю слова Иванами-сэнсэя:

«Кружные и побочные тропы — самое вкусное в жизни. Скучнее всего жить так, чтобы не любить “лишнее”».

И правда, такую «кружную тропу» было бы жалко проскочить, не заметив.

Стал ли я компасом, который нужен нынешнему Кэнте? Сумею ли, если он снова забредёт в густую темень, указывать путь хотя бы с уровня тусклой стрелки у него под рукой?

— С кружными тропами — хватит.

Я говорю это Кэнте.

— …А?

— Три недели. Дыры в твоей тонущей лодчонке залатаны, верно? Ты уже можешь один выйти в море. Настало оговорённое время финала.

— Да… понимаю. Я головой это знал, и ещё вчера, сказав всё то, уже приготовился… Но эти три недели так сияли, что до сих пор не верится, будто конец и правда пришёл. Простите.

— Обещание — есть обещание.

Юко смотрит на меня, будто хочет возразить, но я молча качаю головой.

Ноша на спине имеет ограничение по весу. Если усаживать туда каждого встречного, однажды самое ценное, кого посадил первым, может соскользнуть и упасть.

Занавес ночи опускается всегда незаметно.

Луна — всегда там, когда поднимаешь взгляд.

Хочешь или нет, люди, города, сезоны меняются.

Вот почему нам нужно идти дальше. Стоит хоть чуть остановиться — и тебя настигнет вор времени.

— С кружными тропами — хватит.

Я повторяю ещё раз.

— …Понял. Мы же с самого начала так и договорились.

Кэнта смотрит куда-то в даль неба, будто вспоминая:

— В тот день, когда Саку вышиб стекло в моём окне, мне показалось, что вместе с ним треснул и толстый панцирь, которым я незаметно обнёс своё сердце. Будто древний маленький клад, который я давным-давно запер и уже забыл форму, скатился прямо ко мне под ноги…

Кэнта прижимает руку к груди и улыбается: — Что я несу, да?

— Но… дальше я сам, один, буду писать свою историю. Саку, Юко, все — вы были рядом, ввязались за меня. Больше я не имею права на вашу опеку. И последнее прошу: если встретимся в школе — сделайте вид, что меня не знаете. Иначе полумёд быта меня опять обманет — начну надеяться, что мы ещё можем быть друзьями…

Наверняка стиснув зубы, Кэнта всё же добавляет:

— Но если я переборю эту слабость, вырасту сам и однажды смогу стоять рядом с Саку и Юко, расправив плечи… можно будет… ещё раз, ещё раз сказать? «Подружимся?»

В его глазах вновь блестят, едва вытертые, слёзы.

— Эти три недели — всё, за что меня ругал Саку, чему учил; каждое слово Юко и её улыбки… я не забуду до самой смерти. Не смогу забыть.

Кэнта глубоко вдохнул.

＊

— «Правда, пра-а-авда, огромное спасибооо!!»

Он кланяется низко, очень низко.

Вид — по-мужски сильный. Он стал шире плечами — взрослел.

Я запоминаю это и, легко повернувшись к Юко, бросаю:

— Ну что, сударыня, этот господин головой ударился? Несёт какие-то странности.

— Ой да ладно. Это ты двусмысленностями размахивал — вот он и понял не так.

— Эх, эти «ранобэ-мозги». Всё в крайности.

— Злой ты человек…

Пока мы с Юко разыгрываем мини-сценку, Кэнта, всё ещё шмыгая, смотрит на нас с лицом «?».

— Слушай, Кэнта-чи. Когда Саку сказал «заканчиваем», он имел в виду вот это кривое «учитель—ученик», «наставник—послушник», «бог—паствa», «дэмон-лорд—прислужник» — все эти «учу/учат», ненормальные роли!

— Э… э? э?

— С завтрашнего дня — нормальные, равные друзья. Мы столько времени провели вместе — и что, по таймеру «период истёк, теперь вы чужие»? Не бывает так! Правда ведь!?

— …М? М-м?

— Если для тебя это было «на таком уровне», я бы расстроилась. Я, между прочим, ради «того самого случая» влезла в непривычный прикид и была готова играть злодейку.

Нет-нет, «Когарашимару» сидел на тебе как небесное одеяние.

— …Н-но… можно разве?

— Что значит «можно»? Мы ж друзья. Друзья же? Друзья! Я ж не прошу вступать в Yuko Hiiragi Angels.

— «Команда Читосэ».

