Здесь — в этом месте — я, Нисино Асука, родилась и прожила до пятого класса начальной школы. Формально это город Фукуи, но самый-самый его край: сделаешь пару шагов — уже соседний Сакаи. В масштабах префектуры Фукуи это не совсем глушь, но вокруг — одни рисовые поля. Развлечений почти нет.

По выходным самым большим счастьем было выпросить новую книгу: в крошечной книжной внутри скромного по сравнению с «Элпой» торгового центра «Ами» или в маленькой лавке «Мияваки Сётэн» неподалёку.

В таком городе, в семье строгих учителей, я росла тихой, не особенно примечательной девочкой. Училась сносно, но спорт — совсем не моё, да и «душой класса» никогда не была. И не сказать, чтобы я была угрюмая до молчаливости: друзья у меня были — как у всех. Думаю, слово «обычная» подходит лучше всего.

Ровесников поблизости не водилось, да и далеко гулять было нельзя, так что после школы я сразу бежала домой и без устали ныряла в мир книг. Одноклассники, кажется, каждый день толпой бегали друг к другу — наверное, в этом смысле я и правда слегка выбивалась из общей компании.

«Но мне хватало, если рядом была история».

Персонажи там были удивительно прямые, горячие, добрые и ослепительно яркие — по одному лишь желанию свободно летали по миру. «Сколько раз я мечтала стать хотя бы чуточку похожей на них…»

И всё же, как ни завидовала им, где-то внутри я отделяла реальность от вымысла. В жизни есть мама с папой, которые говорят «это нельзя» и «то нельзя», — и по щелчку пальцев ничего не выйдет. Хочется на фестиваль? На ночёвку к подружке? В одиночку отправиться в незнакомые места? Без разрешения это не случится.

С детства мне вдалбливали: «Будешь слушаться родителей — вырастешь достойным человеком». И сейчас я не считаю, что это сплошь неверно. Но тем летом, в четвёртом классе начальной школы, я встретила одного мальчика. Младше меня, а какой прямой, горячий, добрый и ослепительный — мальчишку, стоявшего передо мной.

— Давно не виделись, Саку-нии.

— …Ты… это…

«Сказала. Наконец-то сказала». С прошлого сентября, с нашей встречи, я всё сдерживала эти слова.

Я внимательно посмотрела на лицо стоящего рядом человека. Всегда делает вид, что непоколебим, а сейчас — глаза по пять рублей и откровенно растерянный вид. «С одного этого слова он меня вспомнил?» Специально приехала сюда — будет немного, нет, очень обидно, если я даже в уголке его памяти не осталась.

— Что такое, Саку-нии?

Я заглянула ему в глаза и, поддразнивая, добавила ещё.

Он, кажется, лихорадочно пытается срастить осколки воспоминаний или разложить всё по полочкам — ни на шутку не до остроумия. И неудивительно. Для него я — «Асу-нэ», а никак не человек, который должен звать его «Саку-нии». Хотя на самом деле первой так его называла именно я.

— Э… подожди, — он коснулся лба. — Может, это звучит странно, но, Асу-нэ… мы с тобой в детстве встречались?

— Йес.

— Тогда у тебя волосы были длинные, почти до спины?

— Йес.

— И характер… ну, более робкий?

— Йес.

— Мы играли вместе на летних каникулах?

— Йееес, зэтс райт.

— Почему ты не сказала об этом раньше!

Я не выдержала и расхохоталась. Внешне и внутренне я теперь совсем не та, да и, если подумать, я ведь даже имени ему тогда не называла. В те времена Саку-нии звал меня просто «ты».

— Вспомнил? Тогда ты называл меня «Асу-нэ», а я — тебя «Саку-нии».

— Такое вообще бывает?

— Я же говорила: сказочная реальность тоже существует. Она правда совсем рядом.

Он взъерошил волосы. «Ладно, пусть будет просто Саку-кун», — решила я для себя.

Держа всё ещё растерянного Саку-куна за руку, я вывела его из маленького вокзала. Я глубоко вдохнула — и будто почувствовала, как знакомое дыхание залитых водой полей просачивается до самых кончиков нервов. Ветер доносил лёгкий запах палой травы и костров: горожанам он, наверное, кажется резким, а мне — успокаивающим, возвращающим в девичество.

— Я всё это время был уверен, что ты младше, — сказал идущий рядом Саку-кун.

— А я узнала, что старше, где-то ко второму лету. Кажется, когда спросила у тебя дату рождения. Было поздно что-то менять, и я оставила обращения как есть.

Обычно девочки в начальной школе ведут себя взрослее, и в чём-то это про меня тоже было верно. Но первое впечатление от нашей встречи — «надёжный старший брат» — оказалось сильнее. Да и я сама тогда была наивной и застенчивой — не удивительно, что ты ошибся.

— Как же тут всё знакомо… После выпуска из начальной я из-за бейсбола сюда больше ни разу не выбирался, — Саку-кун вертел головой по сторонам. — Помню, по ту сторону путей есть небольшой храм. Мы с тобой туда ходили, верно?

Конечно, помню. Это моё дорогое воспоминание.

— Значит, ты привела меня сюда, чтобы удивить? — прищурился он.

— Это была одна из целей. А ещё — проверить точку старта.

— Точку старта?

— Теперь можно, чтобы ты послушал мою историю?

Увидев, как Читосэ Саку кивнул, я медленно начала свой рассказ.

*

Летние каникулы в четвёртом классе начальной школы.

Я услышала, что к бабушке из соседства, которая жила одна, приехал в гости мальчик. Добрая бабушка иногда тайком угощала меня сладостями и уже просила: «Когда он приедет, подружись с ним, ладно?»

Я решила сдержать обещание, но сердце колотилось. Впервые оставалась наедине с мальчиком — и кто он такой, я не знала. Вежливость бабушки не гарантирует, что её внук такой же. К тому же он вроде бы из города — вдруг начнёт посмеиваться над нашей деревней.

Поэтому я нарядилась в самое «взрослое» и любимое платье и надела соломенную шляпку. «Как доспех и щит для моего сердца».

И встретила мальчика с удивительно красивым, почти девчачьим лицом. При этом кожа у него была крепко загорелая, а руки, выглядывавшие из майки без рукавов, — совсем не как у меня, жилистые и сильные. Улыбнётся — и блеснут ослепительно белые зубы.

— Ты отсюда? — спросил он, взглянув на меня.

— …У-угу. Рядом живу.

Его бесстрашная непринуждённость заставила меня невольно стушеваться. В школе активных, шумных мальчишек хватало, но они обычно были чересчур грубоваты — я таких не любила.

— Тогда покажешь окрестности?

Но этот говорил мягко, двигался спокойно — и это меня разоружало.

— Могу, но здесь ничего нет. Одни рисовые поля.

— Не бывает мест, где «ничего нет». Пошли!

Мальчик крепко сжал мою руку.

— Я — Читосэ Саку.

— Саку… нии.

Тёплая, надёжная ладонь сама вырвала у меня это обращение.

