ГЛАВА ПЕРВАЯ

НЕСКОЛЬКО ВЕКОВ НАЗАД

АДМИНИСТРАТИВНЫЙ УЧАСТОК СЭЙРЭЙТЭЙЯ

— Почему?! Почему вы его не казните?! — прокричал кто-то на свой страх и риск. — Умоляю, пропустите меня на аудиенцию с Советом Сорока Шести! — продолжал вопить одинокий юноша, сколько бы ему ни препятствовали, преграждая путь рокусякубо[1], могучие стражники.

[1] 六尺棒 — деревянный посох в шесть сяку (примерно 180 см в общей сложности), предназначенный для самозащиты и поимки преступников

Глаза юноши были бесцветными, и по их мелким движениям можно были сделать вывод, что он был незряч. Окружающую обстановку он мог воспринимать лишь по звукам и ощущениям; судя по всему, свирепый дух жестокосердия, исходивший от стоявших перед его носом охранников, он тоже чувствовал. Эти привратники, явно состоявшие в дворянской родне, с откровенным презрением глядели на юношу, напоминавшего выходца из Руконгайя, но последний без колебаний тянулся рукою ко внутренней части врат, исторгая из уст требование осудить преступника и откровенно ходатайствуя о свершении справедливого суда, но сторожа и слушать его не желали, продолжая размахивать посохами.

Юноша услышал, как зашелестела ткань, как двинулся воздух, как затопало множество ног, и подумал, что сейчас его без жалости забьют, однако уклониться не попытался. Отразились ли на его лице отчаяние или печаль? Возможно, зато не отразилось даже малого намека на желание в страхе удрать. Придя в то место, он был готов рискнуть самой жизнью. Впрочем, привратники не заметили его решительности и, ошибочно полагая, что слепцу было не до обороны, без промедления замахнулись орудиями на их беззащитного противника.

Но вдруг раздался громкий лязг: удар стражников был чем-то отражен. Перед ними показался дзампакто в ножнах. Рожи охранников при виде обладателя этого меча мигом застыли.

— Ну-ка не буяньте. Он же еще скорбит по Какё.

— В-вы…

— Я с ним сам потолкую. А вы идите обратно караулить.

— Е-есть!

Молодой слепец сперва не понял, что произошло, ибо его сознание пленило произнесенное спасителем имя. Какё. Причина, ради которой он рисковал жизнью, придя туда. Имя его лучшей подруги, с которой он провел отроческие годы в Руконгайе. Произнесший её имя мужчина ласково заговорил со слепцом:

— А ты мне знаком. Если не ошибаюсь, ты был на похоронах Какё?

— Вы… вы ее знали?

— Она была моим сослуживцем. Я ведь тоже синигами, но, похоже, не гожусь быть жнецом душ, раз не сумел защитить её, — с сокрушенным ликом ответил мужчина, протягивая слепцу руку. — Пойдем куда-нибудь в другое место. Тебе ведь не хочется болтать с этими несговорчивыми охранниками, правда?

* * *

— О, так ты Тосэн Канамэ. Она порой вспоминала о тебе в казармах. Должно быть, поэтому ты получил специальное приглашение на похороны. — Тот слепец, Тосэн, был жителем Руконгайя и, будучи синигами, он не мог так просто посещать-покидать Сэйрэйтэй. Войти в него он сумел лишь по особому распоряжению.

— Какё составила завещание на момент зачисления в ряды синигами. Она ведь не могла знать, какая схватка с пустым станет для неё последней. Вообще, так даже Академия Духовных Искусств советует поступать. — По словам знавшего Какё синигами это завещание предписывало похоронить её в Руконгайе. — Очевидно, она хотела быть погребенной у подножья холма, куда ходила смотреть на звезды, и это место должен был знать её близкий друг Тосэн Канамэ.

— Да, я, кажется, припоминаю этот холм… — В разуме Канамэ воскресло воспоминание, в котором они с близкой подругой, лежа неподалеку от деревеньки на вершине холма, созерцали звезды на ночном небе.

«Я так люблю ночное небо, Канамэ. Оно напоминает мне мир. Все покрыто тьмой. Повсюду лишь маленькие проблески света, но даже их пытаются закрыть тучи. И знаешь, я хочу разогнать их, чтобы ни один лучик не померк. Да, я обязательно развею их, Канамэ!»

