В данной главе были проблемы из за потери моей части перевода, я уже получил небольшие нотки возмущения, версия на lib уже более менее приведённая в чувства, заранее прошу прощения.

Мы покачивались на спине «Сирасаги».

Этот скорый — привычный для жителей префектуры Фукуи, наравне с «Тандербердом», — соединяет Канадзаву, Фукуи и Нагою.

Через несколько лет линию Хокурику-синкансэна должны продлить, но пока в Фукуи «пули» нет.

Чтобы попасть в Токио, приходится либо ехать на экспрессе до станции Канадзава в Ишикаве и там пересаживаться на Хокурику-синкансэн, либо добираться до Майбары в Сиге и садиться на Токайдо-синкансэн — вариантов всего два.

Маршрут был не принципиален, но про Хокурику-синкансэн я слышал, что там много тоннелей, так что выбрал Токайдо — с ним будет шанс полюбоваться видами.

В теории можно было и самолетом, но «фукуйский аэропорт» — по сути фикция: там в основном частная малой авиации, регулярных рейсов нет. Лететь в Токио — значит сначала добираться до аэропорта Комацу в Ишикаве; раз так, экспресс плюс синкансэн куда проще.

Немного раньше, в парке, Асу-нэ всполошилась:

— Я не взяла деньги на синкансэн!

— Я уже купил билеты, — сказал я. — Вернёшь как-нибудь потом.

Всё-таки это я по собственной инициативе увёз её из дома; к тому же я трачу немного и стипендии с переводами от родителей остаётся прилично. Но «угостить» — значит поставить в неловкое положение и их, и Асу-нэ, так что я от этой формулировки воздержался.

Завтрак, разумеется, мы пропустили, поэтому прямо на станции Фукуи заглянули в «Имадзё-соба». Я взял горячую умэ-комбу-собу и два онигири, Асу-нэ — горячую тороро-собу.

Несмотря на тесный формат «стоячей» закусочной, «Имадзё-соба» у местных любима настолько, что сюда специально приезжают. Это не утончённая изысканность, а та самая деревенская соба: простая, честная, вкус которой вспоминаешь — и вдруг хочется ещё; еда, от которой становится спокойно.

Мы вышли из Фукуи и, минуя Сабае и Такэфу, прошли прочие станции префектуры.

Асу-нэ положила голову мне на плечо и, как ребёнок, сладко засопела.

Её разбудили среди ночи да ещё втянули в череду неожиданных событий — неудивительно, что вырубилась.

Иногда волоски, в такт дыханию касаясь моей ключицы, щекотали кожу. Лёгкий, словно ветер, лавандовый запах тоже щекотал — только уже изнутри.

Стоило украдкой взглянуть на соседнее сиденье — и передо мной была спящая Асу-нэ, до такой степени беззащитная и чистая, что и представить трудно, будто это та самая всегда строгая, прекрасная Асу-нэ.

Поскольку она опиралась на меня, вырез её платья чуть-чуть сбился, а сложенные на коленях руки так удачно подчеркнули женственные округлости.

Я заметил там крошечную родинку — и поспешно отвёл взгляд к окну.

Залитые водой рисовые поля, невысокие горы по кругу, ничем не заслонённое огромное голубое небо — пейзаж деревни во всей своей полноте.

Я вспомнил давнюю семейную поездку — первую в жизни ночь в автобусе.

Вокруг сидели студенты-парочки: шептались, почти касаясь лбами, укрывались вдвоём под одним большим пледом, прижимались друг к другу… Мне тогда казалось, что это — настоящая взрослость.

«Интересно, и я когда-нибудь поеду так же — с кем-то дорогим?»

Детским умом я пробовал представить далёкое будущее себя.

Я почувствовал тяжесть на левом плече, а затем будто добавился ещё один лёгкий груз — и сам начал погружаться в дремоту.

«Придёт ли день, когда, выцветшими красками, я вспомню этот миг — и улыбнусь?»

Поезд гремел и покачивался — гатагата, готогото,— унося двоих мечтателей к далёкому городу.

＊

— Асу-нэ, просыпайся быстрее!

— Фэ?.. Гогатсу-гасэ?

— Это вообще не станция, а фукуйское лакомство… чёрт, какая ты милая!

Я потянул за руку сонную Асу-нэ и, прихватив наши две сумки, вышел из поезда. Чуть было не проехали до Нагои. Хотя Нагою нам всё равно через неё, билеты на синкансэн у нас с пересадкой здесь, в Майбаре.

Асу-нэ беспечно зевнула.

— Прости-прости, так сладко вырубилась.

— Ещё и слюной мне плечо заливала.

— Что!? Правда!?

— Шучу.

— Жестоко!

Мы поднялись по лестнице и встали в очередь к переполненным турникетам. Я прошёл первым — и сзади прозвенело «пин-пон». Обернулся: Асу-нэ упёрлась в закрытую створку и тянет ко мне руку.

— Подожди! Не бросай меня!

— Спокойно, Асу-нэ. Тут, кажется, нужно сразу три билета вместе засунуть.

Благополучно пройдя, мы купили по напитку в автомате и отправились искать наши места. Поставил на полку свой рюкзак и её винтажную кожаную «бостонку», и тут Асу-нэ радостно спросила:

— Ты где хочешь — у окна или у прохода?

Мы, кстати, в прошлый раз эту классическую сцену пропустили и сели как-то само собой: она — у окна, я — у прохода.

— У окна, — без раздумий сказал я.

— Камень-ножницы-бумага…

— А ты не уступишь?

— Я покажу кулак, предупреждаю.

— Ностальгия по психологическим штучкам!

— Пон!

Я — ножницы, Асу-нэ — камень.

— Вот, говорила же, что кулак! Упрямый ты.

— Да ну тебя!

В итоге Асу-нэ снова у окна, я — у прохода.

— Ах да! Извини, что ты меня везёшь, а я ещё прошу, но подашь мою сумку?

Я послушно снял «бостонку». Она порылась внутри и вытащила пакет из магазина.

— Сладости!

— Весь шарм винтажной сумки под ноль.

— Зато разве не кайф — вот так в дороге хрустеть?

— Ты уложилась в пятьсот иен?

— Ага!

Перекидываясь шутками, я всё же спросил о том, что не давало покоя:

— Асу-нэ, а папе с мамой ты…?

— Оставила записку: «Сбегаю, не ищите».

— Только бы розыск не объявили…

Асу-нэ хихикнула.

— Шуточки. Врать не хотела, так что написала: «Съезжу посмотреть Токио, завтра вернусь».

«Я-то рассчитывал на поездку туда-обратно за день…» — подумал я, но вслух не сказал.

— А про то, что мы вместе?

— Это уж, знаешь ли, — нет.

Я с облегчением выдохнул. Если бы нас вдруг рассекретили, когда я её будил, я собирался просить разрешения в лоб, но если получится скрыть — тем лучше. Спорить по справедливости с её отцом — себе дороже.

— Знаю, поздно говорить, — сказал я. — Прости за авантюру.

Асу-нэ наклонила голову и мягко улыбнулась.

— Ты просто заметил, что мне нужна помощь, верно?

— Это да, но всё же…

— Человека, который полил цветок за соседским забором — тот, что без воды бы завял, — не за что упрекать. Ни при каких обстоятельствах.

Опустив взгляд, я вымолвил:

— Мне по силам только довести дело до этого места. Спустимся мы в Токио — и ничего само собой не изменится. Наверное, это время нужно, чтобы Асу-нэ встретилась с Асу-нэ.

Асу-нэ тихо положила свою ладонь на мою.

— Спасибо. Ту меня, на которую ты мне указал, теперь попробую найти сама.

Глядя, как пейзаж за окном легко ускользает назад, думаю о простом. И в той старой горной избушке наверняка живут чьи-то чувства, въевшиеся в стены, — а нам, улетающим мимо за секунду, их истинной ценности не понять.

«Где хранятся весы, что умеют измерять тяжесть мечты?

И кто решает, что положить на другую чашу, чтобы она уравновесилась?»

А за окном всё так же легко скользит лента дороги.

＊

К десяти с небольшим мы добрались до станции Токио.

До поры нам ещё хватало беззаботности: увидев живую Фудзи, мы в восторге щёлкали фото.

Но после Син Йокогамы пошли один за другим высотные кондоминиумы, каких в Фукуи не увидишь; мы только и сказали: «Вот это город», — как вдруг в окно вымахали башни, каждая будто три такие многоэтажки, поставленные друг на друга, — и мы дар речи потеряли.

А минуешь Синагаву — и в небо один за другим, как ростки, упираются гигантские здания; мы, настоящие деревенские, прижались к стеклу и, задрав головы, только и выдохнули: «Ух ты…»

С поезда, бегущего чуть выше уровня улиц, Токио поражал прежде всего плотностью.

Между домами почти нет зазоров; кажется, из окна можно заглянуть прямо в соседнюю комнату, а сами многоэтажки стоят вплотную.

От всего этого веяло нереальностью, будто смотрим на безупречный макет.

Мы робко сошли с синкансэна, и тут Асу-нэ спросила:

— Сегодня какой-то фестиваль?

— Мне тоже так кажется… но, наверное, нет.

Как ни крути, но даже для конечной станцией людей из поезда вылилось подозрительно много. Мы не знали, где выход, просто влились в поток и спустились по эскалатору. Пройдя через «на пересадку», упёрлись в море людей — во сколько раз больше, чем на платформе? В десять? В двадцать? Даже не прикинуть.

Будто воздух стал разреженней, а запахи перемешались в один сплошной хаос.

— Асу-нэ, ты правда сможешь жить в таком месте?

Она вцепилась в мой локоть и, дрожа, замотала головой.

— Знаешь, я вдруг начинаю понимать, почему твой отец так волнуется, — пробормотал я.

Правда, и сам я не знал, куда податься — ни вправо, ни влево.

— Понимаю, поздновато говорить, — сказал я.

Асу-нэ только кивала.

— Почему мы в поезде не накидали план?

Кивок.

— Алло-о?

Кивок. Безнадёжно.

Надо было хоть как-то определиться с дальнейшими шагами. Таща притупевшую от впечатлений Асу-нэ, я искал место, где можно перевести дух, но стоило ослабить внимание — тут же рисковал врезаться в кого-нибудь. И все, как на подбор, шли ненормально быстро. Вряд ли все опаздывают на поезд… куда они так спешат? В конце концов я сам начал задыхаться морально — словно мы с героиней убегаем от злодейской организации.

Когда уже прошли от края до края и почти сдались, у эскалатора увидели что-то вроде книжного — а у входа, почему-то, штендер с карри. Оказалось, это книжный с кафе.

Стоило зайти внутрь, Асу-нэ «перезагрузилась»:

— Круто: можно читать книги в кафе, даже если не купил.

— Не страшно ли залететь соусом?

— Согласна, я бы поосторожничала.

До обеда было ещё рано. Я взял колдбрю, Асу-нэ — холодный чай на настаивании. Для уроженца Фукуи кафе показалось тесноватым, но свободное место нашлось, и мы, наконец, выдохнули.

Асу-нэ пригубила чай и протяжно выдохнула:

— Кажется, я уже устала…

— Мы даже из станции ещё не вышли.

— Наверное, мы пока что на маленькой «шапочке» над «То» в слове «Токио».

— Ладно, — сказал я. — На драйве приехали… а что дальше?

— Честно? Мне хватит просто походить и вдохнуть этот воздух.

Она порылась в сумке и вынула «красную книжку».

— Хочу сюда заглянуть.

На обложке — название такого известного частного университета, о котором знает любой школьник.

— Это твой первый выбор в Токио?

Она нерешительно кивнула.

— Говорят, там сильные позиции в трудоустройстве в медиа. Ещё у них знаменитые литературные кружки — многие мои любимые авторы оттуда.

— Окей, сейчас посмотрю.

Я открыл навигатор. Посыпались названия станций, о которых и не слыхал. На всякий случай я вчера скачал приложение для пересадок: от Токио до нужной станции оно выдало столько вариантов, что у меня закружилась голова.

— Как думаешь, метро осилим?

Асу-нэ покачала головой.

— А гладкие пересадки?

Снова «нет».

— Тогда, может, линия Яманотэ. До… Такадабаба? Похоже, туда идёт прямой. Оттуда до кампуса немного пешком, пойдёт?

Кивок. Пойдёт.

Лишние пересадки нам ни к чему: уж лучше дойти по карте.

— Слушай, на этом возвращённом билете написано «東京都区内». Интересно, до куда он действует?

Качание головой. Окей, гуглю. Похоже, до Такаданобаба он годится.