Мы пошли, всё так же держась за руки, и мне стало немного неловко. Вокруг — только старые домики, арыки, маленький храм и парк, да в сущности и всё: рисовые поля. «Наверняка он разочаруется», — подумала я и украдкой взглянула на него.

— Да тут же о-бо-жа-ть как интересно! Вон и водомерки, и головастики, и раки-струмковые — сколько душе угодно! Машин почти нет — можно идти сколько захочешь!

Его лицо буквально сияло.

Два дня, что мы провели вместе, он был гением радоваться любому пустяку. Ловил раков и цикад, мазал мёд на ствол большого дерева у храма, чтобы приманить жуков-носорогов, прыгал на качелях в парке так высоко, что дух захватывало. Я в основном хлопала в ладоши и визжала от восторга, но «ничего нет» вдруг засияло для меня, как шкатулка с драгоценностями.

Я привязалась к нему и с утра до вечера тянулась следом: «Саку-нии, Саку-нии…»

На третий день Саку-нии должен был уезжать. Мне было грустно и одиноко, и, кажется, с утра я ходила с надутыми щёками.

— Когда Саку-нии уедет, всё снова станет «как всегда».

— «Как всегда»?

— Ага. В школу — домой — бездумно шататься по округе.

Он будто уловил моё состояние, помолчал и сказал:

— А как далеко ты когда-нибудь заходила?

— Меня ругают, если ухожу далеко… В основном туда, куда водила сегодня тебя.

— Тогда давай в поход. Туда, где ты ещё не была.

— Но папа рассердится…

Он крепче сжал мою руку.

— Не папа. А ты как хочешь?

— …Хочу пойти.

— Вот это правильно.

Саку-нии сунул в рюкзак остатки бабушкиных онигири и флягу с чаем, взял меня за руку — и мы отправились. Ему тоже была незнакома эта дорога, но казалось, он ничего не боялся. Сначала у меня ёкало: «Мы же как будто нарушаем правила…» Но стоило взглянуть на его улыбку — и тревога испарялась.

Мы прошли мимо привычных мест и пошли вдоль реки — долго-долго, прямо-препрямо. Настоящая деревенская дорога, кругом вал и рисовые поля, вдалеке — низкие горы и редкие дома. Но всё это казалось мне новым и волнующим.

Саку-нии, как всегда, извлекал чудеса из самого однообразного пейзажа.

— Слушай, как думаешь, что это за маленькое строение?

— Наверное, контора тех, кто рекой заведует?

— Скучно! Видишь толстый шланг? Это дом каппы.

— Каппы?

— Они тут издавна живут. Но если их заметят в наше время — беда будет. Поэтому обычно они живут там, в домике, который для них приготовили важные люди из Фукуи, а когда нужно — незаметно выползают по этому «шлангу» в реку.

— Что за небылица!

Мы болтали и хохотали. Река кончилась — перед нами одинокая тропа меж полей. Мы то останавливались и заглядывали в придорожные арыки, то внезапно с визгом срывались на бег — и шли дальше, не преследуя никакой цели.

Не заметили, как стало вечереть.

— Ой-ой, пора бы уже обратно, — сказал Саку-нии и посмотрел на меня. — Встретила что-то новое? «Как всегда» исчезло?

Я несколько раз кивнула. Он улыбнулся во весь рот на фоне заката, и мне показалось, что передо мной — само воплощение свободы.

Для меня, всегда послушной родителям и жившей тихо в маленьком мире, это был первый настоящий поход. А для Саку-нии — место, куда он запросто «прыгает с разбега».

Мы повернули назад. Зелёные летние поля, ровные межевые тропы, провода, тянущиеся от опор, речная гладь — всё залилось алым. Вдали стрекотали хигураси, а лягушки, будто желая их перекричать, гремели хором. Мы на ходу доели онигири — с умэбоси, которые я не люблю, но сегодня их солоноватая кислинка показалась удивительно вкусной. На минутку остановились — я жадно сделала глотки ячменного чая.

Вскоре стемнело. В небе — полная луна и звёзды, как золотистые драже. Я ещё никогда не гуляла так поздно одна, но пока моя левая рука была в руке Саку-нии, мне совсем не было страшно.

И даже когда дома папа меня отругал — мне не было ни капли жаль. Слёзы полились потом, когда машина с Саку-нии уехала и скрылась из виду. «Скорей бы наступило следующее лето», — подумала я тогда ещё много, много раз.

*

Летние каникулы в пятом классе начальной школы.

Я надела ослепительно белое платье, которое выпросила у папы с мамой, и, волнуясь, ждала Саку-нии. Он начал заниматься бейсболом, подрос и стал заметно «по-мальчишески» выглядеть. Но внутри почти не изменился — мы, как и раньше, бродили повсюду и играли.

Однажды мы шли по мягкому откосу вдоль узкого оросительного канала. Я решила подкрасться и напугать идущего впереди Саку-нии, ускорила шаг — и в следующее мгновение нога соскользнула по грязи. Я потеряла равновесие и с громким всплеском рухнула в воду.

К счастью, ни ушибов, ни ссадин. Но белое платье, купленное специально, чтобы его показать, было испорчено. От грусти и стыда у меня обожгло глаза. «Нельзя плакать перед Саку-нии. Это же каникулы, это наше счастливое время». Я стиснула зубы, наморщила лоб — а слёзы всё равно, как из сломанного крана, катились одна за другой. «Не хочу, не хочу, не хочу. Не хочу показывать Саку-нии такое мятое лицо. Остановись, остановись, остановись!»

В этот миг — ещё более громкий всплеск: Саку-нии сиганул в канал.

— Чего это ты одна такое весёлое начала? Возьми и меня!

Он ухмыльнулся и принялся брызгать в меня водой. Чуть пахнущая речная вода шлёпнулась мне на лицо и смыла слёзы. «Э… остановились?» Меня разобрал смех; я напрочь забыла, что плакала секундой раньше, и бросилась вдогонку за Саку-нии.

— Это жестоко! Это же моё любимое платье!

— Так нечего в таком ходить. В следующем году подготовь шорты, футболку и шлёпанцы.

— Да как ты можешь! Невероятный! Дурак!

Мы извозились в грязи с головы до ног, и платье перестало иметь значение. Мы плескались и хохотали — без конца.

＊

Летние каникулы в шестом классе начальной школы.

Саку-нии из-за тренировок по бейсболу мог остаться лишь на одну ночь. Но как раз сегодня вечером в маленьком соседнем храме — летний фестиваль. «Если пойдём вдвоём, получится особое воспоминание», — думала я и с вечера упрашивала папу с мамой. Однако оба твердили: детям одним туда нельзя. Сколько ни повторяй, что одноклассники ходят компаниями, — «у других свои порядки, у нас свои».

Разрешили только вместе с родителями, но ведь это не то, «хочется вдвоём».

В шортах, футболке и шлёпках, уплетая арбуз, я рассказала об этом Саку-нии.

— Ну да, наш учитель в школе говорил то же самое. Твои родители ведь тоже учителя, — протянул он.

— Саку-нии, ты разве не хочешь пойти вместе?

— Ещё как хочу. Хочешь, вечером зайду за тобой? Объясню, что мы не будем делать ничего опасного.