— Не прошу в Yuko Hiiragi Angels, но давай больше болтать в классе. Рассказывай про себя, Кэнта-чи. Периодически поедим вместе. Приберёшься — зови в гости. Поиграем. Только никаких похабных мыслей, ясно? ♪＊

— «Правда, пра-а-авда, огромное спасибооо!!»

Он кланяется низко, очень низко.

Вид — по-мужски сильный. Он стал шире плечами — взрослел.

Говорит это, подмигивая в откровенно «выжимательном» платье.

— Ты же сам сказал: вернёшь долги и даже что-то дашь взамен. Тогда и не разбегаемся.

Пора и мне вставить слово.

— Вообще-то ты ни разу не сказал «давай дружить». Хватит с кайфом идеализировать в голове, Вакитания Ку-Синэй.

— Саку… ты нарочно? Ты знал, что я пойму не так, и специально нагнал серьёзности?

— Ты всё ещё лёгкая добыча. Лавком без развязки я не признаю.

— Впервые с тех пор, как вступил в «культ Читосэ», мне реально хочется швырнуть в тебя камень!!

— Запомни, Кэнта: кидать камни в людей имеет право лишь тот, кто готов, что камнями швырнут и в него.

— Заткнись, бог ты эдакий!! Такой хороший момент — и ты его благополучно просрал!!

＊

Проводив Юко и простившись с Кэнтой, я сам собой дошёл до нашей привычной набережной.

Под журчание реки, чувствуя у носа терпкий запах молодой зелени и подставляя лицо лунному свету, я иду — кап-пон, кап-пон.

Из окон частных домиков выливается тёплый семейный свет, в воздухе — запах ужина.

Где-то — башаа! — плещется вода: то ли прелестная старшеклассница, то ли секси-молодая жена, а может, пузатый дядька или сморщенный дед наливают себе воду из бочки и бодро выливают на голову.

Иногда живёшь на «а вдруг»; иногда получаешь «ну конечно». А иногда не бывает ни ожидания, ни разочарования — время просто проходит мимо.

Но почему так? Стоит только захотеть её увидеть — и она неизменно здесь.

— …Асу-нэ.

— Удивила. Не думала, что сегодня встречу тебя.

— А я подумал, что, может быть, встречу. Слушай… перестань уже вот это своё обезличенное «ты». Если ты правда видишь меня иначе, мне не хочется, чтобы ты обращалась ко мне, как ко всем.

— Почему? Странно говоришь. Ты — это ты.

＊

Я, по порядку и как можно бережнее, рассказал о том, что случилось за эти четыре недели. Асу-нэ слушала, реагировала на каждую мелочь, на каждую неровность моей речи.

— Красивая история. Как мальчик, что привязывает к себе воздушные шарики, чтобы взлететь: чистая, щемящая, в ней есть мечта и желание.

От этих слов становится неловко; глядя на ночное небо, я спрашиваю Асу-нэ:

— А если бы на моём месте была ты — что бы ты делала?

— Кто знает. Я — это я, а не ты. Но, думаю, уже когда впервые услышала рассказ про Кэнту-куна, я бы устроила разговор втроём с Михимэ-чан и остальными. Нитка запуталась там — значит, и распутывать надо оттуда; тогда остальное тоже само по себе ослабнет.

— Вот тут мы с тобой и различаемся. Я думал, что если распутывать с самого кончика, где узел затянут сильнее всего, то в конце концов доберусь до корня.

Асу-нэ, взросло глянув, мягко улыбается:

— Только моим способом оно ведь потом снова где-нибудь запутается. Я не знаю, куда приводит уже «готовый» узел. А вот твой способ — идти от результата к началу — даёт Кэнте-куну шанс больше не путаться.

— Ты слишком скромничаешь. У меня просто не было другого способа. По природе я человек обходной, извилистый.

С ней разговаривая, почему-то чувствуешь себя маленьким ребёнком.

— Но вот такой «извилистый ты» — похоже, тебе самому и нравится, да?

— …Наверное.

Вдруг Асу-нэ протягивает руку, раздвигает мои чёлки и пристально смотрит в глаза. Сердце вздрагивает; изящные пальцы щекочут лоб.

— Немного… изменился. На твоей площадке теперь хотя бы бенгальские огни можно зажечь.

В её зрачках — глубина без дна.

— Я? Да ну. В очередной раз поиграл в не к месту героизм — и всё.

— Опять корчишься. Игрушечные герои со зрительного зала на сцену, чтобы лупить злодеев, не лезут.

