ПРОЛОГ ВТОРОЙ

Жил один человек в Обществе Душ. Человек, восхищавшийся однажды спасшим его жнецом душ и вознамерившийся пойти по его стопам. Даже будучи простолюдином из Руконгайя, он получил отличные отметки в Академии Духовных Искусств, а затем поднялся в звании от офицера до лейтенанта. Верный долгу, преданный приказам, он не побоялся бы получить ранение ради выручки соратников и поставить на кон саму жизнь ради Общества Душ. Более того, он был беспощаден к неприятелям и, хотя предпочитал честный бой, за великую цель[1] не преминул бы затаиться в грязи, чтобы, нанеся врагам внезапный удар, перерезать их, как скот, и заставить убраться прочь.

[1] 大義 [тайги] — широкий термин, пришедший ещё из китайского языка; по БКРС, согласно первому значению, можно перевести как "великая истина; великий принцип; основные положения этики; высокое чувство долга", по Warodai — "честность и патриотизм"

Он был Богом Смерти, несшим противникам смерть, очищавшим от смерти мир и обращавшим смерть насельников Гэнсэйя в их спасение. Для Общества Душ он был, бесспорно, образцово-показательным[2] синигами, воплощая собой, к сожалению или к счастью, типаж[3] готэйских жнецов.

[2] В оригинале 型版 (катабан), подписанное фуриганой テンプレート (template) — трафарет. На самом деле записанное кандзи слово несет в себе несколько ироничный подтекст, потому что оба иероглифа имеют и такие значения, как "клише", "стереотип".

[3] 『護廷十三隊の死神らしさ』— трудно передаваемая на русский язык конструкция. Суффикс らしさ указывает на подобность, похожесть, типичность. На английском языке можно было бы передать как "the shinigami-ness of the Gotei 13".

Звали этого синигами Хисаги Сюхэй. Должности лейтенанта Девятого Отряда ему вполне хватало, чтобы попасть в летописи Общества Душ, а силы — чтобы чётко отграничиться от простых рядовых. Но пускай его имя и попало в анналы, между ним и теми, кто оставался в народной памяти, вроде Ямамото Гэнрюсайя Сигэкуни, Дзараки Кэмпати, Куросаки Ичиго, пролегала такой же четкий раздел[4]

[4] в оригинале точнее 壁 [кабэ], т. е. перегородка.

Осведомленное о его репутации[5] окружение считало юношу “заправским лейтенантом”[6], только вот сам Хисаги Сюхэй был не в курсе подобной оценки, которую можно было трактовать и как похвалу, и как насмешку.

[5] в оригинале 面 [омотэ] — "лицо" в понятии "мяньцзы", т. е. оценка обществом того, насколько хорошо человек соответствует социальным нормам.

[6] 『副隊長らしい副隊長』— букв. лейтенант как лейтенант

Тем не менее, даже узнав об этом, он бы вряд стал менять свой жизненный уклад, поскольку уже выбрал собственный путь. Принял ли он это решение, когда был спасен синигами? А может в тот самый момент, когда впервые взял дзампакто, переступив порог Академии? А может, когда лишился товарищей во время тренировки? А может, когда встретил свой пример для подражания и посвятил жизнь служению его адъютантом?

А может, когда он собственными руками прирезал того человека?

Так в какой же момент юноша принял жизненный уклад синигами? Никому это не было ведомо. И едва ли это знал продолжавший свой путь Хисаги Сюхэй.

ОБЩЕСТВО ДУШ

ПЕРЕД КАЗАРМАМИ ПЕРВОГО ОТРЯДА

— Ну-с, скажешь что-нибудь напоследок? — тихим эхом прозвенели вокруг осужденного слова главнокомандующего.

Уже несколько дней прошло, как завершилась война с квинси и закончилась наконец операция по уничтожению причудливых птицеобразных существ, наводнивших Сэйрэйтэй. Но хотя запах смерти значительно ослаб, люди перед казармами Первого Отярда были так же напряжены, как некогда в пылу баталий. Главнокомандующего Кёраку окружал карательный отряд, следивший за самым нижним уровнем подземной тюрьмы, Мукэном, и рассыпавшиеся цепью капитаны, готовые к чрезвычайной ситуации: проводилось повторное заключение в Мукэн временно выпущенного на свободу Айдзэна Соскэ, государственного изменника.

Множество жнецов полегли в сражениях с квинси, а выжившим все еще залечивали раны. Несмотря на то, что Иноэ Орихимэ помогла многим синигами выбраться с того света, для восстановления утраченного духовного давления её Сотэн Кисюн был непригоден. Она могла залечивать раны, но попытки полностью восполнить рэйацу сильно бы сократили и шансы на спасение пациентов, и вымотали бы её саму, поэтому девушку приставили к увечным, чьи травмы были настолько критичны, что другие не брались их врачевать, а лечением выкарабкавшихся из тяжелого состояния занялся Четвертый Отряд. Увы, и у сил Орихимэ, исцеливших арранкара со взорванным торсом, был предел: тем, кто слишком долго пролежал с фатальными травмами, и в особенности тем, чье компаку исчезло без следа, не мог помочь даже Сотэн Кисюн.