— Думаю, всё равно не разрешат. Я ещё раз попробую поговорить, но…

Саку-нии, глядя на моё уныние, задумался — и вдруг, словно озарённый, сказал:

— Тогда так! Ты идёшь домой и ещё раз уговариваешь папу. А я к вечеру приду. Если разрешат — отлично.

— А если нет?

— Договоримся. Если ты сдашься — я уйду. Но если всё равно захочешь пойти, тайный знак — тронь левое ухо.

— И тогда?

— Тогда я тебя похищу.

«Тук» — подпрыгнуло сердце.

Сколько ни просила ещё раз, ответ папы не изменился. Когда пришёл Саку-нии, говорил он мягко, но ясно: двоих детей на фестиваль не отпустит. Поэтому я сказала:

— Прости, Саку-нии, — и, отводя волосы, коснулась левого уха.

— Понятно… Ну, значит, до следующего года. Завтра с утра уезжаю, — он, ужасно огорчённый, помахал рукой и ушёл.

«Подожди, а как же уговор? Не заметил? Я же тронула левое ухо. Ты обещал меня украсть… лгун!» От злости, печали и одиночества я заперлась на втором этаже и уткнулась лицом в подушку. Слёзы не удержать — расползаются мокрым пятном. «Сегодня был единственный шанс! Надо было соглашаться идти даже с родителями!»

Пальцы обмякли. «Раз уж безнадёжно, не стоило и начинать…» Незаметно я задремала — и проснулась от странного звука.

— Кон-кон. Кон-кон.

Полусонная, огляделась — и похолодела: Саку-нии махал мне из-за окна.

— Э? Э? Почему второй этаж?!

Я распахнула окно; он приложил палец к губам — «тише» — и хмыкнул:

— Чего это ты спишь? На фестиваль идём?

Я высунулась и заглянула вниз — к окну прислонена что-то вроде лестницы.

— Стырил у бабушки, — ухмыльнулся Саку-нии.

От радости и облегчения у меня опять навернулись слёзы.

— Ну что ты, плакса. В прошлом году, когда в канаву шлёпнулась, таким же лицом была, — он чуть грубовато смахнул слезу пальцем с моей щеки.

— А… ботинки…

Наша лестница скрипит на спуске — если пойду за обувью, папа услышит.

— И это стащил, — Саку-нии победно вытащил из кармана шорт шлёпанцы. У нас двери на ключ почти не запирают — при желании можно. Но то, что он сделал это рискуя, чтобы меня порадовать, — согрело до слёз. «Совсем как принц из сказки».

Спускаться по лестнице было страшновато, но я поверила словам Саку-нии:

— Всё нормально. Я спущусь первым и крепко подержу.

На всякий случай я оставила на столе записку в тетради по математике: «Простите. Пошла с Саку-нии на фестиваль. Вернусь не поздно».

Когда мы осторожно спустились, Саку-нии усмехнулся:

— Хорошо, что в шортах. А то трусики было бы видно.

— Вот ты… мерзавец!

Мы направились к храму по ту сторону путей — бегом не больше пяти минут. По дороге я спохватилась, что без денег, но бабушка дала тысячу йен: «Купите себе вкусненького на двоих».

Праздник был совсем маленький, с немногочисленными лавками. Но от щекочущего нерва «мы тайком от родителей» и от того, что мы впервые пришли вдвоём, нас весь вечер распирало от счастья: мы едва ли не вприпрыжку носились по задворкам храма.

И всё же сильнее всего сердце колотилось из-за Саку-нии, который сдержал обещание и «похитил» меня.

Мы напополам съели якисобу и такояки, а напоследок выпили рамунэ. Саку-нии вдруг пробормотал:

— Шарик в бутылке рамунэ как-то жалко. Один-одинёшенек.

— Странно. А мне кажется, он покачивается и улыбается. Красивый, как луна, всеми любимый — совсем как ты.

— Луна… вот оно как, — сказал он и мягко похлопал меня по голове. Я украдкой взглянула на профиль — Саку-нии не отрываясь смотрел на настоящую луну в ночном небе. Серьёзнее, чем обычно, и как-будто чуточку печальнее.

Я вздрогнула от этого взрослого выражения — стало щемяще и грустно, в груди сдавило. Вместо того чтобы крикнуть «не уходи далеко», я сказала:

— Если когда-нибудь ты останешься один и тебе будет грустно, я стану твоей женой.

— Когда перестанешь быть плаксой.

Саку-нии тихо улыбнулся, и я внезапно подумала: «Хочу быть, как он». Не только потому, что он красивый, ловкий и, по правде, ещё и умный. У Саку-нии внутри есть крепкая, добрая ось — поэтому он всегда смотрит прямо вперёд. Эта сердцевина горяча: он, хоть и получит выговор от папы, покажет мне незнакомые виды, вымоет слёзы грязевыми брызгами, подарит вот такие важные воспоминания — и всегда решит сердцем. Поэтому он ослепителен.

«Смогу ли я? Хочу». Чтобы рядом с этим человеком — героем из книг, луной на ночном небе — стоять наравне и держать голову высоко.

＊

«— Вот и всё: далёкая летняя первая любовь, продлившаяся всего семь дней».

Я, шагая по дороге наших общих воспоминаний, наконец рассказала то, что столько лет прятала в глубине сердца. Когда облекаешь это в слова, всё кажется обычной девчачьей ошибкой — немного стыдно. …Хотя нет: мальчишек, которые лезут на второй этаж «похищать» тебя, не так уж много. Потом нас с Саку-куном от души отчитал мой отец, когда нашёл.

Сначала Саку-кун, шедший рядом, выглядел смущённым, а потом сузил глаза и слушал, будто глядя куда-то далеко. Он молчал, и я, неловко усмехнувшись, заговорила:

— С того лета мы больше не встречались, потому что я переехала. Адреса твоего, понятно, не знала, а спросить у бабушки… смелости не хватило.

Из-за этого мой отчаянный жест — под конец лета коротко обрезать волосы, решив, что Саку-нии нравятся более бойкие девочки, — вышел впустую.

Он вдруг усмехнулся, будто что-то вспомнил.

— А я-то от бабушки слышал: мол, понравился тебе кто-то очень классный — и спортивный, и умный.

— Так это же ты. Мне было неловко, что бабушка поймёт, о ком речь, вот я и говорила в обход.

— Так мы с Асу-нэ, значит, взаимно?

— Врёшь!

Я выпалила это на автомате.

— Тогда я ведь просто плелась у тебя за спиной — пугливая девочка и всё.

— Наверное, так и было. Потому, когда мы встретились в старшей школе, я и не узнал тебя. Но… — Саку-кун почесал щёку. — Асу-нэ ведь тогда всё время говорила: «Ты такой свободный, завидую». Эти слова меня здорово поддерживали. Понимаешь… по времени это наложилось на многое. Оказалось, что есть кто-то, кто видит меня не по «внешней обложке».

Это поразило меня ещё той ночью в Токио. Мальчишка, что казался воплощением свободы, на самом деле тащил на себе немало. И одновременно всё стало на свои места — в том числе почему ты после встречи в школе был именно таким.