Мы допили и, увидев указатель «в сторону Уэно», вошли в как раз подошедший поезд Яманотэ. Сиденья уже были заняты — точнее, людей столько, что сидений не видно. Сзади продолжали напирать, и нас с Асу-нэ вдавило куда-то в центр вагона.

Про поручни можно было забыть: я ухватился хотя бы за стойку.

Положить вещи на полку нереально — мы зажали сумки между ног, Асу-нэ последовала примеру.

«Слишком близко», — подумал я.

Осознание, что моей грудью и спиной я касаюсь незнакомцев, вызывало стыд и неловкость; хотелось отстраниться, но, кажется, здесь никто об этом не думает.

В Фукуи такое сближение с посторонними в общественном месте и представить трудно: даже в «Элпе» просторнее.

В таком тесном ящике вперемешку стоят молодые и пожилые, мужчины и женщины.

«Вот в таком городе, возможно, и будет жить Асу-нэ», — мелькнуло у меня.

Я взглянул на неё. Впереди и сзади теснились довольно плечистые мужики. Как раз в этот момент поезд дёрнулся с места, и Асу-нэ, стоявшая столбиком, пошатнулась. Я правой рукой вцепился в стойку, а левой обхватил её за талию и резко притянул к себе — так, будто обнимаю дорогого человека и шепчу: «Не уходи далеко».

— Прости, Асу-нэ. Само вырвалось.

Она подняла на меня глаза — красивые, с «слезинкой»-родинкой.

— Нет… спасибо.

— Э-э, отпустить?

— …Пусть так… то есть… пожалуйста, оставайся так. Мне так спокойнее.

Я снова крепче сжал её левым предплечьем. Вокруг, не держась ни за что, люди покачивались, как ивы.

«Мы здесь чужие», — подумал я. Для них это просто тихий выходной; а это мы вляпались и сами суетимся.

— Смотри в окно, — сказала Асу-нэ.

Снаружи раскрывался пейзаж, словно из НФ. Огромные здания, такие, что в Фукуи их можно было бы описать одним словом и мгновенно понять, о чём речь; бесконечные потоки людей и машин — так и тянет спросить: «А сегодня что, особенный день?»

Сколько же людей живёт здесь? И сколько из них уже схватили свою мечту, сколько гонятся за ней, а сколько — разбили?

— Не верится, что это на той же земле, что и Фукуи.

— Зато все смотрят в смартфоны, — шепнула Асу-нэ. — Такой вид для них — просто фон. Это место такое.

Она крепче сжала мой футболку.

— Знаешь… мне сейчас немножко волнительно. Даже приятно.

— Понимаю, — сказал я.

В глубине души мне не хотелось в этом признаваться — и всё же я тоже это почувствовал.

Наверняка в этом городе скрыто множество вещей, которых в Фукуи просто не испытаешь.

Пока я глядел в окно, поезд остановился на Акихабаре. По платформе уверенно шагали девушки в косплее, и я невольно вытаращил глаза.

Когда Асу-нэ сказала: «Чтобы стать редактором, хочу набраться разного опыта»,— я согласился, но, думаю, не до конца понял, что это значит. «Разве такого опыта нельзя набраться в Фукуи?» — думал я тогда.

Но если по платформе вереницей идут горничные, это уже будто другая страна.

Пока я размышлял, меня больно ущипнули в бок.

— Я вовсе не засматривался на большие груди у косплеек, так что отпусти… ай!

Глядя на надутую, демонстративно отвернувшуюся Асу-нэ, я подумал: сумеем ли мы убедить её родителей — не знаю, но, когда короткое путешествие закончится, она наверняка решит жить в этом городе.

Если человек читает романы в поисках незнакомых миров и жизней — а тем более мечтает стоять по их созидающей стороне, — он непременно захочет в это прыгнуть.

Если так, шанс вот так провести вместе столько времени, наверное, первый и последний.

Чтобы моя тоска, моя щемящая грусть не испортили сегодняшний день Асу-нэ, я крепче сжал правой рукой стойку.

＊

Станция Такаданобаба по масштабу куда спокойнее, чем Токио, но людского моря меньше не стало. Кажется, вокруг больше всего молодежи — студентов.

Кстати, по табло выяснилось, что читается не «Такадаба́ба», а «Такаданоба́ба». «Откуда вообще взялось это “но”? Над провинциалами издеваетесь?» — подумал я.

Первое впечатление с улицы — «какая-то сплошная мешанина». Пестрые вывески и реклама со всех сторон — глаза рябит и скользит. Люди и машины текут беспрерывно; почему-то тревожно и суетно. Похоже, у Асу-нэ ощущение то же: она моргала, удивленно распахнув глаза.

Я открыл карту и вбил цель. Маршрут оказался несложным, и мне полегчало.

— Похоже, нужно просто прямо по этому проспекту.

Кивок.

— Давай уже привыкать, ладно?

Мы тронулись. По пути — знакомые по Фукуи конбини и сетевые закусочные вперемежку с заведениями, о которых я и не слышал. Yoshinoya и Matsuya стоят почти бок о бок, лишь один магазин между ними — как это вообще окупается?

— Асу-нэ, это Hidakaya — раменная или китайская столовая? Красные фонарики — душевно.

— И правда. Может, старое место? Занесем в варианты на обед!

— И вообще, какие тут крохотные точки! Ни парковок, ни простора — наши фукуйские Matsuya с Yoshinoya выглядят посолиднее.

—Ага, Фукуи тоже не пасёт задних.

— О, смотри, «Старбакс»! Настоящий город.

— Класс! Можно будет брать по дороге на пары.

— И конбини как грязи: здесь «Севен», и там «Севен».

— Что, у токийцев даже времени перейти дорогу нет?

— Я думал, только у станции так, а мы идем-идем — а лавочки всё не кончаются.

— Плохо это: пока во все не заглянешь, будто что-то упустил.

— О, сюда поворачиваем. Асу-нэ, смотри, стильный винтажный! Кажется, нашёл «лавку для своих». Забежим?

— Угу!

Вот вам и живой репортаж двух провинциалов.

Киким, улыбаемся — и входим в магазинчик сразу за поворотом. Теплая, густая винтажная нотка висит в воздухе — как у бабушки дома летом на каникулах; мне это даже по душе.

Комнатушка такая, что пять шагов — и упёрся в стену, но не свалка ношеных вещей, а аккуратный селект-шоп. Особенно богат женский ряд: блузки и платья с ретро-узорами — прямо про Асу-нэ.

Я рассматривал, и вдруг рука сама потянулась:

— Как тебе вот это?

Платье с коротким рукавом, у горловины — маленький бантик. Кобальтовый, как летнее море, с мелким горохом. Не разбираюсь в женской моде, но дух — словно из «Американских граффити» или из эпизодов «Назад в будущее», где попадаешь в прошлое.

— Какая милота!

— Примерь.

Асу-нэ позвала продавца в глубине и ушла в примерочную.

Я собирался подождать у занавески — и задумался: меняет одно платье на другое — значит… В памяти вспыхнула бирюза бильярдной — я поспешно отступил и принялся лениво перебирать мужские вещи на вешалках. Кроме факта «это одежда» в голову ничего не лезло.

Дверца щёлкнула.

— Ну как…? — спросила Асу-нэ, чуть смутившись.

— Ничего себе. Точно Ингрид Бергман из «Касабланки».

— Это комплимент? Или я «старомодно» выгляжу?

— Это значит: можно прямо сейчас в черно-белый фильм — и не выбьешься из кадра.

— Ответ ни о чем!

Хвалить второй раз за день — выше моих сил, вот и поддел, но ей, конечно, идет.

Я сказал надувшейся Асу-нэ:

— В следующий раз ты наденешь это — и у нас будет более «приличное» свидание.

— …Будет.

Ради этой смущенной улыбки стоило и завернуть.

— Тогда теперь я выбираю тебе. Подарим друг другу по одной вещи — как идея?

— Пас. Мне такое шико-ретро не к лицу.

— Доверься старшей сестре. Я сделаю из тебя Хамфри Богарта из «Касабланки».

— Это как понимать?

— «Старой школы дамский сердцеед-пижон»?

— Эй, что это вообще за определение!

В итоге Асу-нэ мерила снова и снова — пока сама не осталась довольна.

＊

Купив друг другу одежду, мы пошли дальше по узкому переулку.

Сразу за винтажной лавкой манила букинистика, но времени ушло больше, чем думали, — решили сперва заняться главным.

В жилых кварталах было тихо, будто недавний гвалт нам приснился. Местами попадались старые домики и многоквартирники — пейзаж, от которого провинциалам вроде нас становилось спокойнее.

— Значит, и в Токио бывают такие улочки, — сказала Асу-нэ, шагая рядом.

— Я даже выдохнул. Кажется, тут действительно живут люди, — ответил я — и сам усмехнулся своей банальности.

— Уже полдень — слышишь, как пахнет карри? В романах и кино про Токио всегда выхватывают «столичное», а вот такие следы повседневности тоже витают.

— Нас, деревенских, с детства зомбируют: «Токио холодный, страшный», — сказал я.

Асу-нэ хихикнула.

Дойдя до большой дороги, мы упёрлись в здание, похожее на учебное, но не то. Шли вдоль магистрали по карте — и, наконец, вышли к нужному кампусу… но у ворот висел замок.

— Да ну…

— Эх…

Мы знали, что сегодня выходной, но почему-то думали: если это не женский колледж, пройти сможет любой. Приехать в Токио и промахнуться с самым важным — стыдно за свою неподготовленность.

— Прости, Асу-нэ. Надо было проверить.

— Это мне извиняться. Но и так — снаружи — я уже довольна.

Мы стояли, не зная, что дальше, когда за спиной прозвучало:

— Путешествуете, ребятки?

Обернулись: улыбающийся дедушка на поводке ведёт сиба-ину. На вид — под семьдесят, спина прямая, стать внушительная. Белоснежный бобрик — чисто хозяин рыбной лавки.

— Здравствуйте, — поклонилась Асу-нэ.

— И вам здрасьте, — отозвался он.

— Можно погладить?

— Конечно-конечно.

Асу-нэ присела, и пёс тут же поставил лапы ей на колени и зализал щёки.

— Эй, хаха… щекотно же!

Глядя на бешено машущий хвост, так и тянуло скомандовать «Мате!». Поиграв всласть, Асу-нэ поднялась; оставшись без напарницы, сиба обнюхал моё колено и важно потрусил к хозяину.

«Да ты точно кобель», — подумал я.

— Мы пришли посмотреть этот университет, но, кажется, по выходным сюда не пускают, — огорчённо сказала Асу-нэ.

— А сюда — нет, — дед махнул куда-то вдоль улицы. — Вон там, дальше, главный кампус, туда пройти можно.

Говорил он быстро, чуть грубовато, но по-своему по-доброму, с уличной, «бэранмэйской» ноткой.

— Правда? Мы из Фукуи, тут вообще ничего не знаем.

— Фукуи? Не бывал. Вы студенты?

— Пока школьники.

— В Токио податься хотите?

— Ещё сомневаюсь…

— Место шумноватое, зато хорошее, — улыбнулся он.

Асу-нэ тихо улыбнулась в ответ:

— Вот как раз сейчас я это и почувствовала.

Что именно стояло за этими словами, понимали только мы.

Поглаживая неусидчивого сиба — то ли продолжать прогулку хотел, то ли внимания красивой девушки, — дед спросил:

— Вы брат с сестрой?

— Э? — одновременно переспросили мы.

— Нет? А похожи, думал — родня.

Мы замялись, а дед уже махнул рукой:

— Ладно, гуляйте, не теряйтесь, — и, легко, по-молодому, ушёл.

Мы переглянулись.

— Сказал, брат с сестрой, — первой заговорила Асу-нэ.

— А не «влюблённые», да?

…Мы одновременно прыснули и расхохотались — до нелепости смешно.

— Мы похожи? — наклонила голову Асу-нэ.

— Не похожи, — сказал я и добавил: — Слушай, а Токио-то тёплый.

— Тёплый, Токио.

Я всем сердцем захотел, чтобы это тепло однажды укутало будущую Асу-нэ, как мягкий плед.

＊

Мы, глядя в карту, добрались до главного кампуса. Как и сказал тот дедушка, сюда можно войти без проблем.

Едва подошли к парадным воротам, взгляд зацепился за здание, похожее на церковь. То ли университетский корпус, то ли вовсе постороннее место — если первое, то даже не представляю, для чего оно.