Её задорный смешок не мешает голосу скользнуть в самую глубину:

— Ты очень сложный. Кажется, будто живёшь, думая только о себе, но на самом деле ты теплее всех к другим — и холоднее всех к себе.

Я отвожу взгляд и прикидываюсь насмешливым:

— Настоящая доброта — это когда по уши в грязи и насквозь мокрый — но делаешь так, чтобы дети улыбались.

Асу-нэ едва заметно качает головой:

— Как Хиираги-сан и Ямадзаки-кун идеализируют тебя, так и ты меня идеализируешь. Я обычная, Нисино Асуха — самая что ни на есть.

Где-то рядом чапонь — плеснула рыба.

— Я не умею тащить с собой столько людей, как ты. И делать так ловко, как ты, тоже не умею. Я просто несу тех, кого хочу нести, делаю то, что могу. Сегодня приду домой, съем мамин омурайс и почитаю Хайнлайна — «Дверь в лето» — и спать.

— Такой образ жизни люди назвали свободой.

В чём-то она похожа на Кура-сэна.

Кура-сэн говорил: верного компаса нигде нет — есть только разница между тем, веришь ли в свой или нет.

Но иногда встречаются люди, которые даже смотреть на компас не хотят — словно боятся, что, глядя на стрелку, перестанут замечать пейзаж вокруг.

Интересно, какими красками наполнен мир в глазах Асу-нэ.

— Кстати, какой омурайс ты любишь? Такой, где сверху кладут омлет и, разрезав по центру, выпускают наружу нежную, текучую начинку? Или с сыром внутри? А соус — демиглас? Томат? Белый? Я люблю старомодный: тонкая, чуть суховатая яичная «обёртка» и много кетчупа.

По крайней мере сейчас — жёлтый с красным. Добавь веточку петрушки — получишь светофор. Какая уж тут лирика.

— На «Золотую неделю» планы строишь?

— Вообще никакие. Я плохо дружу с дальними планами: если заранее решу «в этот день делаю вот это», обязательно случится что-то повеселее — и буду жалеть. А у тебя свиданочка намечается? Давай, расскажи старшей сестричке.

Асу-нэ, убирая за ухо прядь, которую шевелит ночной ветер, хитро улыбается и заглядывает мне в лицо.

— Как раз думал позвать на свидание одну старшую, которой восхищаюсь, — и только что с треском обломался. В следующий раз, пожалуй, когда Асу-нэ проснётся, буду у окна распевать гимн радиозарядки.

— Звучит как отличный день. Когда станет жарко — сиганём в речку плескаться. А потом, все мокрые, я переоденусь в твою пропотевшую, фу-у, вонючую форму для физры и пойду домой.

— Не вонючая она! Сейчас сам тебя туда столкну.

Она смеётся — будто вспоминая тот день.

— Вот такое мне бы и понравилось.

Я не успеваю спросить, что она имеет в виду, — Асу-нэ качает головой:

— Наверное, с тобой именно так и хорошо — встречаться неожиданно. Чтобы я оставалась «старшей, которой ты восхищаешься», а ты — «классным младшим».

— Если подойти ближе, это разрушит нашу роль?

— Возможно.

Будто гонишься за женщиной-миражом.

Пока она не рассеялась туманом у меня перед глазами, я пожелал спокойной ночи.

*

Вернувшись домой, я вышел на балкон, вспомнив ту ночь.

В сегодняшнем небе тоже висит идеально круглая, словно начерченная циркулем, луна. Похоже, с того дня, как Иванами-сэнсэй попросил меня присмотреть за Кэнтой, она успела разок обежать вокруг Земли.

Сакура давно облетела, зелень налилось, шаг у первокурсников стал чуть легче. Кэнта выбрался из тесной комнаты, а я сменил домашнее на футболку.

Тихо густеет ночь.

Где-то мальчик летит по небу, где-то девочка едет в карете.

Сытый баку, зажав зубами обрывок дурного сна, довольно фыркает.

Сегодня, кажется, приснится что-то хорошее.

Достаю телефон, на автомате заглядываю на школьный подпольный сайт — и натыкаюсь на редкую запись. Невольно улыбаюсь.

«Читосэ Саку из 5-й группы — БОГ!!»

Этот болван… я же сказал, что так писать запрещено.

Продолжение следует…

* * *

В телеграмме информация по выходу глав. Также если есть ошибки, пиши.

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6