— Асу-нэ, — сказал он. — С какого момента ты всё поняла?

— С нашего сентябрьского дня у набережной. С первой секунды.

Саку-кун распахнул глаза и шумно выдохнул.

— Разочаровалась?

Я поняла, что он имеет в виду.

— По порядку. Конечно, я не хранила верность одной-единственной мечте все эти годы. И не знала, что ты учишься со мной в одной школе, да ещё и младше курсом.

— Логично.

— Но желание жить «как тот мальчик» — вот оно осталось в самом центре. Если вдруг когда-нибудь мы встретимся, я хочу быть той, кто достоин стоять рядом с Саку-нии.

Я откашлялась.

— У реки я сразу узнала тебя. Стал куда красивее, чем в памяти, но это точно ты. Думала: когда признаться? Может, сам догадаешься? Если честно — страшно волновалась.

Саку-кун смущённо хмыкнул.

— А ты оказался куда сложнее того мальчика из воспоминаний. «Зачем ты так поступила?» — говоришь. Да я просто сделала то же, что Саку-нии сделал тогда для меня.

Это — мой первообраз: грязное платье и взрывная улыбка.

— Я решила: может быть, сейчас ты — как я тогда, заперт где-то. Значит, надо показать тебе твоего настоящего себя.

Своим чувствам — очередь потом. Ради мальчика, который подарил мне мой идеал. Я решила оставаться той самой «крутой старшей». Решила быть «ты и Асу-нэ».

И когда Саку-нии «вернётся», я скажу: «— Та Асу-нэ, которой ты восхищался, — это Саку-нии, которым восхищалась я».

— Но знаешь, — продолжила я вслух, — со временем я поняла: ты и есть ты. Удивительно прямой, горячий, добрый и ослепительный. Свободный, летающий по миру по собственной воле — тот же мой герой, что и тогда.

Раз убедилась в этом, смогла рассказать всё до конца.

Саку-кун смотрел на меня мягко.

— Спасибо, Асу-нэ.

Я покачала головой. Было ещё кое-что важное.

— Так что… та «женщина-мечта», которую ты видел, была на самом деле фантомом. Я просто хотела стать как Саку-нии: жить свободно, по своей воле, быть сильной. Но я — обычная, серьёзная девчонка, которая даже родителям перечить не умеет. Ты через меня гнался лишь за когда-то увиденным собой.

Эта мысль всегда тянула вниз: «Ты видишь ненастоящую меня. Настоящий — классный — это ты».

И точно: когда подошло время выбирать дальнейший путь, я тут же дала трещину. Как ни копируй Саку-нии — стоило родителям возразить, и моя «воля» начинала сдавать. И в итоге ты снова меня спас.

— Так что это — сверка с отправной точкой. О чём я мечтала тогда. Какой взрослой хотела стать. Чтобы стоять рядом и держать голову высоко. Чтобы твой фантом не остался фантомом.

Саку-кун глубоко вздохнул.

— Асу-нэ, — тихо произнёс он.

«Разочаровался? Увидел, какая я есть? Поздно спохватилась?» — промелькнуло. Но как бы он ни принял мои слова — сейчас так и должно быть. Отсюда мы снова пойдём. И я догоню твою далёкую-далёкую спину. Как делала это, будучи Асу-нэ: даже если трудно, даже если хочется сдаться, даже если почти проигрываю — стиснув зубы, шаг за шагом.

Саку-кун помолчал, будто подбирая слова, и вдруг сказал:

— Ты, гляжу, романтик? Прям девочка из сёдзё? Из тех, у кого глазки сияют?

…А?

— Ох, чёрт. «Самый свободный и самый несвободный» — вот о чём ты. Слушай, это тебе не сёдзё-манга. Нельзя стать таким только потому, что одна школьница поиграла семь дней летом и ты ею восхитилась.

Он взъерошил мне волосы и нарочито вздохнул.

— Это мог стать толчком. Не больше. А нынешняя Асу-нэ есть потому, что шла прямо к своему идеалу.

— Но… я ведь всего лишь хотела быть похожей на тебя.

— Все с этого начинают. «Хочу быть как герой из книги», «как звезда с экрана», «делать книги». Но сколько людей удерживают это желание и действительно доводят до реальности?

Саку-кун положил ладони мне на плечи.

— В ту ночь в Токио ты сказала: «Ты ничего не позволил превратить в красивую историю».

Его пальцы сильнее сжали плечи.

— Значит, и своё «сейчас» тебе не обязательно приписывать «истории». Встретились мы или нет — Асу-нэ всё равно была бы Асу-нэ.

Его взгляд был бесконечно тёплым.

— Ты умеешь, перемазавшись в грязи, заставить ребёнка улыбаться. Не пляшешь под чужие взгляды. У тебя есть своё мнение. Ты бережёшь слова. Ты обходно, но всегда точно советуешь. Ты спасла меня прежнего. Приняла меня нынешнего. Ты внешне немного похожа на андроида, но на самом деле довольно девчонка. Немного «понькоцу». Родинка под глазом — чертовски притягательная. Родинка на груди — ещё притягательнее. И да, в последнее время я смотрю на тебя чуть более… взрослым взглядом. И это не всё, но —

Он, как тот давний Саку-нии, расплылся в широкой улыбке.

— Такой вот ты сейчас — как ветер, что дует в завтрашний день. И я снова ею увлёкся. Снова ею восхитился. Всё просто.

«Тук» — отозвалось под левой грудью. Ну что за человек ты, Саку-нии. Вот так легко берёшь — и уводишь меня туда, где я ещё не была.

Я сжала подол юбки, посмотрела прямо, глубоко вдохнула и выдохнула — и улыбнулась по-нисиноасукински.

— Так вот оно что: оказывается, ты куда сильнее в меня влюблён, чем я думала.

— Не знала?

Он улыбнулся, понимая, к чему я веду.

— Я люблю тебя уже очень-очень давно.

— Хе-хе, — я почесала щёку. — Завтрашняя встреча «учитель—родители—ученик». Пойду и посмотрю в лицо своему будущему — такая, какая я есть.

Моя маленькая, бережно хранимая первая любовь — на этом всё. И прошлое, где я только гналась за мечтой, — тоже.

— Эй, Асу-нэ.

— М-м?

— Поехали как-нибудь вместе к бабушке?

— Звучит как по-настоящему чудесный день.

Ну что ж. Дальше — без всяких «как будто»: начинается история Нисино Асуки.

＊

Так прошёл следующий день, после уроков.

Едва закончился классный час, Саку-кун заглянул в мой кабинет.

— Это… вроде талисмана для тебя.

Он сунул что-то в карман моей сумки. Я заглянула сверху и невольно спросила:

— Почему смартфон?

— Ну… это единственное, что я всегда таскаю с собой, — он почесал голову, смущаясь, и мне вдруг стало легче на душе.

— Спасибо. С ним спокойнее.

— Давай, держись. Твой папа крепкий орешек.

— Это лучше всех знаю именно я.

В пустом классе, который нам определил Кура-сэн, стояли лицом к лицу два стола и по два стула. Папа пришёл раньше и сел рядом с Кура-сэн. Он тоже, видимо, понимал: это не буквально «встреча трёх сторон», а разговор отца с дочерью при свидетеле.