Стоило переступить порог, как — несмотря на выходной — на аллеях нашлись студенты: кто с кофе чинно читает на лавке, кто беседует. Я-то думал, токийский вуз будет куда «умнее» и бездушнее, а тут везде деревья, широкие дорожки; напротив зданий с солидным налётом традиции — стекло и голый бетон новостроек. Эта лёгкая несогласованность даже очаровывает.

Асу-нэ, сияя глазами, озиралась по сторонам. Я улыбнулся:

— Спокойнее, чем я ожидал. И правда, воздух тут… литературный.

— В таком месте я легко представляю себя студенткой.

Асу-нэ поманила меня к ближайшей скамье.

— Слушай, представь.

Мы сели рядом, и она прикрыла глаза:

— Мы уже студенты. На мне — платье, которое ты купил, на тебе — рубашка, которую купила я. Красить ли мне волосы… даже не могу придумать.

— По-моему, тебе и так отлично. А я, пожалуй… в блонд?

— И внешне станешь легкомысленным — это к чему?

— Не говори таким серьёзным тоном — обидно же.

Она усмехнулась и продолжила:

— Похоже, и ты в филфак подашься. Мы вот так сидим плечом к плечу и выбираем, какие курсы взять.

— Ещё и клубы решить.

— Ты, как обычно, не сможешь меня «бросить» и вступишь туда же.

— Чтобы тебя с пьянки на тусовке какой-нибудь ловкач не увёл.

— Я не настолько наивная!

Щёлк — ладонь Асу-нэ шлёпнула меня по колену.

— Было бы здорово подрабатывать в издательстве.

— А я кем… хостом?

— Старшая не разрешает.

Дунул ветерок, и солнечные блики в листве дрогнули.

— По выходным… будем, как сегодня, гулять по городу? А дома — в маленькой кухоньке — пробовать учиться готовить.

— На минуточку: я-то умею готовить.

— …Тогда начнём с никудзяга.

— Сделаем вид, что я этого не слышал.

— Только… — сказала Асу-нэ. — Такого будущего не будет. Мы ведь сэнпай и кохай.

— Даже если я выберу тот же университет, — ответил я. — К тому времени ты уже будешь рвать жилы на филфаке и в издательстве, обрастёшь новыми кругами в клубах, научишься готовить никудзяга «как надо». Может, и парень появится.

— Мы далеко друг от друга, да?

— Далеко, — сказал я.

Её мизинец осторожно коснулся моего.

— Хотя сейчас — так близко.

Для нас, старшеклассников, год — слишком длинный. За это время многое успеет измениться… слишком многое.

И Асу-нэ, будто давая клятву, переплела наши мизинцы:

— Но надо бежать, глядя вперёд. Иначе не догоним.

«Что именно?» — я не спросил. Может, это пока размытая мечта. Может, стрелки часов, что не остановишь. Может, мерцание чьего-то идеала.

Мы все бежим за той самой юностью, что больше не вернётся.

＊

Асу-нэ сказала, что хочет съездить в Дзимбочо.

Я слышал о нём: говорят, там сосредоточены издательства и букинистика — настоящая Мекка для книголюбов.

Проверил на телефоне — по-хорошему туда стоило бы заехать раньше. Но у нас же поездка без тени плана — что уж.

От Канды можно было дойти пешком без пересадок, но тогда пришлось бы ехать тем же поездом в обратную сторону. Хотелось показать Асу-нэ разный Токио — я рискнул нырнуть в метро с пересадками.

— Ну и умерли, да.

Оказалось, вход в метро — крошечная дырка, хоть и «станция».

А пересадки метро-метро — это вообще лабиринт.

И как тут билеты покупать?

Раз пять просили помощи у дежурных — и всё-таки выбрались в Дзимбочо.

Из множества выходов выбрали один, поднялись — и меня накрыла чистая «победа над данженом»; хочется расплакаться от облегчения.

— ТОКИО СТРАШНО ОЧЕНЬ, БОЛЬШЕ НЕ МОГУ.

Кивок.

— ЖИВОТ ПУСТОЙ, ПОЕДИМ ЧТО-НИБУДЬ.

Кивок.

Так мы оказались в самой знаменитой карри-нагомке Дзимбочо.

И снова ловушка для провинциалов: отметка на карте есть, а входа нет. Три круга вокруг квартала, потом — спросили у прохожего и кое-как нашли.

«Да откуда знать, что вход со двора!» — взвыл я про себя.

Хоть уже было за два, перед нами стояло человек десять.

Наконец нас провели на диван у стены. Я, ещё слегка на взводе, заказал говяжье карри — острое, большую порцию; Асу-нэ — куриное, средней остроты.

Подождали — и нам принесли по картофелине в мундире с кусочком масла. Мы с Асу-нэ переглянулись.

— Как думаешь, что с ним делать?

— Раз масло дали — есть так, как «картошку с маслом», наверное.

Чтобы не палиться как деревенщины, украдкой огляделись: одни ели отдельно, другие мешали в карри.

— Похоже, можно и так, и так, — сказал я.

Асу-нэ улыбнулась:

— Вот это и выдает в нас провинциалов. Можно же есть, как нравится.

— Ты, которая в реке по колено в грязи не думает о чужих взглядах, — и вдруг переживаешь из-за картошки?

— Опять говоришь некрасивости.

Она попыталась разломить картофелину вилкой — не пошло. Взяла руками — тоже никак. Я не выдержал, разрезал вилкой пополам — и она засияла «нипа»-улыбкой.

Держа половину в руке и мажая маслом, Асу-нэ сказала:

— Знаешь, сегодня, пока шли… тебе не показалось? Никто никого не разглядывает, и нас никто не разглядывает.

— Точно. Встречались и в странных нарядах, и гармонист на улице, но шёпотков за спиной не было.

Я посолил картофель и откусил. «Ах, какой рассыпчатый, вкусный».

— Наш район по фукуйским меркам ещё и оживлён, но «деревенская» психология там всё равно есть, — продолжила Асу-нэ.

— «Сын такого-то замечен за тем-то там-то», — ага.

Про это часто говорят: в провинции есть оттенок «взаимного присмотра». Не так радикально, как в деревнях, но даже у нас, в «самом оживлённом» Фукуи, ощущается.

Когда мои родители развелись, слух разлетелся мгновенно. А когда я решил жить отдельно — поползли домыслы, сочувствия, приправленные хвостами «из третьих рук».

Асу-нэ продолжила:

— И всё же… в этом ведь и хорошее есть.

— Когда дедушка подсказал дорогу?

— Да. То, что «кто-то видит», иногда спасает. Две стороны одной медали.

Наверное, она мысленно сравнивала это со своим положением: родители против.

Когда никто не возражает, можно нестись к мечте. Но и ошибки безвозвратные делают как раз тогда, когда никто не остановил.

Подоспело наше карри.

На рисе — сыр, сбоку — хрустящая умэ и соленья. Карри Асу-нэ принесли в эффектном соуснике с ручкой; моё — в глубокой тарелке (большая порция же).

Мы поймали взгляды и одновременно прыснули.

Думаю, она тоже хотела спросить: «Это надо лить на рис?»

Асу-нэ решительно вылила соус на рис. Я последовал примеру. Отхватили по ложке — и:

— Нн-ма-а… — расплылись мы в улыбке.

По сути — базовое европейское карри, но в глубине остроты — непонятная бархатистость, плотная вкусность, даже сладость.

Кусочки говядины — такие мягкие, что ложкой режутся; во рту — сок и умами расползаются.

Я бросил оставшуюся половинку картошки в тарелку, потолок ложкой и поел вместе — острота скруглилась, и так тоже отлично.

— Я буду жить в Токио! — заявила Асу-нэ.

— Я тебя понимаю, — ответил я.

— Эй, дай кусочек твоей говядины?

— Я думал, на свидании делятся только летним «папико» и «тюпэтто».

— В случае крайней необходимости карри тоже разрешается!

Я усмехнулся, а она уже протягивала ко мне ложку с карри.

— Это что?

— Так называемое «а-а-н», сударь.

— Почему говоришь, как придворная фрейлина?

— Опыт нужен во всём. Юность коротка.

Как бы она ни строила из себя невозмутимость, щёки — пунцовые. Я наклонился и приоткрыл рот; рука у неё дрожала, ложка медленно потянулась к моим губам. «Щас будет свадебный first bite», — понял я и перехватил её руку, направив ложку сам.

— Бомбезно. Курица такая хрустящая!

— …Не то. Ещё раз.

— Не-а, ожог языка обеспечен.

Я разрезал свою говядину на кусочек, подцепил рис с соусом.

— Смотри, как надо. А-а-н.

Она повернулась ко мне и послушно приоткрыла рот. «Эй, чего глаза закрываешь — будто целоваться собрались». Маленькие губы — пухлые, влажные.

— Ну же… скорей, — прошептала она.

«Прости, Асу-нэ, за издёвки — у меня самого руки трясутся». Я прижал правую ладонь левой и поднёс ложку к её губам.

Кончик едва коснулся их — и, не открывая глаз, Асу-нэ нащупала мою руку, мягко обхватила её обеими ладонями и аккуратно взяла ложку в рот.

Пожевала, смакуя, а затем язычком слинула соус, который вот-вот готов был скатиться с уголка губ.

«…Нет, я вообще-то всего лишь покормил тебя карри с ложки, ладно?»

— Вкусно-о~

Пока мы так хихикали и щебетали,

— БАМ!!

За соседним столиком один из двоих мужчин — молодой, лет под двадцать — с размаху ударил кулаком по столешнице. Между ними лежали несколько листов, густо испещрённых красными пометами.

— И это какой уже по счёту отказ?! Вы вообще собираетесь когда-нибудь пропустить мой проект? Я же нормально изучил классиков и тренды!

Мужчина в очках, лет тридцати с лишним, спокойно ответил:

— Похожих «юношеских романов» действительно море.

— Вот именно! Например… — молодой принялся перечислять знакомые названия; некоторые стояли и у нас на полке.

Я глянул на Асу-нэ. Она — на меня: «Это что, встреча автора и редактора?» В Дзимбочо, в самой известной каррярне — почему бы и нет. Мы постарались не пялиться, но слушали внимательно.

— Есть писатели, — продолжил редактор, — кто, разобрав общие черты шедевров и последние течения, хладнокровно штампует хиты. Но вы — не такой «ловкий» тип, правда?

— …Ничего не выходит. Дебют выстрелил, потому что я писал о редкой работе, которой тогда как раз занимался, — новизна и зашла. С нуля, одной фантазией, я ничего придумать не могу. Мне надо опираться на собственный опыт — иначе не пишу, — пробормотал автор и сжал листы в кулаке. — Думал, может, потяну «про юность», а у меня жизнь — сплошная скука. По нынешнему — чистый инькя. В углу класса кис, завидовал тем, кто в центре внимания. Да какой из меня писатель…

— Не смейте без ведома редактора решать пределы собственных возможностей, — отрезал мужчина в очках и стукнул по столу красной ручкой. — Я взял вас не из-за «редкого опыта». Да и не такой он уж редкий. Ваше сильное — другое: вы умеете выхватить обыкновенную повседневность своим взглядом и превратить её в тонкие слова. Потому таким заявкам — «нет».

— Если вы так уверены, тогда сами…

Редактор снова коротко щёлкнул ручкой по столу:

— Когда автор говорит редактору «напишите сами», на этом всё и кончается. Да, я могу нагенерить идей. Если бы это было правильным путём, я бы сам стал писателем.

— Я…

Редактор смягчился:

— Давайте иначе. Расскажите мне вашу, как вы говорите, «скучную юность». Не вот это — «как у кого-то, где-то виденное», а вашу.

Молодой мужчина сжал челюсти, потом, будто решившись, выдохнул и заговорил.

«────»

«──»

«────────»

«────»

Это было странно и завораживающе. Опыт, о котором он говорил, казался обычным. Но редактор вовремя подталкивал: «Почему?», «Что вы тогда почувствовали?», «Интересно, что было дальше?», «А вдруг другая сторона думала вот так?» — и, отвечая, автор постепенно втягивал меня в разговор. Больно, щемяще, горько — и всё же…

Пока я опомнился, из этой беседы сложилась цельная история.

Сделав паузу, редактор улыбнулся:

— Разве это не то, что вы и должны написать? По крайней мере, я бы прочёл это как книгу.

Автор, глядя на красные каракули, прошептал:

— …Не уверен в себе.

Потом резко поднял голову, подался вперёд:

— Могут ли мои крохотные слова, такая обыкновенная история дотянуться до кого-то, кто мучается так же, как я мучился? Снять хотя бы часть боли, быть рядом с его слезами, подталкнуть жизнь хоть на полтона к свету?