Девушка, изрекшая эти слова, смотря на звезды, в конце концов осуществила свою мечту. Она получила силу и пост, давшие ей возможность защитить свет мира, будучи синигами. Являясь главным оплотом Сэйрэйтэйя, синигами отвечали за круговорот душ, путеводя людей из Мира Живых в Мир Иной, изгоняли злых духов, прозванных Пустыми, и становились таким образом всеобщей надеждой. Право защитить звезды досталось и той девушке, но, несмотря на сбывшуюся мечту, дальше она продвинуться не смогла.

— Я слышал, будто её убил супруг.

— Да, так и было. Её муж прикончил брата по оружию в своем отряде из-за пустяковой ссоры, а потом зарубил и увещевавшую его жену. Вот она, горькая правда.

— Но почему она? Почему именно ей пришлось умереть? — с горечью сжимал кулаки Тосэн, на что синигами ответил:

— О, я могу лишь предполагать: возможно, потому, что она была весьма порядочным человеком... и всегда близко к сердцу принимала справедливость и мир. — Это осознавал и Тосэн. Какё, его близкая подруга, больше, чем кого-либо, любила мир и больше, чем кем-либо, дорожила справедливостью, посему была готова запятнать свои руки кровью Пустых. — Я постоянно переживал, что она до такого дойдет, ведь чрезмерная любовь к безмятежности не давала ей отстаивать справедливость. А если бы она, отринув любовь и покой жила одним суровым правосудием, вместо Какё оказался бы убит ее муж, однако ей это было не под силу.

— Получается, ее мечты оказались обманом?! Я слышал, убийцу даже не стали судить за столь тяжкое преступление!

— Ах, так вот почему ты захотел добиться встречи с Советом 46? — вздохнул синигами и нехотя продолжил беседу: — Ты знаешь что-нибудь о Пяти Благородных Семьях?

— Я не знаю точно их фамилий, но разве это не самые именитые рода среди всей знати в Сэйрэйтэйе?..

— Так вот: человек, убивший Какё, тоже потомок одной из Пяти Благородных Семей. — Тосэн знал, что Какё вышла замуж за синигами, но даже подумать не мог, чтобы он происходил из настолько знатной семье, как члена Благородной Пятерки. А жнец тем временем продолжал разговор с обескураженным слепцом: — Он отпрыск не главной ветви, а побочной, поэтому не наделен значительным влиянием, но если виновный обладает статусом аристократа, ему могут смягчить наказание. Будь же он членом главной семьи, дело бы уладили так, что на Какё повесили бы измену, а самого убийства, считай, и не было никакого.

— Но!… Но это же... бред!.. — неожиданно воскликнул Тосэн. В глубине души он готов был услышать, что убийцу его лучшей подруги не станут привлекать за тяжкое преступление, но ему никак не хотелось верить, что такое могло быть допущено учреждением, названным его другом «силой правосудия». Вот зачем он, ставя под удар свою жизнь, прошел весь путь сюда ради личного собеседования с Советом 46, — чтобы опровергнуть это. — Разве синигами, разве весь Готэй 13 не та организация, что призвана защищать покой Общества Душ и мира живых?! Разве не обязаны господа из Совета 46 символизировать благомыслие?!

— Они и охраняли покой. Дворяне ведь тоже часть мира, вот их покой и был сохранен. А нынешний Совет 46 символизирует разве что мирское безумие.

— Ч-что?! — Категоричное заявление жнеца лишило окоченевшего Тосэна дара речи. Скорчив от досады свой лик, собеседник продолжал: — Я прекрасно понимаю твои чувства. Как ни посмотри, абсурдно было бы не взыскать с её убийцы по всей строгости. Но таково Общество Душ. А Совет 46... это сборище подпевал при Пяти Благородных Семьях; особенно же — влиятельных Цунаясиро, — подавленно ответил мужчина, до боли сжимая кулаки, как Тосэн. Убедившись, что рядом не было ни души, он шепотом поинтересовался: — Итак, учитывая все сказанное, я хотел бы задать тебе один вопрос, раз уж ты был её близким другом. — Сердце Тосэна терзал безграничный гнев, но он, стиснув губы, внимал словам мужчины, словно завороженный его серьезным тоном. — Если бы у тебя или меня достало силы отомстить, стоило бы нам это делать?

— Ну… я думаю…

— Вопрос также в том, как мы отнесемся к её мечтам и достоинству. Собственно говоря... хотела бы она быть отмщенной тобой, Тосэн?