Мне жаль тревожить Кура-сэн, но я хотела говорить как полагается старшекласснице, которая всерьёз думает о будущем: публично, при третьем лице.

— Итак… — начал в своей обычной неторопливо-ироничной манере Кура-сэн. — Короче, Нисино, чего ты хочешь?

Я закрыла глаза, потом собралась и посмотрела на отца:

— Я хочу уехать в Токио. Чтобы стать редактором художественной литературы.

Я назвала университет, где мы недавно побывали вместе с Саку-куном.

Этого я добивалась много раз. И ни разу — не получила согласия.

Кура-сэн пролистал бумаги:

— По сухим оценкам проблем нет.

Папа медленно покачал головой:

— Повторюсь: отпускать девочку в такой опасный город, как Токио, нельзя. Тем более ты — «домашняя», наивная.

Спорить «кто меня такой вырастил» бессмысленно. По факту я и правда «домашняя». И именно благодаря этой опеке меня миновали большие беды.

— Ты всё про «опасно», но ты сам в Токио не жил. Решать по пересудам — нечестно.

— То, что провинциалы хором твердят «Токио страшный», значит лишь одно: слишком многие обожглись. Возьми последние годы: в префектуре Фукуи тяжкие преступления вроде убийств, разбоев, поджогов, изнасилований — в год укладываются «на пальцах». В Токио — кое-где переваливают за сотни. Сравнивать безопасность бессмысленно.

Он ударил в больное. Я вспомнила Кабуки-тё. «А если бы тогда рядом не было Саку-куна…» Но я сказала:

— Эта логика нечестная.

— В Фукуи опасностей меньше — это правда. Я это прочувствовала даже за одну ночь. Но многого можно избежать: не соваться в рискованные места, не связываться со странными людьми, уметь себя беречь. Вы с мамой такой меня и растили.

С детства папина «правота» была для меня законом. Потому я слушалась — и не перечила. Именно потому я уверена: одна в Токио я не «съеду с рельс» и справлюсь. Но это лишь одна сторона «правильности», а не единственный ответ. Как и то, что грязное платье может стать дорогим воспоминанием.

— В мире есть зло, от которого не защитишься.

— Это верно и для Фукуи. Нет нигде гарантии, что меня не окажется в той самой «десятке». Если в Токио больше преступников просто потому, что там больше людей, то у Фукуи меньше «целей» — вот и всё.

Папа сменил тему:

— А если на твою «токийскую мечту» мы денег не дадим? Платный вуз, съём жилья — это немалые траты.

— Конечно, ваша поддержка была бы счастьем. Но мой вуз известен стипендиальными программами. Есть и безвозвратные гранты. С моими оценками хотя бы один вариант обязательно пройдёт.

Я кинула взгляд на Кура-сэн:

— Верно. С первого курса ты почти всегда в топ-10, в выпускном — стабильно в пятёрке. И по поведению у меня к тебе ноль претензий — готов отпустить с чистой совестью.

Я снова повернулась к отцу:

— Я смотрела и подработки. Например, колл-центр в центре города: три смены в неделю параллельно учёбе — и выходит почти пятнадцать ман в месяц. В связке со стипендией прожить можно.

Я — не Саку-кун. Я не умею «брать на эмоциях». Поэтому я пришла с тем, что у меня есть: с подготовкой.

— Хм, — папа поднёс руку к подбородку. — Формально логика есть. Следующий вопрос. Сам по себе выбор «редактор» оставим в стороне. Зачем для этого именно Токио?

— Две практических причины. По статистике выпускников мой вуз силён в медиа. Наличие своих людей в целевых компаниях — это плюс. Плюс сильные литературные кружки. И если я хочу в издательство, всё равно работать придётся в Токио — так лучше заранее привыкать к среде.

Я перевела дух — и добавила:

— И одна причина неосязаемая. Есть вещи, которые отсюда не видны. Страх Токио — и тепло, которое прячется за ним. Воздух, от которого морщишься, — и переулок, где вдруг пахнет Фукуи. Я хочу видеть то, чего не видела, прикасаться к тому, к чему не прикасалась.

Папа коротко выдохнул:

— Понимаю, ты думала. Тогда к корню: почему редактор? Если хочешь «нести истории и слова», есть учитель-словесник, есть библиотекарь.

Раньше я здесь запиналась. Теперь — нет. Саку-кун помог мне докопаться до ответа.

— Обе профессии прекрасны. Но я поняла: хочу помогать тем историям, которые ещё не стали историями, и словам, которые пока не могут стать словами.

— Звучит расплывчато.

— Книги и слова, что со мной случались, — это то, что кто-то откапывал из себя, стремясь к единственному «своему». Значит, возможно, в мире есть истории и слова, которые могу отыскать только я, и если я не найду — они исчезнут.

Я вспомнила Токио. Как я ощутила драгоценным прошлое Саку-куна, которое он сам называл «ерундой». Как он принял моё «сейчас», которое я уже списала в фантом. Как бывает и такая «история» — «не превращать в историю».

Ответ отца был холоден:

— Банальная мотивация. Собери сотню претендентов в редакторы и писатели — девяносто пять расскажут то же самое. А конкурировать тебе придётся с оставшимися пятью, у кого «книга спасла жизнь» или «встреча с редактором перевернула судьбу».

Он поправил очки:

— Мы уже говорили, насколько трудно: устроиться в крупное издательство, попасть в отдел прозы, сделать хит.

— …Да.

— Мечтать может каждый. У меня счёта не хватит на всех, кто хотел «стать певцом, актёром, писателем» — и пошёл в обычный вуз, стал обычным взрослым. И это ещё лучший исход.

Глаза у него сузились; пальцем он щёлкнул по столу:

— Худше — когда «наполовину всерьёз». Мечту реализуют единицы — с талантом и удачей. Остальные убеждают себя, что «у них это есть», отворачиваются от реальности, вцепляются до последнего, а потом вдруг оглядываются — и видят, что «обычные» одноклассники, которых они презирали, устроились, продвинулись, поженились и живут в тепле. И тогда…

Стол снова тихо щёлкнул. Он посмотрел в мутное окно: с утра льющий дождь изрывал поле лужами — как ловушками.

— И тогда они чувствуют, будто мир оставил их одних. И… Я не верю, что Асука Нисино — девочка, с детства послушная и «примерная», — относится к той самой «особенной горстке». Хватит — посмотри на реальность.

—…—

Слишком убедительно. Потому что ещё вчера я сама ставила себе почти такой же диагноз: «обычная девочка», влюбившаяся в «особенного мальчика», и перепутавшая «становиться» с «играть в похожесть».

— И всё равно! — я повысила голос.

Папа с интересом посмотрел на меня.

Мальчик, которым я восхищалась, сказал, что восхищается нынешней мной. Его самого много раз ломало — но он, называя себя «маленьким» и «некрасивым», всё равно тянется к идеалу.

— Если не биться — не сдвинусь. Я не хочу заранее ставить себе потолок. Даже если где-то есть стена, именем «предел», я не поверю, пока не увижу её своими глазами. Пока своими руками не постучу — снова и снова — и не попробую её разбить.