— Если вы вытянете её из себя всю, до последней ниточки, — обязательно, — твёрдо сказал редактор. — Я не умею сам создавать прекрасные истории, но умею их находить и доводить до читателя. Я ведь редактор.

Автор подтянул измятые листы и разгладил их:

— …Попробую. Напишу.

— Всё получится, — мягко сказал редактор. — Поверьте словам, в которые верю я.

Они убрали бумаги — и тут же перешли на какие-то пустяковые разговоры, будто ничто из сказанного только что и не происходило.

＊

— Какое… сильное было зрелище, да? — сказал я, когда мы вышли из каррярни.

— Ага. Приехать в Токио и наткнуться на такое — прям уж слишком киношно, — улыбнулась Асу-нэ.

— Ну как тебе? Это их самое «совещание» писателя с редактором.

— Подумала, что я правда ничего не знаю, — она потянулась и продолжила: — Стыдно признаться, но я думала, что редактор в основном хвалит автора. Прислали рукопись — и такое: «Благодарим за драгоценный текст». Тот редактор тоже хвалил, конечно, но он бился лоб в лоб, спорил, горел.

Я почувствовал то же самое. Казалось, что редактор — это напоминать о дедлайнах и вычитывать опечатки.

Я кивнул, подбадривая продолжать.

— Потрясающе ведь. Если бы он принял «скучную юность» за чистую монету и пропустил мимо ушей, или послушал чуть-чуть и сказал: «Да, обычно», — такая прекрасная история так бы и исчезла, никому не открывшись, правда?

Асу-нэ заговорила быстрее, увлекаясь:

— Чтобы найти ещё не найденные истории и донести их до кого-то, оба были настоящими — всем сердцем, по-взрослому серьёзными, страстными, очень честными. Вот так вот они отдают себя делу.

Она сделала паузу и искренне, по-детски сказала:

— Значит, это люблю до беспамятства не одна я.

Наверное, она действительно тревожилась. Живя в провинциальном Фукуи, любить книги, мечтать стать редактором, чтобы передавать слова дальше, — и не иметь рядом того, кто поймёт до конца… Сейчас она впервые нашла своих. Смутная мечта соединилась с реальностью.

Асу-нэ вышла на шаг вперёд, оглянулась и широко, зубами, улыбнулась:

— Всё-таки я хочу стать редактором.

Почему-то в тот миг я отчётливо увидел Асу-нэ в этом городе — как она спорит в искрах с упрямым автором. Волосы чуть длиннее, одежда — удобные брюки, движения лёгкие. И говорит она ещё эмоциональнее, чем тот редактор в каррярне, горячо, напористо.

Поэтому я тихо решил начать готовиться к прощанию.

＊

Дзимбочо, по которому мы потом прошлись, оказался ещё больше «городом книг», чем я представлял.

Даже искать по телефону не требовалось: книжные здесь идут почти в той же плотности, как едальни у Такаданобаба. Помимо универсальных, — тьма специализированных букинистик: детективы, музыка, авто- и мототематика… И в каждом, даже самом крошечном, кто-то с жаром листает страницы — я не ожидал, что в мире столько заядлых читателей.

Я, конечно, не такой фанат, как Асу-нэ, но романы люблю, так что мы просто ныряли во все, что цепляло глаз, и оба набрали по паре книг.

Так увлеклись, что очнулись лишь в 16:30.

— Хочешь ещё куда-нибудь заглянуть? — спросил я у идущей рядом Асу-нэ, сияющей от счастья.

— Мм… Наверное, хочется один раз пройтись по знаменитым местам — Шиндзюку, Сибуя…

Поиск показал, что до станции «Синсэн-Синдзюку» отсюда идёт прямая ветка метро. Чем она отличается от «просто Шиндзюку», я не понял, но раз в названии есть «Шиндзюку», значит, и есть.

С учётом недавнего опыта купили билеты и прыгнули в поезд — минут через десять уже прибыли. С такой сеткой линий чувство расстояний между районами совсем смещается.

Поднялись длинным эскалатором, прошли турникеты и двинулись к табличкам «Южный выход». Ещё пару раз — по эскалатору вверх, и…

— Это что вообще такое…

Глаза готовы были вывалиться. Люди, люди, люди — повсюду. Токио-станция уже впечатлила, но здесь — в разы мощнее. Не людская волна, а сплошное море.

И при этом никто никого не валит — все шуршат в своих направлениях и как-то не сталкиваются.

Асу-нэ рядом окончательно перешла в режим «понкоцу»: прямо новорождённый оленёнок. Мы ещё в поезде выяснили, что «Кинокунию» ей хочется посмотреть, она на восточной стороне… Но сначала надо бы вообще понять, как выбраться наружу.

Я потащил Асу-нэ за руку и заметил: толпа сама аккуратно нас обтекает. Главное — остерегаться тех, кто идёт, уткнувшись в телефон; самому лучше лишний раз не дёргаться.

Протиснувшись к какому-то выходу, выбрались наконец на улицу. Тротуар широкий, людей всё равно много, но не так, как в недрах станции.

— Слышала, у Шиндзюку рекорд по пассажиропотоку в мире, — выдохнула Асу-нэ.

— Пока ты «понкоцилась», я прочувствовал это на своей шкуре. Они что, все прошли спецтренинг? Japanese Ninja?

По карте проложил путь до «Кинокунии» и повёл вдоль стен. Спустились по лестнице, ушли в тихий переулок — хотя «тихий» по-токийски: людей всё равно как на ежегодном фукуйском празднике.

— Небо… узкое, — вдруг сказала Асу-нэ.

Я тоже поднял взгляд: справа и слева — высотки, голубизна нарезана на прямоугольники. В Фукуи таких размеров почти нет — стоило осознать, и накатило странное чувство сдавленности. Воздух — сборная солянка из выхлопа и запахов еды — какой-то «невкусный».

Мы привыкли говорить под широким небом, под облаками, под ветерок с сезонными запахами и над тихими водой — и от такого богатства природы, оказывается, отвыкать больно.

Становилось тяжеловато, и мы взяли холодный маття-латте и ходзитя-латте в японском чайном кафе на первом этаже «Кинокунии». Случайно зашли — а оказалось божественно: оба напитка пахли чаем и были тонко сладкими.

— Вот это Токио! — в унисон воскликнули мы и моментально ожили.

Потом прошлись по всем семи этажам «Кинокунии» — и масштабы, и людность иные, чем у дзимбочских букинистик, но тоже завораживают.

Заглянули в странный «коллаб»-билдинг Uniqlo с сетевым электроники, сунулись в «Исэтан», почувствовали себя не к месту — и ретировались; прошлись по универмагу «OIOI».

Кстати, читается это «Маруи». Серьёзно? Назвали так, чтобы подкалывать приезжих?

Пока мы плутали, уже стемнело. Часы показали за семь.

— А давай ещё по Кабукидё пройдёмся? — оглянулась, сияя, Асу-нэ.

— Но, — сказал я, — если сейчас не двинем к Токио-станции, на последний синкансэн не успеем.

Вообще-то мы собирались уехать раньше. Если ухватимся за самый последний, в Фукуи попадём почти к полуночи — впритык к формуле «туда-обратно в один день».

— Я же говорила: в записке написала, что вернусь завтра, — хитро улыбнулась Асу-нэ.

— Родители не звонили?

Она проверила телефон:

— Нет-у.

— Всё равно…

— Раз уж добрались до Токио, — кто знает, когда выпадет ещё такая возможность? Надо набрать побольше опыта. И… — опустив глаза, добавила: — Наша поездка может оказаться первой и последней.

— Не говори так с таким лицом — я не смогу отказать.

— Я хочу ещё немного побыть во сне. Куда мы никогда не поедем вместе — ни на экскурсию, ни на школьную поездку, с тобой.

«Во сне», значит. Насильно тащить её домой я точно не смогу.

— Ладно! Это я предложил «сбежать», так что идём до конца.

— Вот это разговор.

Совершенно естественно она переплела пальцы с моими. Пусть это счастливое выражение держится как можно дольше. Пусть хотя бы на время поездки забудется конфликт с отцом. Я крепче сжал её ладонь…

Тр-р-р-р-р-рн.

Зазвонил мой телефон. На экране высветилось: «Кура-сэн».

Тр-р-р-р-р-рн, тр-р-р-р-р-рн.

Плохое предчувствие. В выходные этот дядька никогда не звонил. Да и в будни — только по делу.

Тр-р-р-р-р-рн, тр-р-р-р-р-рн, тр-р-р-р-р-рн.

И причина для звонка именно сейчас, похоже, может быть только одна.

Я посмотрел на Асу-нэ: лицо и испуганное, и будто пойманной на шалости. Этого хватило за «подтверждение».

Тр-р-р-р-р-рн, тр-р-р-р-р-рн…

Безличный звук не смолкал.

Я глубоко вдохнул, собрался и ответил:

— Алло.

＊

— Читосэ, game over.

«Как и ожидал», — подумал я.

— Можно притвориться, что я не понимаю, о чём вы? Попробовать сыграть в «кто, я?»

— Думаешь, это со мной прокатит? …Кура-сэн, держи, наконец-то дозвонился.

Я понял сразу две вещи.

Во-первых, то, что я с Асу-нэ, — давным-давно раскрылось.

Во-вторых, Кура-сэн всё это время — на нашей стороне.

«Наконец-то дозвонился» — хотя это первый звонок за весь день. Значит, до этого он ловко тянул время. И сейчас одной фразой дал мне понять, что тянул его именно для меня.

— Алло, это отец Асуки. Передай-ка трубку дочери.

Собеседник сменился. Я взглянул на Асу-нэ: она замотала головой, вот-вот расплачется. Я принял решение.

«Если не можешь жить красиво — почти всё равно что не жить. Так ведь, “старой школы дамский сердцеед-пижон”?»

— Простите, вы о чём? — невозмутимо спросил я.

— Бессмысленно юлить. Не верю, что Асука решилась бы на такое сама. Если кто и мог её вывести из дома, так это ты. Я всё-таки педагог, до такого допетрю.

— Как не кстати. Я вообще-то на свидании с милой девушкой. Болтать долго не планирую.

— Я сказал: передай трубку своей паре.

— С чего это вы решили, что «милая девушка» = ваша дочь? С таким серьёзным лицом… Нисино-сан, вы, часом, не папа-наседка?

Я нарочно поддел — если он потеряет хладнокровие, мне легче. Асу-нэ вцепилась мне в руку; я ответил ей кривоватым подмигиванием.

— Ты забавный парень. Напоминаешь молодого Куру.

— Только не надо, я не такой раздолбай, как он.

— Эй, я всё слышу, Читосэ. Спикер стоит, — буркнул Кура-сэн.

— Упс. Моя вина.

— И что, так и будем спорить? — спокойно спросил Нисино-сан. Похоже, из себя он не выйдет.

— Не спорить, а воду в ступе толочь. Я говорю, что Асуки тут нет. И пока я это говорю — её тут нет. Так… — Я глянул расписание. — Завтра «Сирасаги», прибытие в полдень. Подойдите к турникетам — сверим показания. Если правда был с Асукой — делайте со мной что хотите.

— Недурно, но наивно. Если прямо сейчас Асуки с тобой нет — мне остаётся подать заявление в полицию.

«Чёрт». Логично, конечно.

— Тогда допустим, что сейчас я всё-таки с Асукой. В этой махине под названием Токио нас за одну ночь не отыщете. А вернувшись, Асука сама объяснит полиции, что ушла добровольно.

— Когда речь о несовершеннолетних, даже при самовольном уходе ребёнка тот, кто помог, может подпасть под наказание.

Попал.

Я на пределе провернул мысль:

— Сценарий такой: Асука решила одна ехать в Токио. Я — приехал по личным делам. Мы случайно пересеклись. Вероятность малая, но вы же не можете это опровергнуть, верно?

— А на камерах наблюдения на станции Фукуи вы вдвоём вместе случайно не попадались?

— Мы «случайно» столкнулись у входа. И «случайно» взяли рядом места. Такое и в сёдзё-манге бывает.

— А билеты когда и кем куплены?

Почти мат. Но на сутки времени выбить ещё можно.

— Я купил пару билетов — для поездки с другой знакомой. Перед отъездом поссорились из-за пустяка, один лишний остался. Обзвонил знакомых — Асука сказала, что как раз нужен. Камеры ведь не пишут содержание наших разговоров, да?

— Минуту назад ты утверждал, что на свидании с кем-то, кроме Асуки.

— Говорил же: дальше — гипотеза «если бы я был с Асукой». Чистая словесная репетиция, не факты.