Канамэ не мог увидеть выражение лица синигами, но мог уловить нотки затаившейся в его словах жестокости. Они же, с другой стороны, вернули ему самообладание, поэтому Тосэн, еле-еле обуздав гнев и припомнив слова близкой подруги, начал свою речь. Этот мир был совсем не таким, каким бы она хотела, раз из уст её напарника выливалось столько злобы. Отчаянно пытаясь примириться внутри себя с этим фактом, Тосэн ответил на вопрос бога смерти:

— Не думаю, что она желала бы отмщения. А если не желала она… — Тут он, однако, прервался. “Тогда и я не буду пытаться отмстить”, — засели в нем эти слова, не вытащить, ведь юноша знал, что Какё никогда бы не пожелала от кого-то мести за себя. Однако в глубинах его нутра непрерывно трепыхалось чувство, отказывавшееся это признавать. “Не важно, чего она там желала. Отмсти за самого себя”, — убеждал зародившийся внутри него сгусток мрачных эмоций, но и его Тосэн послушаться не мог, потому как знал, что если он или кто-либо другой поддастся ненависти, девушку постигнет вторая смерть, ведь это бы означало попрать все доказательства ее бытия, собственноручно погубить ее грезы. Будучи неспособным так поступить, Тосэн, подавив эмоции, продолжил свой ответ: — Я… я бы тоже хотел уважить её мечты о мире и справедливости, коими она дорожила.

— Понятно... Да, ты прав. Она действительно любила мир, именно поэтому и рассталась с жизнью, но… Я все же не считаю эту черту её характера слабостью. — Смертельная угроза в голосе жнеца поутихла, и беседовал он с Тосэном уже отрешенным тоном. — В том случае, если мы докажем, что её надежды были наоборот силой, подобным образом, вероятно, будут жить ты и подобные тебе люди.

— …

— Прошу, живи, переняв её упования, чтобы ничья кровь не пролилась боле напрасно.

— ... — В душе Тосэн не принимал слова синигами, но чувствовал, что этот человек в равной степени понимал его подругу, и был ему благодарен за то, что остановил начавшую овладевать его сердцем ненависть. — Спасибо вам...

— Нет, это мне следует проявить благодарность, раз такой человек, как ты, готов исполнить её последнюю волю.

— Не думаю, что у меня есть на это право... — Разве годился юноша на то, чтобы отстаивать её стремления, когда отчаянно пытался подавить разбухавшие в нем ярость и ненависть? Синигами, впрочем, ответил Тосэну нежной улыбкой:

— А разве для того, чтобы принимать на себя чужие ожидания требуются права? Знаешь, она как-то сказала, что ее желание отнюдь не грандиозно: она просто хотела и дальше защищать вещи, которые знай себе светят, как звездочки на небе. Такой вот скромной была её мечта.

— ... — Наличие среди синигами личностей, ценящих достоинство Какё, утешило Тосэна, ведь если она сказала такое, значит в самом деле могла надеяться на своих сподвижников. — А не могли бы... если, конечно, не возражаете... представиться? — А спросил слепец его имя, дабы твердо запомнить, что не один видел суть[2] Какё, что мир был жесток, но не беспощаден.

[2] 内面 [утидзура] — внутреннее существо, скрытые человеческие качества

— Конечно. Меня зовут Токинада. Цунаясиро Токинада, — мягким и гладким тоном назвался мужчина.

— Спасибо, господин... как? Цунаясиро[3]?.. — В тот же момент мысли Тосэна на секунду прекратили свой бег. Сначала был сильный, но непонятный дискомфорт[4], а теперь названное собеседником имя казалось каким-то знакомым...

[3] В реплике Тосэна фамилия написана катаканой, ツナヤシロ. Возможно, чтобы подчеркнуть бессознательное беспокойство.

[4] 違和感 [ивакан] — ощущение неправильности происходящего, "не в своей тарелке"

“Нет... А вдруг... Вряд ли... Я, верно, ослышался...” — думал юноша и собрался было переспросить, но мужчина, увидев его выражение, слегка помотал головой.

— Нет-нет, Тосэн Канамэ, ты все правильно и услышал, и понял.

— Ч-что?…

— Разумеется, тебе не были знакомы ни мое лицо, ни мой голос. Что ж, мне, должно быть, нечаянно повезло, что ты не стал выпытывать мою фамилию с самого начала беседы. Я, признаться, не очень-то люблю псевдонимы.