Я сжала край юбки:

— Это — история Нисино Асуки!

— Тогда порвём семейные узы? — спокойно спросил он.

— …Что?

— Не расслышала? Если ты настолько уверена — как отец, я помогу деньгами. Но домой не возвращайся.

— Н-но… как же…

— В этом нет ничего нелепого. Я показал тебе путь к «обычному счастью» и предупредил, что на твоём пути ждёт несчастье. Если ты всё равно выбираешь второе — я не хочу наблюдать, как рушится жизнь дочери.

Хладнокровно. Тем же ровным тоном. Я умоляюще посмотрела на Иванами-сэнсэя — он лишь недовольно подпёр щёку кулаком.

«Гнаться за мечтой — или отказаться от семьи». Такое не выбирают. Нет, выбирают — семью. Потому что папа с мамой растили меня с любовью. Мы спорим — но я не ненавижу их.

Это нечестно. Но если даже такой холодный папа прибегает к этому, значит для взрослого это выглядит настолько безрассудно.

Пальцы обмякли. Это чувство — когда сдаёшься. Как в тот далёкий летний день, когда я поняла: на фестиваль мы уже не попадём.

«— А точно?»

Я снова вцепилась в подол. «Думай, Нисино Асука. Может, есть другой способ? Как лестница к окну — обойти лоб в лоб? Если сдаться — всё останется по-прежнему».

— Решай быстрее. Время не ждёт, — сказал папа.

Если упущу сегодня — второго шанса не дадут. Мне нужна ещё секунда. Кажется, я вот-вот увижу ответ.

— Иванами-сэнсэй. Возражений нет — прошу зафиксировать: «без изменения» по заявке на дальнейший путь, — сказал он.

«Погоди. Ещё чуть-чуть». Я крепко зажмурилась. «Я не хочу ставить точку».

И тут…

— Подождите секундочку-ю-ю-ю!

Дверь распахнулась с грохотом, как гром.

Ах… я не хотела на тебя рассчитывать. Но, конечно, ты пришёл.

«Прости, что заставила волноваться».

— …Саку-нии.

＊

Увидев его, тяжело дышащего, со смартфоном в руке, я всё поняла.

Скорее всего, тот телефон, что он сунул в карман моей сумки, был у кого-то одолжен, оставлен на линии — и он слушал разговор.

«Немного нечестно. Во многих смыслах».

Но вот эта безрассудная стремительность — очень по-сакушная.

Папа с показным вздохом поднял бровь, а Кура-сэн зыркнул на него исподлобья.

— Пора бы сбавить обороты, Читосэ. Я же сказал: в каком качестве ты вообще собираешься влезать в этот разговор?

— Ха!

Он рассмеялся — легко, как будто скинул груз.

— В качестве младшего, который восхищается этим человеком, конечно же!

Уголки рта у Кура-сэн едва заметно поползли вверх.

— Вот как. Тогда ладно.

Папа поморщился:

— Что у тебя там с учениками, а? …Ладно, садись, Читосэ-кун. Всё равно, если велю выйти, не послушаешься.

— Спасибо.

Он сел рядом со мной.

«Но, по правде, это не та вещь, которую Саку-кун может решить».

«Если уж собственная дочь не убеждает, то уж точно не посторонний».

«Или… у него есть план?»

Саку-кун положил обе ладони на стол, глубоко вдохнул:

— Прошу! Позвольте Нисино Асуке, Асу-нэ, уехать в Токио.

Он наклонился так низко, что лбом упёрся в стол — и просто, искренне склонил голову.

И папа, готовившийся парировать, и я — мы оба на миг растерялись.

Один лишь Кура-сэн еле сдерживал смех.

— Подробности опущу, но я слушал ваш разговор по телефону. Простите. Последняя аргументация, может, и хитрая, но в целом вы, Нисино-сан, правы.

— Тогда зачем ты выскочил? — холодно спросил папа.

— Я же сказал. Это не логика — просто просьба. Моя эгоистичная просьба.

Я перекатала слово «эгоистичная» на языке.

«Что-то… сейчас щёлкнет».

Саку-кун продолжил:

— Я понимаю, что не имею ни статуса, ни права такое говорить. Но я хочу, чтобы Асу-нэ гналась за своей мечтой.

Он не поднимал головы.

— Обязательно нужна «великая» причина? Разве нельзя — просто потому что любишь? Разве нельзя мечтать, если нет справки, что мечта сбудется?

Это была чистая детскость.

Игнорировать доводы папы и говорить одними чувствами.

И поза, и слова — всё это не походило на обычного Саку-куна.

Мы как-то уже спорили:

«Если бездомная кошка ластится к бабуле за едой — не стыдно ли это? Это уже почти домашняя».

«Нет. Она делает это, чтобы остаться дворовой кошкой».

«Вот, видишь, ты всегда об этом вспоминаешь».

— Мы ещё в пути, — сказал он. — Мы только взрослеем и будем учиться отказываться, мириться, отпускать. И, наверное, вход в это — положить мечту. Она самая тяжёлая, её легче всего бросить: не будет больно, не придётся сражаться.

Никто, кроме Саку-куна, не произносил ни слова.

— Но конец мечте должен назначать ты сам! Иначе, когда видишь того, кто живёт жарко, кто бежит из последних сил, кто стискивает зубы и тянет дальше, — тебя накрывает чувство, будто мир оставил именно тебя. — Как меня!

Он резко поднял лицо.

— Сейчас я хочу нащупывать своё будущее. Для взрослых это, может, уже прошлое; для нас — настоящее и будущее. Я хочу верить: если гнаться по-настоящему, однажды дотянешься и до луны.

Его слова, его жар, его сила вливались в меня.

«Ах, как же далека твоя спина».

Спасибо, Саку-нии.

Теперь я знаю, что делать.

Папа всё тем же ровным тоном сказал:

— Закончил? Тогда задам один и тот же вопрос. Читосэ-кун, если Асука потерпит крах, ты возьмёшь ответственность? Сможешь её содержать?

Саку-кун стиснул зубы:

— А-а. Если вы настолько не верите собственной дочери, тогда я…

— Не смей!

Я громко хлопнула по столу и перерезала это на полуслове.

— С таким «предложением» — ни за что. Если уж делать… через десять лет, по-взрослому. Ладно?

Я многозначительно улыбнулась ему — и он, как полный простак, остолбенел.

Он был таким милым, что хотелось бы поддразнить ещё… посмотреть ещё. Но я повернулась к папе и упрямо встретила его взгляд.

— Я решила. Я стану редактором.

На самом деле — этого ведь было достаточно.

— Я понимаю твои слова. Но мне всё равно. Я хочу — значит, буду стремиться. Я стану — потому что мне это нужно. Буду бежать прямо, горячо, глядя только на мечту. А если дорогу перегородит стена — вышибу её ногой.

Как один знакомый человек.

Я решила жить вот так.

«Важное всегда решается собственным сердцем».

— Пусть это и по-детски, но есть одна вещь, которую никто не опровергнет. Талант, удача, труд — да, но общее у тех, кто добился мечты, одно: они не перестали её преследовать.