— Понятно, — Нисино-сан коротко вздохнул. — Ниточка слабая, но верно и то, что пока Асука держит твою сторону, полицейская шумиха мало что даст.

Похоже, всерьёз до полиции он доходить и не собирался. На этом и строилась ставка: пока мы не сдаёмся, ходов у него немного. Достаточно удостовериться, что она со мной и что всё спокойно — и дальше он дело не раздует.

— Полдень. «Сирасаги». На входе, — сказал отец Асуки.

— Да.

— С тобой, похоже, нужно будет обстоятельно поговорить.

— Может, отделаемся «Tokyo Banana»?

— Бананы не люблю.

Связь оборвалась.

— Ха… — я шумно выдохнул.

Не «переиграл» — выкрутился. Точнее, нам дали шанс.

Асу-нэ всё так же держалась за мою руку, смотрела снизу вверх, изо всех сил сдерживая слёзы. Смысл разговора ей и так был понятен.

— Прости, — сказал я.

— …— Её нежные пальцы сжались на моей руке ещё крепче.

— Похоже, с нашей свадьбой будет непросто.

— А?

— Похоже, я здорово не понравился твоему отцу.

— Тогда…

— Тогда наше «добавочное время» — до завтрашнего утра.

Лицо Асу-нэ распустилось широким цветком.

— Держи телефон включённым, — сказал я. — Если разминёмся, надо будет как-то найтись.

Она смущённо почесала щёку, снова переплела пальцы с моими. Небо над нами было всё такое же узкое, звёзд почти не видно — но луна по-прежнему смотрела на нас.

Шиндзюку, казавшийся сперва «затёртым» и душным, сверкал разноцветным неоном — будто мы и правда забрели в чей-то сон.

Впервые мне показалось: Токио — красивый.

＊

Мы уселись на площади перед знаменитой «Альтой» и через браузер стали искать рядом бизнес-отели. По деньгам выходило так: даже самый верх — не дороже десяти тысяч йен на человека. Под такой фильтр мест внезапно нашлось немало. Но стоило начать звонить — чистые и недорогие уже забиты, а где есть места — либо такой шалаш, что «девушке там ночевать… ну вы понимаете», либо «ищем у Синдзюку», а на деле станция вообще другая. Никак.

Один я пережил бы и капсульный, но с Асу-нэ такое не прокатит.

Если честно, вариант переночевать «где-нибудь» у меня имелся, но пользоваться им не хотелось — разве что нас прижмут к стенке и останется выбор между этим и ночёвкой под открытым небом.

Сменить район? Земля чужая — где тут дешёвые и нормальные бизнес-отели, не угадаешь. И устали мы оба прилично. «Ну и задачка…» — подумал я и вбил «отели» уже прямо в карту. В Кабуки-тё, куда Асу-нэ хотела заглянуть, точек высыпало много.

— Давай пройдёмся по Кабуки-тё и спросим на месте?

— Давай. Может, так быстрее. Вдруг как раз будут отмены.

Кивнули и двинулись. Прошли вдоль «Альты», перешли дорогу — и вот огромный «Дон Кихот». Похоже, отсюда и начинается Кабуки-тё. Хотя… если по ощущениям масштаба, наш фукуйский «Донки» куда внушительнее, — сам себе ухмыльнулся я, питая странное чувство превосходства.

— Смотри, будто сама улица дышит, — сказала Асу-нэ. — Прямо слышно, как бьётся: док-док.

Это попало в точку и мне. Улица у «Кинокуньи» тоже впечатляла, но от «Альты» до сюда неон стал ещё ярче и шумливее; едальни, аптечки, изакаи слились в один химерный организм и шевелятся, как гигантское живое.

Если мерить Фукуи — это как любимая Кура-сэном Катаномати, только людей больше на порядки, заведений больше, да и «яд» гуще.

— Кажется, я на своей шкуре понял, что такое «квартал развлечений», — сказал я.

Асу-нэ криво улыбнулась:

— Если честно, мне страшновато.

— И мне, сэнпай.

Вокруг — блондинистые парни в костюмах, девушки в броских платьях с пол-груди наружу. Явно «водная индустрия».

— Но школьники тут тоже идут как ни в чём не бывало, — добавила Асу-нэ.

Вот ведь да: атмосфера чисто «взрослая», а девчонки в форме шагают уверенно.

— Пойдём и мы, — сказал я.

Она кивнула — и, всё ещё робея, тихонько ухватила меня за край футболки.

Зайдя вглубь, увидели знакомые по Фукуи караоке и сетевые едальни — стало полегче. Правда, вперемежку с ними маячили откровенно «взрослые» вывески — глаза приходилось беречь.

— Эй, смотри, «бесплатная справочная» — зайдём?

— Ай-ай-ай! Наивная! — Я-то тоже не знаток, но по витрине ясно: не про «достопримечательности и вкусно поесть». Неон там уж больно «сомнительный».

Поняв, она залилась краской и ущипнула меня в бок.

— Сейчас-то я не виноват, да?

Я поднял голову — впереди вырастало здание, что пронзает небо. Чуть поодаль на крыше сидела голова Годзиллы — значит, кинотеатр. Одна такая «культурная» точка — и уже кажется, что район почище; странное дело.

Мы повернули направо. Я спросил без особой причины:

— Есть храбрость поесть где-нибудь здесь?

— На каждом углу «остерегайтесь разводил» — как-то не тянет.

— Согласен. И ради фастфуда, что есть и в Фукуи, тащиться тоже так себе.

Асу-нэ коротко выдохнула:

— Кажется, я поняла, что это за место. И, если честно, подустала. Мы же ещё и без ночлега.

— Финал путешествия не ахти, но сойдёт: берём в конбини и едим в отеле?

— По-школьному мило, мне нравится.

Впереди как раз маячило здание с «FamilyMart». На фасаде горел неон «I♡歌舞伎町».

— Сгоняю за едой. Идёшь?

— Поручаюсь на тебя. Я ещё чуть-чуть здесь повпитываю атмосферу.

— Принято. Онигири какие любишь?

— С умэбоси!

Асу-нэ присела на низкое ограждение у деревца, а я отправился за покупками.

＊

Я набрал в конбини онигири и готовых закусок, вышел — а на нашем месте Асу-нэ нет.

Огляделся — и увидел в стороне: блондин в костюме схватил её за руку.

Не раздумывая, сорвался с места.

— Да ладно, пойдём, ты точно зайдёшь! А если хочешь — и без работы…

— Не пойду. Отпустите!

— ГУХ!

Я врезался ему в спину плечом. Хотел только напугать, но вспыхнул — и переусердствовал: тип пошатнулся и рухнул на колено.

— Чёрт. Асу-нэ!

Схватил её за руку — и в бег.

— Эй, щенок, стоять!

Оглянулся: он уже поднялся и рванул за нами, но, видно, от неожиданности тормознул — мы успели оторваться. Куда бежать — понятно, что непонятно; петляли вправо-влево.

— Сюда!

Асу-нэ показала на современное здание впереди — мы юркнули в холл.

…Кажется, он не успел заметить, куда именно мы вошли.

Перевели дух. Асу-нэ заговорила первой:

— Прости, что не справилась одна. Надо было сразу отрезать или просто пройти мимо, но он сказал: «Можно на минутку?» — я решила, дорогу спросит.

В Фукуи, если к тебе внезапно обращаются, почти всегда именно так.

— Это что, зазывалка?

— Гёрлс-бар, кабак… и, ну… «интересует ли э-э…», а если нет — «можно и просто в отель».

— Отлично! Саку сейчас отвезёт его на Тодзимбо — и обратно не привезёт ♡

— Остынь, мы в Токио!

Оставлять Асу-нэ одну — глупость. Мы знали, что Кабуки-тё — «такое место», но однодневная туристская эйфория притупила бдительность. Местные, может, и отшивают на автомате, а у Асу-нэ «непривычность» читалась с первого взгляда.

(Тодзимбо— один из немногих туристических «утёсов» Фукуи: красиво, но в детективах там обычно загоняют в угол подозреваемых.)

— Это мне прости, — сказал я. — Стоило сыграть «парня» — и он бы отвалил. А я сорвался.

Асу-нэ хихикнула:

— Зато какой редкий кадр: ты и так за меня заводишься.

(Ясно, про Нанасэ.)

— Само собой. Ты — мой человек.

— Было страшно… но прямо как сценка из романа: мы вдвоём — и злодей за спиной.

— Я, между прочим, с утра тебя за руку таскаю. По канону к этому моменту тебя уже должны один раз поймать, чтобы интрига не просела.

— Хоть иногда будь серьёзным, героем побудь — можно же? — надулась она.

— Такая уж натура: без дурацкой шутки жить тяжело. Ладно, важнее вот что… — я огляделся по холлу. — Асу-нэ, нам бы… это… здесь, похоже, лу—

Мой рот накрыли её ладони.

— Не называй. Скажешь вслух — и я не смогу остаться, — прошептала она, вспыхнув и отводя взгляд. — Он может ещё шляться поблизости. И мы всё равно искали ночлег. Самое разумное — остаться здесь.

Когда она опустила руки, я кивнул:

— Но…

— Это я затащила тебя в Токио, это я своей наивностью устроила тебе головняк. Я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Мы не знаем, кто у них за спиной. Всё будет хорошо — я тебе доверяю.

Честно говоря, тот парень выглядел легкомысленным хостом. Но район есть район: мог бы оказаться не один, а если всплывут «серьёзные» — разговоров не останется. И я не смогу смотреть в глаза ни её отцу, ни Кура-сэну, если с ней что-то случится. Да и сам не вынесу, если поставлю её под удар.

Проклиная собственную оплошность, я решился:

— Асу-нэ, всё будет нормально. Я рядом.

— …Эх ты, — она закрыла лицо ладонью, смущённо опустила голову, глубоко вдохнула-выдохнула, подняла на меня серьёзный взгляд:

— С тобой я не ошибусь. Давай останемся — так безопаснее.

— Вредина, — ответил я без паузы, чтоб не выдать волнения. — Скажешь так — и мне наоборот хочется держать себя в руках.

Она по-взрослому улыбнулась:

— Вот поэтому ты и подходишь.

С тех пор как Нанасэ меня и подтолкнула в спину, успела пройти будто целая жизнь — а ведь пролетели всего-навсего одни сутки.

( данная бурятский символ означает - отругать или отчитать человека )

Я вдруг ловлю себя на запоздалой мысли: а точно ли мы поступили правильно?

Может, я лишь раззадорил отца Асу-нэ и ещё сильнее всё запутал.

С Кэнта и Нанасэ было проще: там был понятный оппонент, которого хотелось поставить на место, был «враг», с которым надо что-то делать, и по дороге они сами поднимались на ноги.

Но сейчас иначе. Отец Асу-нэ — не тот, кого «нужно побеждать», а она и так уже встала и пытается справиться сама.

По сути, я просто силком увёз её в Токио. И что? От этого правда что-то станет лучше?

«Ты вообще с какого права лезешь в этот разговор?»

Если честно, ни внятного плана, ни понимания, что я могу для Асу-нэ сделать, у меня нет.

Я опустился под воду с головой — и, вспомнив, что в этой ванне только что лежала она, с возгласом выскочил наружу.

＊

Мысль о том, что в такие места, вообще-то, до восемнадцати нельзя, я оттолкнул: «чрезвычайная эвакуация». Было бы ведь грустно, если бы туристов из Фукуи связали в тюк и утопили в Токийском заливе, да? С этими внутренними оправданиями держался ровно и спокойно и оформил заселение.

Комнату выбрали на автомате, у окошка с шторкой лишь оплатили — ни смотреть на нас, ни разговаривать особенно не пришлось. Честно — просто аккуратно скопировал повадки парочки перед нами. Почти всё было занято, но нам повезло: нашёлся недорогой номер — по бюджету самое то. У стойки были бесплатные шампуни и гели — я дал Асу-нэ выбрать.

Комната — светлая, белые тона, большая двуспальная, софа, журнальный стол, телевизор — вполне стильно. По стенам тянулась синяя неоновая лента, местами переливалась в фиолетовый и розовый — слегка смущало, но откровенно «эро»-настроения не было, и я искренне выдохнул.

Мы бросили сумки на софу и синхронно плюхнулись на кровать.

— Уста-а-али…

Лёжа на животе, потянулись, встретились взглядами — и расхохотались. Пряди, соскочившие на щёку, и из них выглядывающая «слезинка»-родинка. От непривычного ракурса пробрало, но я изо всех сил пришиб это чувство разумом.