— П-простите, что вы?.. — Хотя Тосэн был сбит с толку, зато нутро его подняло вой, а инстинкты одно за другим выкладывали два простых, но взаимоисключающих слова: “Убей. Беги”. Ненависть и боль слились воедино и через каждый сосуд растеклись по всему телу. Но его остатки здравомыслия не могли принять ни тот, ни другой позыв, так что Тосэн стоял ни жив ни мертв. Недосягаемый для самого важного — здравого смысла[5] — он ничего не мог предпринять.

[5] в оригинале 肝心の理性 [кандзин но рисэй], что можно приблизительно перевести как "критическое мышление", "разумное зерно".

Мужчина же равнодушно пояснил юноше свою точку зрения:

— Повторюсь еще раз. Я Цунаясиро Токинада... бывший муж твоей подруги. Хотя нет... К настоящему моменту мне следует называться её врагом.

— …

— До чего же приятно слышать, что ты не желаешь мстить. Видишь ли, гораздо страшнее, когда на тебя точит зуб руконгайская беднота, которой нечего терять, чем дрожащие за свою шкуру вельможи, — до противного спокойно пояснил жнец, положив ладонь на щеку Тосэна, не прекращая улыбаться, одновременно с чем юноша впервые в жизни испытал доселе неведомую дрожь. В его тело словно вторгалось тяжкое, зловещее, ни капли не похожее на то, какое он раньше чувствовал от подруги духовное давление, насильно сковав буйствующие внутри слепца позывы. Этот животный страх сумел даже заглушить вопивший о бегстве инстинкт. — Ответь ты, что Какё желала быть отмщенной, и мне бы пришлось прикончить тебя. А болтать с непонимающим её болваном — занятие неприятное. Одно дело, если бы ты был синигами, а так я могу убить сколь угодно жителей Руконгайя, и ничего мне за это не будет.

До Тосэна дошло, что та враждебность, которую он ранее чувствовал в словах мужчины, была направлена на него, но теперь это уже не имело значения. Он перестал даже понимать, что ему говорят, да и не хотел. Но слов этого человека, доведшего Канамэ до ручки, с лихвой хватило, чтобы освободиться от грузных оков страха. Человек, объявивший себя злейшим врагом Какё, стоял прямо перед ним. Тосэна уже не волновало, правда ли это была или нет. Тем не менее, он не мог позволить человеку, от которого веяло поганым духом, заикаться о Какё, поэтому, как только глубоко запрятанное мрачное чувство внезапно вырвалось на свободу, юноша набросился на этого синигами по имени Цунаясиро Токинада.

— Ха-а-а-а! — С нечеловеческим[6], поистине звероподобным ревом Тосэн крепко схватил мужчину. Однако...

[6] в оригинале буквально 声にならぬ声 [коэ ни нарану коэ], т. е. "голос не стал голосом"

— Что же ты так злишься, о любезный друг моей благоверной? — Мир для Тосэна перевернулся вверх дном. Он больно ударился спиной о землю и не мог пошевелиться. Во рту распространился вкус крови, и тогда юноша понял, что его конечности онемели от нестерпимой боли. И все равно Тосэн пытался подняться, пока над ним продолжал звучать тихий голос: — Разве не простил бы ты меня на месте женушки Какё?

— Гх... Ах!.. Ты!.. — как бы Тосэн не пытался заорать на говорящего, с полным кровью горлом выговаривать слова было неудобно.

— Как ты там недавно ответил на мой вопрос? А, ты же заявил, что уважишь ее желания. Если тебе не безразлична моя жена, разве не следует простить меня, предать забвению ненависть и день за днем жить охраняемом синигами покое?

— Гах!

— Супруге хотелось бы от тебя того же самого. Осознай это ради её блага. — Токинада придавил шею Тосэна к земле своим вложенным в ножны дзампакто, пока тот пытался встать, и больно сдавил горло. — Хотя вряд ли тот, кто не владеет ни одной составляющей дзанкэнсоки, вообще способен мстить. — Затем он кликнул стражников, и они тут же сбежались на зов: — Эй, вы! Дело есть! Тут какой-то руконгайец на меня руку поднять вздумал. Избавьтесь от него, да поживее!

— Е-есть! — Охранники, увидев улыбающегося члена одной из Пяти Благородных Семей, почувствовали оторопь, но приказу все же повиновались. Уступив место привратникам, Токинада отошел от Тосэна, но затем, словно что-то вспомнив, сказал ему:

— Позволь-ка мне уточнить, что я не соврал ни по одному пункту. Мы с тобой действительно живем в странном мире, где такой человек, как я, не будет тщательным образом наказан. Я и вправду сожалею, что не уберег Какё от мирской несправедливости, равно как понимаю, насколько ценной была ее мечта.