Как маленькая девичья мечта в груди сформировала моё «сейчас».

Я вдохнула, выдохнула.

— Ничего сложного. Буду делать, пока не стану. Это и есть мой билет. Потому что, как есть те, кто мечту потерял, так есть и те, кто её осуществил — и это тоже реальность.

— Асука… — прошептал папа.

— Да. Я — Асука. Имя, которое вы с мамой мне подарили. И я стану ветром, который дует в завтрашний день — достойной этого имени.

Я улыбнулась — со всей благодарностью «за всё прежде» и «за всё впереди».

— И если всё равно скажете «нет»…

Я задрала нос:

— …тогда я больше никогда с вами не заговорю. Пока не признаете.

…

Повисла пауза — и первым расхохотался… папа.

— Бвахахаха!

Словно подхваченные, засмеялись и Саку-кун, и Кура-сэн; я смутилась.

— Асу-нэ, да ты ребёнок!

— Нет-нет, это было здорово. Ты меня сделала, Нисси!

Папа, всё ещё сдерживая смех, заговорил:

— Хе… не думал, что фраза от собственной дочери так ударит.

— Да вы все ужасные!

Наконец смех схлынул, и папа глубоко выдохнул.

＊

— Моё поражение, Нисино Асука.

В его голосе — бездонная, тихая доброта.

— Я нарочно держал жёсткую линию, думая: «если сдашься — значит, так тому и быть».

Он снял очки, большим и указательным пальцами тщательно размял переносицу.

— Как учитель я видел легионы ребят, говорящих о мечте. Больше девяноста пяти процентов — провал. И успех — фактически меньше пяти. Среди первых есть те, кому я, по сути безответственно, подставил плечо. А в итоге они пришли к тем печальным финалам, что я описывал.

— Папа…

— Увы, этот мир, эта страна не умеют быть ласковыми к тем, кто гонится за мечтой. Чем громче говоришь о большом, тем сильнее давит хоровое «будь как все». Кажется, что тебя «по-доброму» отговаривают — длинными речами, логикой, которая снаружи звучит убедительно. Все повторяют: «Не выйдет. Не выйдет».

Он протёр стёкла платком и снова надел очки.

— И хуже всего то, что они не так уж и неправы. Мир действительно не настолько сладок, чтобы каждый добивался своей мечты. Даже если в их словах есть зависть тех, кому самим так жить не удалось.

Папа уставился в окно — на лице легла тень.

— И так ломались мои ученики. Выпускники, сиявшие уверенностью и возможностями, незаметно превращались во взрослых, что втягивают плечи и живут украдкой.

— Значит, ты сыграл для меня «общество»? — спросила я.

Он покачал головой, будто стыдясь.

— Фразу про разрыв семейных уз я сказал сгоряча. Наверное, невольно наложил на тебя прежних учеников. И… да, что уж, — тот момент, когда видишь, как дочь меняется под влиянием «не отца», — задевает.

Слегка смущённо почесал щёку и продолжил:

— Сам скажу: я скучный взрослый. Голова — большая, логика — впереди, выбирал только «надёжное будущее». А вообще-то я хотел стать рок-музыкантом.

Два приглушённых «пф-ф» — кто-то изо всех сил давил смех. Я уже не сдержалась и захохотала. Ну конечно: дома горы пластинок и дисков, и гитара в пыли.

Папа ткнул Кура-сэна в бок и, смущаясь, продолжил:

— Но одно «смотри реальности в лицо» — и я сказал себе «ладно» и сдался. И, растя Нисино Асуку, как родитель учил только тому, что считал правильным. Раз уж я счастлив сейчас, то и ты, делая «как надо», хотя бы такого же счастья достигнешь.

Такое я слышала впервые. Всегда думала, он абсолютно уверен в своих принципах.

— Потому я и боялся. Сможет ли Асука, которая всю жизнь внимала моим словам, одна выйти навстречу обществу, мечте.

Он прямо встретил мой взгляд.

— Читосэ-кун прав: «потому что любишь» — достаточная причина гнаться за мечтой. У тех, кто в итоге добился, было общее — несгибаемость. Железная воля верить в свою возможность, даже если весь мир сомневается. И страсть никогда не отпускать своё первое «нравится». С этим и последний двоечник становится хорошим учителем… верно, Кура?

Кура-сэн фыркнул, прикрывая смущение:

— Я не последний. За мной ещё двое были.

Папа придвинул ко мне лежавший перед Кура-сэном бланк по профориентации и мягко улыбнулся:

— А ты — незаметно выросла.

Живи, как любишь, Асука.

Я проглотила подступающие слёзы и поклонилась:

— Да!

Поклонилась с восемнадцатью годами благодарности.

— И ещё, Читосэ-кун.

— …Да.

— Ты нисколечко не изменился с тех времён.

Саку-кун вздрогнул:

— Вы… помните?

— Отец не забудет человека, который дважды «похищал» его дочь. Кстати, в Токио недавно был третий раз. Четвёртого не будет.

— Э-э… таха…

— За первую нашу встречу и за телефонные выкрутасы я бы поставил шестьдесят: хитроумно, но мелковато. А вот последние, прямые слова — попали в сердце. И то, что ни разу не назвал меня «папой», — верное решение. По совокупности — девяносто.

Сказав это вполушутя, он наклонил голову:

— Спасибо.

Папа поклонился.

— Спасибо, что веришь в мою дочь и поддерживаешь её.

Саку-кун серьёзно принял благодарность — и тут же расплылся в «той самой» ухмылке.

Ох, это у него лицо «сейчас отпущу глупую шуточку».

— Я ничего не сделал. Та Нисино Асука, которую вы увидели, — прямая дочь вашего дома. Я… разве что дурным развлечениям немного поучил.

— В самом деле? Расскажи подробнее, — мгновенно посуровев, ответил папа.

Саку-кун демонстративно присвистнул и отвёл взгляд. Папа усмехнулся:

— И привычка прятать правду за дурачеством — точь-в-точь как у этого типа в юности, а? Кура. Вечно: «неуправляемый ученик вырастил неуправляемого ученика».

— Учительская удача, не иначе.

— Хмф. Раз уж дел невпроворот, составишь мне компанию по кружке.

— Ох, Нисси под градусом часами хвастается дочкой — морока.

— Что поделать — дочь у меня выдающаяся.

— Е-есть, принято.

Скрипнули стулья — двое поднялись. На пороге папа вдруг оглянулся:

— Читосэ-кун, если когда-нибудь будет настроение — заглядывай к нам.

Тот ухмыльнулся краешком губ:

— Н-неа. Страшно. Вы ведь ужас какой грозный.

— За сарказм — сто баллов, — отрезал папа.

Дверь щёлкнула. В классе остались только мы с ним.

＊

Так решилось: я еду в Токио.

Будто вся сила разом вышла из тела. «Так вот какое оно — мгновение, когда решается твоё будущее?» — странная пустота, будто и облегчение, и что-то иное.

— Поздравляю, Асу-нэ, — мягко улыбнулся Саку-кун и протянул мне руку.