— Представляешь, — вспыхнула Асу-нэ, — мы в Токио! И остаёмся с ночёвкой!

— Последнего я, признаюсь, не планировал.

— Чувствую свободу… Сегодня мы как облака, — она забила руками-ногами по-подростковому. Я уже хотел ляпнуть про «гром завтра дома», но сдержался.

Она вдруг застыла, посмотрела несмело:

— Эмм… ужин? Душ? И-и… или…

— Не мучай непрофильные шутки! Я голоден. Давай — ужин!

Мы поели конбини-набор, я заранее запустил ванну — просторную, да ещё и чаша переливается «радугой». Асу-нэ от этого взлетела духом и по инерции:

— А может, вместе…

— Значит, можно? Спинки потрем? Или полотенцем медуз сварганим?

— …В-вместе нажмём кнопочку «набор»?

— Не до конца понял, но и так сойдёт — «вместе».

Пока доедали, ванна наполнилась. «Кто первым?» — в обоих смыслах неловко; решил по классике — леди фёрст. Асу-нэ порылась в сумке и ушла в ванную. Вода зашумела. Хорошо, что комната не «стеклянная», а то бы я просто сгорел. «Чрезвычайное» на «чрезвычайном»: стоит расслабиться — и крышу сорвёт. Этого сумасшедшего дня хватило, чтобы увидеть в Асу-нэ не только «старшую-соседку», а живую женщину.

Чтобы не слушать слишком отчётливые «шшш» и «плюх», я тряхнул головой и уткнулся в телефон. Пришла редкая СМС (обычно все пишут в LINE): «Не забудь презерватив».

— Да я тебя прибью, Кура-сэн! — взвыл я. Спасибо за возвращение в реальность, герой-педагог.

От Юко и остальных — пусто; выдохнул… и тут же возненавидел себя за этот выдох. Вода сменилась «вввууу» фена, потом стихла — и из ванной вышла Асу-нэ в белоснежном баторобе.

— Халат?..

— Фу-ух, благодать. Я — первая.

Пояс был затянут, но вырез — такой, что видны разогретые ключицы и крошечная родинка; подол — выше колена, шаг — и из мягкого разреза на миг выглядывает блестящее бедро. Фарфоровая кожа слегка розовела от тепла.

— Следующий — прошу?

Я отвёл взгляд. Асу-нэ села рядом, наклонилась, заглядывая в лицо. Непривычные шампуни и бодивош — сладкий шлейф накрыл.

— П-пожалуйста, не дёргайся так. Видно будет.

— Немного стыдно, но пояс крепкий, — искренне удивилась она.

«Халат — это всё-таки «полотенце», а не юката», — подумал я. Если в таком лечь спать — утром не разберёшь, что где… и что станет со мной, увидев это, тоже вопрос.

— Я же не думала, что будем в одной комнате. Подумала: надену отельный ночной набор — и ладно, — сказала она.

— Понимаю! Но и спать в дневном — не дело; а винтажное платье — точно не «для сна».

— Эх, знала бы — прихватила бы милую пижаму.

— Вот! — меня осенило.

Я рванул к шкафу — в таком-то месте должно быть… Нашёл!

— Асу-нэ, давай вот это.

Пижама на пуговицах, распашная.

— О, такое было?

— Сверху — халаты, а это — в нижнем ящике. Смотри: тёмно-синяя и «сакуровая» — парные.

— Э-это ещё неловче, разве нет?

— Есть такое…

В итоге Асу-нэ переоделась в пижаму, я сходил в душ. Пол влажный, на табуретке капли, в воздухе — её аромат. Трудно не думать, что она только что была в этой воде; я нарочно быстро и грубо вымылся — даже тщательнее обычного. Лёг в ванну, положил голову на край… «С тех пор как Нанасэ (叱 — ‘отругала’) подтолкнула меня — будто целая жизнь прошла. А ведь всего один день».

Высушил волосы, вышел. В полумраке на софе Асу-нэ сидела, освещённая экраном. Родители? Или пугает тишина? Завидев меня, она торопливо убрала телефон в сумку, изучающе оглядела — и улыбнулась:

— Всё равно немного неловко. Будто живём вместе.

Я вспомнил разговор в кампусе:

— Значит, первый, с кем у тебя парные пижамы — я. Даже если дальше нас разведёт.

Она вздрогнула, а потом с улыбкой — наполовину радостной, наполовину щемящей:

— Это я навсегда запомню.

Повисла пауза. Ужин и душ позади, дальше — спать… но ещё только десять. Для старшеклассников рановато. Я поискал тему — пусто. На мгновение глянул на кровать — отдёрнул взгляд… и столкнулся глазами с Асу-нэ, которая сделала то же самое. Мы оба неловко ухмыльнулись.

Асу-нэ огляделась, явно волнуясь, решилась и вскочила:

— Раз уж так, давай исследуем комнату! — без задней мысли сказала она.

— Лучше не надо…

Она уже дёрнула ближайший ящик.

— Кья!

— Я же говорил, какой это отель.

Я подошёл — в ящике презервативы, лубриканты, отдельно запаянные с пометкой «стерильно» розовый ротор и вибратор. Я стукнул кулаком по краю и задвинул ящик.

Асу-нэ надулось:

— Ты прямо спокойный такой, да?

— Если так кажется — похвали моего внутреннего ангела.

— Будто привычный.

— Забыла, как ты «понкоцилась», а я отчаянно изучал парочку перед нами?

— Ты ведь думаешь, что я неискушённая.

— Честно? С самого утра.

Асу-нэ снова взялась за ручку ящика:

— …Я вообще-то выпускница. Я знаю. И что это, и как «это» используется, и где мы сейчас. — Взрослая, и всё же хрупкая улыбка больно задела. — Так что… если вдруг так получится, я не расплачусь от страха — не такая уж я… ну… «совсем первая». Правда.

Она искоса взглянула, выжидая реакцию. Я — упрямец — натянул «добрую» улыбку, не выпуская ни капли настоящего:

— Но знаешь… рядом с тобой, хотя бы пока идёт это путешествие, мне хочется оставаться теми, кем мы были тогда — беззаботными детьми. Вот так я думаю.

Глядя на её чуть тревожное лицо, я резко подумал: «Хватит уже баловаться с огнём».

Я раздражённо схватил Асу-нэ за руку и рывком повалил на кровать. Перевесил корпус, приблизил лицо.

— Э? Э? — она растерянно зажмурилась.

— Уря-а! — гаркнул я — и шлёпнул подушкой по её прекрасному лицу.

— Фун-гю-у! — издался нелепый звук.

— За что?! — простонала она из-под подушки.

— По вашему заказу, — хладнокровно произнёс я, — школьная ночь с путешествием и подушечной битвой.

— А… то есть сейчас была «та» сцена?

— Во-о-от именно! — «босс, босс, босс» — я отбивал слова подушкой. — Представь, как я тут с внутренним ангелом за ручку держусь, чтобы ни о чём не думать! Зачем подливать масло в огонь?! Ты что, из армии демонов?!

— Но… ай! Я подумала, раз ты мальчик, надо хотя бы уладить… ну… «мысли».

— Улаживай с ангелом и чертёнком в облачках комикса! Ты недооцениваешь либидо подростка! Доиграешься — и мы три ступеньки «взрослой лестницы» перепрыгнем разом!

— Э… эм…

— Ма! Ё! На! — босс-босс-босс-босс-боссь! — Если хочешь быть редактором — думай про завязку–развитие–поворот–развязку! Иди по ступенькам! Веди читателя по эмоциям! Если я тебя сейчас обниму — нас сожгут в комментах! Ты же жить собираешься в этом городе? Выживать в нём?

Сквозь подушку я почувствовал её энергичные кивки.

— Держись. Не плыви по обстоятельствам. Будь собой, по-настоящему. Смотри на человека — и на мечту. Ты — это ты!

Кивки участились.

— И если когда-нибудь «дальше» у нас будет будущее — когда мы будем уважать друг друга, ценить, и по-настоящему захотим стать одним целым… вот тогда — да. Я старомодный.

— Можно… одно слово? — тихо сказала Асу-нэ.

— Ба-фун! — мне прилетело другой подушкой в бок, во всю силу.

— Наговорился?! У меня, между прочим, завязка–развитие–поворот–финал и чувства выстроены! Я смотрю на человека и говорю, не оглядываясь на обстоятельства! Не неси чушь, пафосный тип!

— «Одно слово», говоришь?!

А дальше началась чистая «экскурсионно-школьная» битва подушками.

— Давай, «понкоц-принцесса»! Сейчас я покажу суровую школу жизни!

— Ну что? Иди сюда, неумёха: блюдо готово — а ты на последней секунде струхнул!

Как в тот самый день, когда Асу-нэ сцепилась с ребятнёй:

— Да как ты… пи-пи-ии! Я тебя пи-пи и пи-пи!

— Можешь сказать словами. Старшая простит милого мальчика за оговорочки.

— Вот бы такая невозмутимость у тебя была, когда мы по Токио шли!

Мы хохотали, прыгали на кровати и софе, «пам-пам» били подушками.

Когда-нибудь мы станем взрослыми. И должны будем стать.

Но пока — хочется оставаться детьми изо всех сил. Потому что если не быть как следует ребёнком, как следует взрослым тоже не получится.

Как в эту синевато-наивную ночь.

＊

Мы, выбитые из сил, сидели рядом, привалившись к спинке двуспальной кровати.

Как в тот раз, когда у меня ночевала Нанасэ Юдзуки, я было решил перебраться на софу, но Асу-нэ только сказала: «Так скучно».

Да и всё равно — как ни крути, это была ночь, в которую мы не станем мужчиной и женщиной.

— После ванны опять вспотел… не воняю?

Асу-нэ сунула нос к моему вороту и принюхалась:

— И правда, воня-а-ет.

— А ну тогда и твой понюхаю.

Было уже одиннадцать. Часы на тумбочке — цифровые, а в голове всё равно тикало: кочь, кочь — секундная стрелка отмеряла остаток времени.

— Давай поговорим, — сказала Асу-нэ. — Путешествие раз в жизни. Скорее всего — одно-единственное. И нам нужна история, достойная финала. Такая, чтобы через годы, даже если мы не вспомним общий запах шампуня, вот её — не забыли.

И правда, такой поездки больше не будет.

Дело не в спутнице и не в пункте назначения. В семнадцать ты чуть ли не «сбегаешь» с девчонкой своей мечты и бродишь без карты по незнакомому городу.

Мы сейчас — словно герои романа. Кто здесь главный герой, само собой разумеется.

— Так вот, — продолжила Асу-нэ. — Расскажи о себе.

— Увы, история, которая «подойдёт к такой ночи», у меня в запасе не лежит.

— Не обязана быть шиковато-изящной. Не нужна ни «драма», ни «романтика». Расскажи, как ты стал тем, кто ты есть.

Я вгляделся в её лицо — колкая серьёзность, тёплая мягкость, зыбкость… глаза вот-вот хлынут слезами. Я понял, чего она просит.

— Если я всё это расскажу… сможет ли это зажечь хотя бы одну свечу в твоём будущем?

— Мне это нужно. Сейчас, в конце этой поездки, в эту ночь. Позволь услышать тебя.

Этой истории я не рассказывал никому.

Ни Хиираги Юко, ни Учиде Юа, ни Аоми Хару, ни Нанасэ Юдзуки, ни Асано Кайто, ни Мидзусино Кадзуки — разве что Ямадзаки Кэнте совсем чуть-чуть.

Потому что…

— Боюсь, я не оправдаю ожиданий. У меня прошлое самое заурядное, даже дешевое на вкус. Это не тянет на «сюжет».

Асу-нэ тихо сжала мою ладонь:

— Даже если оно и впрямь заурядное и «дешёвое», я отредактирую его так, что оно станет единственной в мире историей.

…Тогда спокойно.

Рядом с ней я могу быть немного ребёнком.

В эту ночь — разовую на всю жизнь — я расскажу, наверное, тоже историю «раз и навсегда».

Как когда-то ты подарила мне слова, так и я попробую, пусть хуже, пусть мелко, скучно и глупо — но расскажу историю Читосэ Саку.

＊

— …С детства я был «заметным». Настолько, что уже в детсаду многим девочкам нравился, а на спортпраздниках в беге ни разу не проигрывал.

— Угу.

— В начальной школе это не изменилось: девчонки по-прежнему ко мне тянулись, в физре, на марафонах, на осенних стартах — без поражений; просто внимательно слушал уроки — и в тестах стабильно вверху.

— Да.

(Это место я в общих чертах пересказывал, когда уговаривал Кэнта.)