— … — Меча злобный взгляд на Токинаду, Тосэн попытался что-то прокричать, наплевав на раздавленное горло. Даже будучи слепым, он явственно видел. Видел беспощадную, полную зломыслия и упоения ухмылку, приставшую к лицу удалявшегося жнеца.

— Вот только мне до тошноты противны подобные толки.

Сильнее гнева слепца на того мужчину было лишь отчаяние насчет мира, растоптавшего мечту его подруги. Не звезды, на которые Какё взирала в тот день, освещали её, а она сама была истинным светом, озаряющим мир, который теперь был утрачен навсегда. Вновь поднялись тяжелые посохи над опутанным бездонными яростью и отчаянием Тосэном. Теперь уже некому было их остановить…

НАШИ ДНИ

ГДЕ-ТО В СЭЙРЭЙТЭЙЕ

— Хм… — Проснулся вдруг некий мужчина. — Ну и ну… не сон, а сплошная ностальгия. — Он потянулся в своем роскошном кресле, походившим на императорский трон, и окинул взором тусклое помещение. Первой на глаза попалась крохотная фигурка, которая, посверкивая глазками, спросила:

— Вы проснулись, господин Токинада?!

— А~х, мне такой прекрасный сон привиделся. К добру, наверное.

— Сон? А каким он был, господин Токинада? — Мужчина тот, Цунаясиро Токинада, которому ребенок озвучил своим голоском вопрос, хмыкнул, вспоминая недавнюю грезу, и со злобной улыбкой на устах ответил:

— Навевающим тоску по прошлому, но все же приятным. Я и сейчас его отчетливо помню. Какое же, поистине, чувствуется облегчение в тот миг, когда чье-то сердце переполняется отчаянием. Сколько бы раз я не сокрушал устремленную на меня беспредельную ненависть, мне никогда не надоедает этим упиваться, даже просто во сне.

— Правда? Что-то я никак вас не пойму, господин Токинада!

— О, ничего страшного. Незачем тебе понимать. Ты еще маленький. — На стоявшем перед ним дитя был черный наряд, напоминавший сихакусё, только без указывающего на подведомственность шеврона отряда, да и дух он источал совсем иной, нежели обычные жители Сэйрэйтэйя. По меркам мира живых ему можно было дать пятнадцать лет. И хотя нельзя было отрицать красоту чада, его двуполый лик не давал понять, мальчик это был или девочка.

— Ну, чем же ты занимался, Хиконэ? Явно не простаивал тут в ожидании моего пробуждения. — Названное Хиконэ дитя, ребячески улыбнувшись, поспешило ответить:

— Да! Я сделал все, как господин Токинада приказывал! Тут были люди, хотевшие вас убить, но теперь-то им не встать: уж я об этом позаботился! — Токинада перевел внимание на окружающую обстановку. Около Хиконэ валялись без сознания одетые в черное мужчины. Некоторые из них, чьи конечности были переломаны, бились в конвульсиях. Судя по внешнему виду, Токинада признал в них наемных убийц из Оммицукидо, нанятых дворянами. Он медленно поднялся с кресла и слегка похлопал Хиконэ по голове.

— Ага, вижу. Молодец. Спасибо за работу.

— Ура! Ура! Это вам спасибо, господин Токинада. — Не обращая внимания на Хиконэ с его щенячьими глазками, Токинада неспешно приблизился к наемникам, встал напротив того, кто еще был в сознании, и сухо поинтересовался:

— Вы разве не в курсе, что ваши доверители погибли? Зачем же тогда с таким прилежанием пытаться исполнить поручение? — Токинада оглянулся за спину: позади него за длинным столом сидели несколько дворян в нарядах, на каждом из которых был вышит фамильный герб, как у Токинады, из чего можно было предположить их принадлежность к дому Цунаясиро. Но никто из них не шевелился. У кого-то было вспорото горло, у кого-то — живот, так что с первого взгляда становилась очевидна их мертвенность. — Убить Цунаясиро Токинаду, значит... Если подумать, обычно такой заказ ждешь от старейшин рода, но теперь они мертвы. Так почему бы не воспользоваться шансом скрыться, прихватив плату? — Киллер хранил молчание: должно быть, пытаясь утаить информацию о себе и о своих подельниках. Однако, учитывая, что кончать с собой он не собирался, наемник, предположительно, все еще искал возможность прикончить свою цель. Придя к такому заключению, Токинада довольно улыбнулся и хвалебно зааплодировал. — Изумительно! Примите мое искреннее уважение за то, что, несмотря на смерть заказчиков, вы до последнего пытались выполнить задание. Я бы такое ни за что не смог сделать...