Я ухватилась за неё и, чуть пошатываясь, поднялась — словно ногами ещё не касалась земли. Это страх? Тревога? Или я буквально «как во сне»?

— В Токио исполни мечту, — сказал он.

Почему-то прозвучало как прощание — и я поняла: это просто обыкновенная, заурядная тоска по расставанию.

В одно мгновение дни, прожитые в этом городке, время, проведённое рядом с этим мальчишкой, хлынули мутным потоком и накрыли меня с головой. Раз путь выбран, значит, и то, что придётся отпустить, уже названо. Развилка.

Я почти наверняка больше не буду жить здесь — тихо, тепло, неторопливо, болтая с папой и мамой, без великих перемен, но с маленьким ежедневным счастьем. Не буду забегать к Кура-сэн, будучи студенткой, не стану тайком ждать Саку-куна третьекурсника на нашей набережной, звать его внезапно «пойдём на свидание». — И, наверное, я не стану женой этого человека.

Грудь болезненно сжалась. Решение моё. «Ни капли не жалею — и не имею права». Я буду гнаться за мечтой, жить прямо, с поднятой головой, в незнакомом городе. Но… но… но…

«Спасибо, папа, мама — что вырастили меня. Спасибо, что дали мне умение стоять на земле даже в незнакомом месте. Спасибо, Кура-сэн, что возились с трудной ученицей до конца, что увидели мою несвободу. Спасибо, Саку-нии: за то, что научил меня свободе; за то, что «похитил»; за веру; за поддержку; за спасение; за то, что до самого конца оставался ослепительно красивой спиной впереди. Спасибо…»

Не успела опомниться, как, будто пытаясь удержать ускользающее, я изо всех сил обняла его. Он не успел подхватить — и мы вдвоём глухо шмякнулись на пол. Оседлав его, я поднялась на руках и вгляделась в лицо.

— Асу-нэ, что это у тебя за мина?

Он улыбнулся по-доброму.

Слёзы уже нельзя было сдержать: кап-кап, потоком — как июньский дождь — они смачивали его щёки. Сейчас моё лицо наверняка совсем мятое.

— Не исправилась. Плакса, — Саку-нии мягко коснулся моей щеки.

Этот жест, эти слова — точь-в-точь как в далёком лете, которое я берегла в сердце: дорога по межам, сцепленные ладони; белое платье, перепачканное грязью; шарик рамунэ на вечернем празднике; ночь в Токио, когда мы лежали рядом; и вот этот миг — всё так же.

Он всегда меня берег. Освещал дорогу. Подталкивал: «ты справишься».

Такой большой, яркий, тёплый, добрый. Для меня ты — ты…

— Ты… моя… Луна!!

Сквозь шум дождя из моих глаз я выговорила это.

— Нет. Когда я сидел на дне бутылки с крышкой, которую не открыть, той единственной, безнадёжно прекрасной луной была ты, Асу-нэ, — тихо ответил он.

«Нет. Нет. Нет…» — силы держаться руками кончались; я уткнулась лицом в его жёсткую грудь. Хотела сказать «спасибо» иначе, лучше, передать всё, что бьётся в груди, — а получались только обычные слова.

— Я буду стараться. В Токио я исполню мечту. Докажу, что твой свет и правда меня освещал.

Он погладил меня по голове — бережно, ритмично:

— Держись, Асу-нэ. Держись, держись. Не сдавайся.

— У-у-у… уааааааааааааааааааааааа!

Забыв, где нахожусь, и даже то, что сейчас следовало бы улыбаться, я просто продолжала плакать.

«Чтобы, начав бежать, больше никогда не плакать от одиночества; чтобы не колебаться; чтобы не опираться ни на кого, кроме тебя».

«Всю свою долю слёз оставляю здесь».

＊

И вот я, Читосэ Саку, вывел наконец успокоившуюся Асу-нэ из школы.

Незаметно тяжёлый дождь унялся, тучи расползлись. Пустынная набережная местами раскисла лужами и шла неровно, зато воздух был прозрачно-свежий до щемящей чистоты. На ещё неглубоком ночном небе висела июньская «клубничная» луна — словно оправдывая своё имя. Заодно у шедшей рядом «луны» были красными и глаза, и нос.

— Асу-нэ, прямо как тот месяц.

— Не порть сцену, а-а-а…

— В жизни нужны дурацкие шутки и панчи.

Мы хихикнули. Я знал, почему она расплакалась. Потому что, по правде, и сам был на грани.

Расставаться с кем-то так щемяще и больно — кажется, впервые.

С одноклассниками после выпусков — захотел и встретился.

С семьёй, когда съезжаешь — всё равно семья, «расставание» другое.

«…Точно».

Это чувство — как в детстве, когда уезжал из бабушкиного дома в конце лета.

«С девочкой первой влюблённости до следующего года не увидеться… А будет ли «следующий год»? И даже если будет — получится ли прожить снова такое же лето? А она… останется ли той самой?»

Тогда «доехать можно только машиной или поездом» — это было очень-очень далеко. Почти как теперь для нас, школьников, «Токио» далеко от «Фукуи».

Асу-нэ уже побежала.

После сегодняшнего она, наверно, больше не оглянется и не остановится. Будет идти всё дальше и дальше, и «неизвестной мне Асу-нэ» станет больше. В далёком городе, под далёким небом, в объятиях далёкой ночи.

А я всё ещё не знаю, за чем гнаться и куда идти.

— Ещё девять месяцев, да, — пробормотал я.

Асу-нэ тюкнула меня пальцем в плечо.

— Эй, помнишь то обещание?

— Больше никаких «сбежим». Меня уже предупредили: «следующего раза не будет».

— Не это. «Если ты уедешь в Токио, давай до тех пор успеем увидеть всё, что видно только здесь. Поговорим о темах, которые возможны только здесь. Прольём слёзы, что можно пролить только здесь. Чтобы, как бы ни разнесло нас, сердце всегда могло вернуться в это место!» — вот то.

— Когда пересказываешь торжественно — становится стыдно, — простонал я.

Она шагнула вперёд, крутанулась ко мне, смяла улыбку — и ткнула в меня пальцем:

— Я решила, чего хочу успеть до выпуска. В этот раз… нет, именно в этот раз. Я стану единственным огоньком — таким, что даже издалека тянет руку и вынуждает бежать вслед. Всем, что есть в Нисино Асуке, которая когда-то восхищалась Саку-нии, и всей Нисино Асукой, которой восхищался ты.

В лужах, на глади реки и, конечно, в небе плавало множество полных лун.

Что из них мираж, что подделка, что настоящее — возможно, решаем мы сами.

Как стеклянный шарик, утонувший в бутылке рамунэ, может стать чьей-то луной.

Дунул ветер — тот самый, что несёт вперёд, к завтрашнему дню, — и повёл нас в ещё не виденное будущее.

Интересно, какими лицами мы скажем «до свидания», когда вновь зацветут вишни?

Продолжение следует…

* * *

На бусти будет находится уже полный том 3 и полный 4 том ( дозалив до 28-29.10.25) :

Бусти с ранним доступом : boosty.to/nbfteam

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6