Асу-нэ поддакивала коротко, но в каждом «да» звучала своя интонация; она не перебивала — просто слушала.

— Впервые я подумал, что, может, «немного особенный», классе в четвёртом. Уже начинал видеть окружение: похоже, у других получается не так легко и не всё.

— Угу.

— Но свысока я ни на кого не смотрел. Быстрый ты или медленный — дружба важнее. Меня часто «само собой» ставило в роль вожака, и мне хотелось, чтобы всем было хорошо.

— М-м.

— Сам себя не хвалю, но, если сравнить с нынешним мной, тогда я был довольно неплохим парнем. Никогда не проходил мимо изгоев; если кому-то было тяжело — всегда помогал.

— Да.

— Помню до сих пор: в классе была девочка, от которой держались подальше. На переменах она молча рисовала, прикрываясь телом и руками. Про неё шептали: «мрачная», «фуу». Как-то надо было разбиваться на пары «мальчик–девочка», и она сидела одна, глядя в пол. Я подошёл: «Если хочешь… в пару?»

— Угу.

— Это не было «смотрите, какой я герой, помогаю изгоям». Я правда не выносил ни участия в таком, ни молчаливого согласия.

— Да.

— А когда заговорил — оказалась обычной, даже забавной. Показала рисунки — любимые мной манга-персонажи, и нарисовано шикарно. Я завёлся, и на следующий день она подарила рисунок. Я был счастлив.

— Угу.

— Потом она мне призналась, я отказал… и в ответ услышал целую тираду: «Зачем был добрым? Не надо было из жалости!»

— М-м.

— В коридоре загоготали: «Читосэ девчонку до слёз довёл!»

— Угу.

— А ведь дело было не в жалости. Мне правда нравилось, как она рисует, и болтать про мангу было весело. Я думал, мы подружились. Может, если б руку протянул кто-нибудь «обычный», неприметный, недоразумения бы не случилось.

— Да.

— Часто и ко мне сами шли за помощью. Я почти никогда не отказывал. Сначала — «спасибо, ты выручил!».

— Угу.

— Но потом привыкли. Возникло общее ожидание: «Заморочку кинем на Читосэ — он мигом решит». «Нам самим сложно, а он всё умеет — пусть сделает».

— М-м.

— И стоило отказать или сделать не «как хотели» — это было уже не просто «жаль», а претензии: «Почему? Мог бы и помочь», «Сделал на отвали, да?»

— Угу.

— Так понемногу нарастало. Стоило хоть на миллиметр отойти от образа «Читосэ-кун, который всё умеет и всем добр», — по мне били сильнее, чем надо.

— Да.

— Примерно тогда я пошёл в юношеский бейсбол. И, да, быстро перегнал сверстников, а потом и старших.

— Угу.

— Но в этом возрасте уже нельзя быть «всегда первым» на голом таланте — ни в спорте, ни в учёбе. Я рос не так уж высоким, а ребята вокруг — как на дрожжах.

— Угу.

— И вот тут стало страшно. Я стартовал с уровня, где «успех без усилий»; а вдруг кто-то нагонит, обгонит хоть раз — и все разочаруются, отвернутся? Ведь любили «Читосэ-куна, который всё умеет и всем добр».

— Да.

— Были ребята, что в младших классах держались со мной наравне и в учёбе, и в спорте, а потом — незаметно — осели на середину.

— Угу.

— Я вперся и начал работать. По-детски — но по-взрослому: перед контрольными учился больше всех, перед марафоном каждый день бегал по набережной. В бейсболе отбивал до мозолей — даже у старших ладони не были так разбиты.

— Да.

— К пятому классу все уже решили, что моё «умею» — норма. Никто не думал, что я работаю тайком. И я сам не говорил. Казалось, все ждут прежнего «Читосэ-кун, которому и стараться не надо».

— Угу.

— И очень скоро люди стали ждать не моих обычных побед, а редких провалов. Сотня в тесте — кислые мины, девяносто — аплодисменты. «Что, Читосэ, сотни нет? Потупел?»

— М-м.

— Потом мало было ждать — начали «помогать мне ошибаться». В футболе перестали отдавать пас, сделанное домашнее вдруг «исчезало» из парты, в форму плеснули какую-то вонючую «шутливую» парфюмерию.

— Угу.

— И смеялись. «Ну ты и ноль по воротам», «Тебе сколько раз про домашку говорили», «Фу, гадостью несёт». Хохотали — искренне, весело.

— Да.

— При этом никто не считал это травлей — и я тоже тогда так не думал. Даже с теми же ребятами после уроков играли обычно.

— Угу.

— Думаю, все просто хотели чуть-чуть «свести счёты».

— М-м.

— Мол, «раз уж ты родился с лишним и выделяешься — потерпи и вот это». Немного «дать фору», уравнять. «Раз тебе повезло — потерпишь».

— Угу.

— Но я-то тоже был ребёнком. Конечно, было больно и горько. Я же просто старался — по-настоящему, а за что меня так — именно те, кто не старается?

— Угу.

— И тогда тонкий, обидчивый мальчишка решил: если подстраиваться под всех, может, и травить не станут. В футболе я нарочно промахивался, в тестах оставлял пустыми задачи, ответы на которые знал, а когда друзья просили о помощи — иногда нарочно отказывал холодно.

— Угу.

— Вышло, что я их только порадовал. Вывеску «одарённый», «повезло при рождении» однажды нацепишь — и не снимешь, пока не сменишь весь мир вокруг. Любой труд перечёркивается этой вывеской, любой промах раздувается. Тем, кому я «поддавался» на физре, только того и надо было — бегали и вещали, что Читосэ ничего из себя не представляет.

— Угу.

— И я, ребёнок, не знал, как быть. Победишь — станешь занозой, оступишься — высмеют сверх меры. Хочешь быть «обычным» — тебя считают «тем, кто скатился» с прежней высоты.

— Угу.

— Тогда учитель, который ко мне тепло относился, сказал мне вот что.

— Угу.

— «Те, кому Бог надавал при рождении подарков, получают и роль — идти впереди и вести остальных. Ты иногда думаешь: “почему опять я должен стараться?”, а другие думают: “почему это все подарки достались ему?”. Так что лети выше, беги быстрее. Стань таким героем, на которого хочется равняться и за которым хочется пойти».

— Угу.

— А дальше — то, чего я никому не рассказывал: я понял эти слова совсем не так, как хотел тот добрый учитель.

— Угу.

— Иначе говоря, пока ты «умеешь наполовину», у кого-то возникает желание тянуть тебя вниз. Стать надо таким совершенным, чтобы никому в голову не пришло сравнивать себя со мной.

— Угу.

— Я поклялся стать идеальным героем не ради спасения кого-то, а чтобы вообще никого к себе не подпускать.

— Угу.

— Дальше всё просто: в повседневности я начал по одному зачищать найденные в себе «щели».

— Угу.

— Например, выручил в средней школе мальчишку, которого гнобили, — а он стал ходить хвостом каждый день, по выходным караулил у дома. Я ведь просто не хотел закрывать глаза на травлю; это не значит «завтра — лучшие друзья». Когда я сказал, что так не могу, он пустил по школе про меня всякие гадости.

— Угу.

— Значит, с самого начала надо говорить: это не доброта, это мой принцип. Я помог — и всё, но дружить «не намерен». Так не появится ни лишних ожиданий, ни лишних разочарований.

— Угу.

— Если то, что я доверил «как другу», на следующий день становится «слабостью Читосэ» и темой для класса — не надо никому показывать нутро. С каждым держать дистанцию: сам не лезь и ко мне не подпускай.

— Угу.

— Если девочки, влюбляясь сами по себе и получая отказ, а заодно парни, которым нравились эти девочки, дружно кричат «бабник» и «кобель», — с самого начала веди себя как легкомысленный тип, которому верить нельзя. Пусть с порога ясно: влюбляться в такого — себе дороже.

— Угу.

— Если за скромность всё равно шепчут «показуха», лучше быть тем самым неприятным, самодовольным «я-центром», к которому и подходить расхочется.

— Угу.

— А чтобы от «слишком идеального» не тошнило, иногда стравливай пар шутками — дурацкими, мелкими.

— Угу.

— Скажем, девочка, которую я считал важным другом, призналась мне — я, разрываясь, отказал, а наутро «родился факт», будто я повстречался с ней «понарошку» и бросил.

— Или старшеклассники приходили «пожамкать» меня толпой — мол, зазнался, — зная, что в ответ я ударить не могу, чтобы не подставить бейсбольную команду.

— Или парень, решив, что я увёл у него девушку, ворвался в класс, навыкрикивал перед всеми свою бредятину, а потом выкинул мой телефон в окно.

— Или пошёл слух, что мои оценки — потому что я «обслуживаю» молодую красивую учительницу.

— Или кто-то вывел крупно на доске, что мои родители разводятся.

— Или по указке старших меня, первокурсника-основного игрока, демонстративно игнорировали.

— А в старшей школе… впрочем.

— Я мог бы разобрать каждую ситуацию по косточкам, но дело не в «одной травме». Это как если по тебе кидают мелкие камешки, а ты уворачиваешься, уворачиваешься — и однажды обнаруживаешь, что стал вот таким человеком.

Вот видишь — мелкая, скучная, глупая история.

＊

— …На этом моя история всё.

Асу-нэ молчала, и я не решился смотреть на её лицо.

— Видишь, банальное и дешёвое прошлое, да? Никакой большой истории тут нет.

Ответа не последовало, и я заговорил дальше.

— В тот день мне казалось, что я тянусь к луне. Хотел стать как стеклянный шарик на дне бутылки рамунэ: все им восхищаются, все его хотят, и никто не в силах изменить его сущность — чем-то драгоценным.

По стенам тянулся синий неон и подсвечивал моего жалкого двойника.

— Но, может быть, я ошибся с самого начала. Шарик из рамунэ — это не луна в ночном небе. Он просто прячется за твёрдыми стенками, дрожит и глядит со дна на далёкую луну, что светит во тьме. Никуда он не летит.

И я оказался не луной, а именно тем шариком. Вот какая это история.

Когда-то я сказал Кэнте: «Я уверен в своём пути и своих убеждениях. Хочу быть красив, как шарик в рамунэ». И это была не ложь: мне по душе, как я живу сейчас, это похоже на меня. Но иногда, в такую ночь, как эта, я вдруг думаю: «К чему я тогда тянулся рукой — и где я теперь?»

Асу-нэ коротко вздохнула.

— Наконец-то поняла. Почему ты — светлый, беззаботный, горячий и прямой, добрый, словно герой из сёнэна — стал вот таким.

Я посмотрел на неё. Асу-нэ улыбалась бесконечно мягко — даже радостно.

— В твоей жизни не то чтобы не было истории. Их было слишком много.

Её холоднее, чем у меня, ладонь бережно раздвинула мои волосы.

— Обычно достаточно одной из тех вещей, что ты рассказал, чтобы сделать из неё «свою историю». «Со мной было так больно, тяжело, обидно». Потому что так удобно оправдывать слабость.

Голос был предельно мягок.

— Когда не хватает сил, когда что-то бросаешь, когда жизнь идёт не по плану — достал историю, и полегчало: «Ну со мной ведь такое было». А потом, размахивая своей тонкой душевной ранимостью, начинаешь ранить тех, кто, стиснув зубы, как раз старается не дать миру ранить себя. Как ты сказал бы — «для сведения счётов».

— Но, — продолжила Асу-нэ, — ты ни одной из этих вещей не позволил стать оправдательной историей. «Пустяковая тяжесть, скучная печаль, глупая боль. То, что я могу сам преодолеть».

В левой стороне груди глухо бухнуло.

— У тебя не было героя, который спасал бы тебя так же, как ты спасаешь других. Поэтому ты, шаг за шагом, сам защищал свой путь и свой идеал. Чтобы жить красиво.

— …Это не настолько громко и важно.

— Просто ты сам не делал из этого «важного».

Под её тёплым взглядом я прикусил дрогнувшую губу.

— Я ведь… — слова вырвались сами. — В детстве я хотел быть героем — как в манге. Прямо смотреть проблемам в лицо, работать, беречь товарищей, и, увидев, что кому-то плохо, протягивать руку без оглядки…

Но, но, но…

— Но никому такой я не был нужен!

Я вцепился в её пальцы, словно тонущий.

«Зачем я это сказал… Не собирался ведь. Надо освещать ей путь, а не ныть…» — подумал я и поморщился от себя самого. Я точно не луна.

Её аккуратно подпиленные ногти легко щёлкнули по моему лбу.