— ... — Пока наемник злобно смотрел на него, Токинада прибавил:

— А в качестве награды я кое-что открою вам. Доверитель ваш все еще жив. Другими словами, трудились вы не даром. — Лежа на полу, головорез нахмурился. Заказ, конечно, был передан через посредника, но он предположил, что поручение об убийстве Токинады поступило от невзлюбивших его родственников. А когда Токинада начал прямо противоречить утверждению, что заказчики уже мертвы, убийца вовсе почуял неладное. Он ждал, пока Токинада не объяснится, чтобы потом прикончить его. Последний улыбнулся так, будто забавлялся с ребенком, и признался: — Это был я.

— …

— Это я заказал своё же убийство.

— ?! — Токинада продолжал беседовать с потрясенным киллером:

— Не правда ли весьма трогательный сюжетец: найдя свою родню мертвой, прикончить в отместку убийц, лишивших семью Цунаясиро жизни?

— Ч-чушь... — Головорез скривился при мысли о том, что Токинада обвел их вокруг пальца. В посредники ведь выбирался, как и всегда, тот, кого с малых лет пестовали[7] в доме Цунаясиро. Не могли же они послушаться Токинаду, которого сродники считали вередом на теле клана.

[7] 子飼い [когаи] — применяется к обученным с детства домочадцам, протеже.

Но последний лишь посмеялся над таким предположением:

— Вижу, ты озадачен. А впрочем, мне все равно, веришь ты или нет. В большинстве случаев киллерами вроде тебя становятся люди, одержимые таким чувством, как отчаяние, а их гораздо веселее задурить, чем лишить надежды.

— Ч-что?.. — Надорванный голос наемника веселил Токинаду:

— Почему, ты думаешь, я об этом распинаюсь? Разве ты не находишь глупым с моей стороны разбалтывать свои планы, даже если сюда не пронести "духовные жучки» Двенадцатого Отряда? Я вот нахожу. — Затем Токинада наступил на пальцы убийцы, ломая их до хруста.

— Га-ах!.. — Токинада злорадно захохотал, слыша, как трескаются кости.

— Что ж, ничем не могу себе помочь. Такая вот у меня дурная привычка. Пусть меня подслушают, но я хочу увидеть это! Увидеть растерянность на лице такого гордого наемника, как ты. Ох, как мне нравится эта физиономия! — Старательно, смакуя, Токинада хохоча продолжал наступать на убийцу, раскалывая каждую кость в его теле, но внезапно с его лица сошла улыбка и он, качнув головой, буркнул себе под нос: — Хотя, если так подумать, ты бы никогда не нанялся карманным наемником к вельможам, будь у тебя гордость. — Коротко вздохнув, он обнажил висевший на поясе дзампакто. Заметив это, Хиконэ с прежним блеском в глазах воскликнул:

— Весело вам, господин Токинада? — Медленно вонзая меч в позвоночник наемника, Токинада ласково улыбнулся Хиконэ:

— Да, довольно весело. Растаптывать кого-то никогда не скучно. Можно, конечно, легко утомиться, но пройдет каких-то полчаса, и твое сердце жаждет этого снова. — Потратив несколько часов на оттирание крови с дзампакто, он обратился к Хиконэ: — А теперь нам пора. Мне нужно пойти объявить на весь Сэйрэйтэй, что мои прадядюшки пали от ножей маньяков, посему с этого дня должность главы семьи принадлежит мне!

— Да, господин Токинада! Или мне впредь следует обращаться к вам "господин патриарх[8]"?

[8] 当主 [то:сю] в смысле глава рода, общины

— Насчет этого не волнуйся. Мы ведь с тобой не чужие люди, так что зови меня Токинадой.

— Правда, господин Токинада?! — Блеснул невинной улыбкой стоявший посреди дюжины трупов Хиконэ. Токинада же, погладив по голове этого младого андрогина, с не предвещающей ничего благого ухмылкой заявил:

— Конечно. Ты же, все-таки, однажды станешь Королем Душ, так почему бы нам не быть на равных?