— Так это же — просто ты.

— Что?

— Да, ты чуть упрям и запутан. Но ты без условий протягиваешь руку Ямадзаки и Нанасэ, смело смотришь проблеме в глаза и работаешь, чтобы её решить. И при этом искренне дорожишь людьми.

— Да это…

— …именно так ты и хочешь это преподнести, правда? По опыту. Чтобы тебя не затянуло в водоворот ожиданий и обратных им разочарований. Ещё точнее — чтобы твоё добро не ранило кого-то ещё.

— …

— Поэтому ты «сыграешь злодея» и выбираешь решения ценой себя. Потому что если протянуть руку в открытую, то в итоге в жернова ожиданий и разочарований может попасть и тот, кого ты хотел спасти. А если пострадаешь только ты — ты к этому уже привычен.

Я снова прикусил губу, стараясь не спрятаться в её доброте.

— Не так это, не такое «благородство». Юко, Юа, Нанасэ, Хару, Кадзуки, Кайто, Кэнта — и ты, Асу-нэ, — все вы иногда говорите, будто я какой-то особенный. А настоящий Читосэ Саку — это обычный пацан, который то хочет сдаться на многом, то не может, и потому по-дурацки барахтается дальше.

— А вот это, — мягко улыбнулась Асу-нэ, — мы и называем героем.

Увидев, что я не нахожу слов, она продолжила:

— Почти никто не может барахтаться, как ты. И почти никто, думая, что «не дотянусь», не тянет руку вдаль. Поэтому, встретив такого человека, проще решить, что «со мной всё нормально, это он какой-то кривой». Иначе не получится простить себе собственнюю не-горячесть.

Асу-нэ осторожно коснулась моей щеки.

— Может быть, ты мечтаешь о полной луне. Но и между ней — полумесяцы и тонкие серпы, и даже шарик в бутылке рамунэ — всё это для кого-то бесценные сокровища.

Я сжал её ладонь сильнее и зажмурился. Иначе что-то прорвётся.

— Слухай… прикоснись ко мне, — прошептала она и, перебирая мои пальцы, провела моей ладонью по себе: — Ко лбу, к щеке, к губам, к плечу, к предплечью, к животу… немножко стыдно — к бёдрам, к икра́м, к коленке, к кончикам пальцев ног.

Тёплая, живая кожа — прямо и сквозь тонкую ткань — мягкость и гладь — всё это хлынуло в пальцы, и у меня закружилась голова.

— Я здесь. По-настоящему.

Она снова сжала мою руку. На лице — такая мягкость, что мои кривые мысли показались грязью.

— Я докажу тебе, что твоё сияние и правда кого-то освещает.

И в этой синей ночи её улыбка показалась мне самой луной, к которой я тянулся всё это время.

＊

Потом мы, растянувшись на кровати, говорили обо всём подряд.

Любимые романы, манга, фильмы, музыка.

Городские легенды детства, свои секретные «базы», любимые игрушки, то, что было, и то, что будет.

Словно стоило нам замолчать — и сон тут же рассеялся бы.

Вскоре слова Асу-нэ иссякли, и из её губ зазвучало ровное тихое дыхание.

Ночь, которой больше не будет, подходила к концу.

Я посмотрел на Асу-нэ: она улыбалась уголком губ — как ребёнок, набегавшийся допьяна и уснувший на ходу.

Если через десять лет мы с теплом вспомним эту ночь, какими взрослыми мы будем?

И кто тогда будет рядом с каждым из нас?

Думая об этом, я закрыл глаза.

По ту сторону дремоты мальчишка и девчонка носились по летней межевой тропинке.

＊

На следующий день мы встали в семь, быстро собрались и вышли из отеля.

Город, ещё ночью гудевший, теперь был тих и ровен: людей мало, вороны лениво ковыряют мусорные пакеты. В «Мацуя» какая-то девушка из ночного бизнеса с аппетитом лопала гюдон, а на тротуаре кое-где, блаженно улыбаясь, растянулись подвыпившие.

На Токийском вокзале мы взяли кофе, сэндвичи и скромные сувениры — и сели на синкансэн.

Обратные три часа мы почти не разговаривали: поделили по одному наушнику от проводных «ушей» и просто смотрели на бегущее за окном. У самого уха по кругу играла «Пока, спасибо».

Видимо, наше путешествие закончилось вчера ночью.

У Асу-нэ было лицо человека, с которого словно спало наваждение; со мной, пожалуй, было то же.

Короткий побег что-нибудь ей принёс? Мы прошлись по городу, где она, возможно, когда-нибудь будет жить, пережили пару необычных эпизодов, поговорили о том, о чём обычно не говорят. Может, это всего лишь «только и всего». А может — невосполнимое время.

Моя роль сыграна. Дальше Асу-нэ сама сделает из этого единственную в мире историю.

Небоскрёбы Токио стремительно отступили, и когда синкансэн подошёл к Майбаре, за окнами уже тянулись привычные сельские пейзажи. В Фукуи мы сошли с «Сирасаги», и первое ощущение было — «воздух вкусный». Банальная фраза, но он и правда был сочный, прозрачный, с запахом травы и деревьев.

Перед тем как спуститься по лестнице к турникетам, Асу-нэ спросила:

— Можно… взять тебя за руку?

С учётом того, кто ждёт нас впереди, так делать было не стоит. Но я молча подал правую ладонь. И мы, держась за руки, шаг за шагом начали спуск.

＊

— Пощёчина раздалась сразу, как только мы вышли из маленьких, по сравнению с Токио, турникетов Фукуи: по щеке Нисино Асука.

— Эй, если уж бить, то сперва меня. Это я увёз Нисино Асука, — сказал я.

— Не вижу причин бить тебя. Решила и сделала Нисино Асука, — без выражения ответил Нисино-сан.

Чуть поодаль виднелся Кура-сэн. Я уже шагнул вперёд, чтобы возразить, как

— Всё в порядке, — Нисино Асука остановила меня.

Она мягко, безмятежно улыбнулась и низко, тщательно поклонилась:

— Папа, прости, что заставила волноваться.

— Что бы ни делала — соблюдай порядок, — сказал он.

— Угу, понимаю.

Нисино Асука перевела взгляд на Кура-сэна; тот, цокая сэтами, подошёл ближе.

— И тебя, Кура-сэн, прости, что переживал.

— Я переживал только об одном, — он многозначительно ухмыльнулся и глянул на меня.

«Только попробуй ляпнуть это вслух, старик».

— У меня к вам обоим просьба, — сказала Нисино Асука. — Послезавтра после уроков давайте ещё раз проведём тройное собеседование.

«Значит, всё решила», — подумал я.

Нисино-сан тяжело вздохнул и посмотрел на Кура-сэна.

— Мне не трудно. После уроков я всё равно свободен.

— Спасибо. Папа?

— …Пора уже заняться учёбой с прицелом на экзамены. Считай, что это последний раз.

— Поняла.

Нисино Асука легко улыбнулась и повернулась ко мне:

— А ты завтра после уроков ещё раз идёшь со мной на свидание.

— Э? — в унисон вырвалось у нас с её отцом, и он сверкнул глазами.

— Тогда решено, — Нисино Асука бодро зашагала. Отец, морщась, поплёлся следом.

— Нисино-сан, вот, — окликнул я его в спину и протянул пакет с «Токио-банана».

— Я же сказал, не люблю бананы.

— Поэтому и купил, — осклабился я.

Он с видом «ну и ну» принял пакет, потом, словно вспомнив, достал кошелёк и вынул три десятитысячные.

— За билеты Нисино Асука на синкансэн. Позаботился о дочери — спасибо.

И, на этот раз не оглядываясь, ушёл.

Кура-сэн хлопнул меня по плечу:

— Из-за вас двоих мой выходной коту под хвост. Угостишь меня якимнику.

— Может, «№ 8» — и разойдёмся?

Так и правда закончался наш короткий побег.

＊

В понедельник, после уроков, мы пришли в себя после сна без снов — как будто в грязи утонули.

До встречи с Асу-нэ было ещё время, и я болтал с «командой Читосэ» — пока все не разбежались по клубам.

Похоже, за выходные держал себя на взводе: только сейчас по-настоящему ощутил, что вернулся в будни.

И тут —

— Эй, тыыы! Пойдём на свидание! — влетел источник всей недавней «внелбытовщины».

— Э-э, у нас же встреча у ворот школы, а не…

Слишком поздно понял, что сморозил.

— Фууу.

— Хэ-э.

— Хо-о.

— Хм!

Четырёхголосие от Хиираги Юко, Учида Юа, Нанасэ Юдзуки и Аоми Хару. Сам выдал, что это не прихоть момента, а договорились заранее.

Асу-нэ, сияя, подошла к нашему кружку. По её лицу было видно: по крайней мере, вчера дома грандиозной ссоры не случилось — полегчало.

— Подумала: раз мы в одной школе, странно специально встречаться «снаружи». И вообще, когда старшая заходит за младшим прямо в класс — как-то мило.

— Асу-нэ, затылок и спина не болят? Кажется, в тебя сейчас вонзаются разномастные «мысленные шпильки».

— Думаю, цель — ты.

— А то-то покалывает со всех сторон.

Тут на меня налетел Асано Кайто:

— Да сколько можно тебе одному везти, Саку! Нисино-сэмпай, может, я…?

— М-м, пожалуй, нет.

— Неееееееет!

Асу-нэ приложила пальчик к щеке — очаровательно. Кэнта похлопал Кайто по спине, успокаивая. Глядя на это, Мидзусино Кадзуки заметил:

— Похоже, нашим принцессам расслабляться нельзя.

И многозначительно улыбнулся квартету.

— М-м-м! — первой взорвалась Хиираги Юко. — Так вот, Нисино-сэмпай! Я — законная жена Саку, а в придачу наложница — вот эта Утида, так что держим строй!

— Юко-чан, не надо втягивать меня «в придачу», — нервно усмехнулась Учида Юа.

Асу-нэ сделала вид, что задумалась:

— Тогда я… детская невеста? Помолвленная с детских лет?

— С чего бы вдруг? — не сдержался я. Ну и понесло же человека.

Нанасэ Юдзуки вскинула ладони:

— Должок за мной, сэмпай. «Каси-ичи», как говорится.

Асу-нэ хитро улыбнулась:

— А кто помог «вот этому вот» честно разобраться с Нанасэ-сан? Ну?

Речь, конечно, не столько о советах по делу Нанасэ, сколько о том, как я, бросив бейсбол, всё же выбрался — и кто подтолкнул. Редко Асу-нэ так шутит; видимо, решила, что теперь можно.

— …Ладно, считаем в ноль?

— Пусть будет. Сдачу «скину», — ответила она.

Нанасэ Юдзуки еле заметно, но очень мило дёрнула уголком рта.

Последней высказалась Аоми Хару:

— Никак не пойму: почему такая красивая и крутая, как Нисино-сэмпай, выбрала именно этого ветреного типа?

— Ответ… — Асу-нэ, уже шагнув к двери, обернулась. — Он ведь уже у тебя, Аоми-сан, разве нет?

Становилось неловко, и я тихонько выскользнул из круга.

＊

Так мы с Асу-нэ ехали, покачиваясь, на местной линии Этидзэн-тэцудо от станции Фукуи.

Для наших краёв это привычная электричка, но школьнику, если он не ездит издалека, почти и не доводится ей пользоваться: места для тусовок доступны на велосипеде, а если дальше — на товарищеский автобус секции или в машине родителей.

Я спросил, куда и зачем, но Асу-нэ только увиливала. Ну и ладно — на месте пойму.

Минут через двадцать она сказала:

— Вот здесь.

Не задумываясь, мы сошли на запущенный перрон — и…

— Э?

Мысль оборвалась.

Это было место, пропитанное нашими воспоминаниями, до боли знакомое.

Случайность? Да ну?

Я невольно посмотрел на Асу-нэ. Она прищурилась по-ностальгически и сказала:

— Слушай… можно — только сейчас — я перестану быть тебе и сэмпаем, и «старшей»?

Я не успел ответить. Она сложила ладони, чуть наклонила голову и пристально посмотрела на меня. И, будто больше не в силах терпеть, улыбнулась по-детски беззаботно:

— Давно не виделись, Саку-нии!

— …Ты…

Призрачные силуэты мальчишки и девчонки — наши — приближались.

Продолжение следует…

* * *

На бусти будет находится уже полный том 3 и часть 4 том :

Бусти : boosty.to/nbfteam

Телеграмм канал : t.me/NBF_TEAM

Поддержать монетой : pay.cloudtips.ru/p/79fc85b6