Множество жизней погасло и столь же много обессиленных синигами было на грани отчаяния, но вести о решающей победе было достаточно, чтобы сплоченный, могучий Готэй 13 воспрянул духом вновь. Теперь же, когда они стояли лицом к лицу с Айдзэном Соскэ, о "полной готовности" не могло быть и речи, но к повторном заключению они подошли с максимальной осторожностью. Как бы то ни было, спуститься в Мукэн в конечно предстояло главнокомандующему Кёраку. Хотя он и спросил насчет последних слов из чистой формальности, но осознавал, что неосмотрительно позволять Айдзэну болтать было опасно. Даже в нынешнем положении он, прикованный к креслу, опутанный по рукам и ногам, оставался способным использовать кидо; даже произнесенные им слова могли оказаться частью плана.

Первым задав вопрос, Кёраку, впрочем, понимал, что если Айдзэн начнет вести какие-либо неподобающие речи, ему тут же придется заставить мужчину умолкнуть, но Айдзэн, словно предчувствовав это, с дерзкой улыбкой мотнул головой, сказав:

— К несчастью, здесь нет достойных услышать мою речь. Это касается и тебя, Кёраку Сюнсуй.

— Так даже лучше. Быть у тебя в почете — незавидная доля.

— Мне бы с Куросаки Ичиго обмолвиться парой слов. Разве Урахара Кискэ меня неправильно понял[7]?

[7] в оригинале 気を回す [киомавасу]; данный глагол можно перевести и как "быть мнительным", "излишне подозревать".

Ичиго в тот момент находился в руконгайской резиденции Сибы Кукаку вместе со своим отцом Сибой Иссином и Иноэ Орихимэ. Учитывая его военный потенциал, Ичиго мог бы присутствовать на заключении Айдзэна, но в целях предосторожности парня не позвали, чтобы Айдзэн не смог повлиять на его внутреннего Пустого.

— Начнем с того, что Ичиго в наш круг не входит. К тому же, если бы ты хотел ему что-то сказать, то сказал бы раньше, не так ли? — увильнул Кёраку, поправляя шляпу и презрительно глядя на Айдзэна нетронутым левым глазом. Хотя Урахара и увеличил силу печати, расслабляться было нельзя. Совсем недавно выбравшийся из своего устройства жизнеобеспечения Куроцути Маюри попытался изготовить новый ограничитель — ведь разве можно было, как он говорил, доверять методам Урахары Кискэ? — но времени ждать не было. — Ну, что ж, тогда приступим. Надеюсь, что ты будешь на стороне Общества Душ, когда отсидишь срок.

— К чему эта неискренность? — Айдзэн ухмыльнулся так, будто мог раскусить Кёраку, на которого даже не смотрел, и продолжил: — Да и вообще, неужели ты веришь, что Общество Душ выстоит до конца моего заключения?

— Конечно. Ведь наша работа как раз и заключается в его сбережении.

— Но ты же видел это в Рэйокю, верно? Видел первородный грех Общества Душ.

— ... — Примечательно, что Айдзэн говорил в точности словами Харрибел, своей бывшей слуги. Кёраку знал, что Соскэ имел в виду увиденное им в Великом Дворце Короля Душ, но умышленно пропустил его слова мимо ушей и направился ко входу в Мукэн, поскольку решил, что если и отвечать на вопрос, то лишь достигнув глуби "Небытия", где голоса остальных капитанов были бы не слышны. Сам Айдзэн, конечно, на ответ не рассчитывал, но, читая Кёраку (и, пожалуй, окружающих синигами впридачу) как открытую книгу, позволил себе съязвить:

— Как-то ты больно молчалив. Боишься, что разговоры со мной побудят жнецов к предательству? Ну прямо как Тосэна Канамэ.

— Да хватит уже издеваться! — раздался перед казармой Первого Отряда разъярённый голос. Прокричал во гневе, однако, не Кёраку, а запыханный так, словно только что добрался туда, синигами. Им был лейтенант Девятого Отряда по имени Хисаги Сюхэй, молодый жнец с отличительными шрамами и татуировками на лице. На бинты по всему его телу было больно смотреть, юноша все еще казался с ног до головы покрытым ранами. В сущности, он недавно выскользнул из лазарета Четвертого Отряда. Лиль Барро, один из личной гвардии Яхве Баха, прострелил его тело, повредив Звено Цепи и Сон Души, из-за чего юноша оказался при смерти. Однако сила "Оси Х"[8] Лиля оказалась настолько проникающей, что Хисаги чудом удалось выжить, ведь ткани его организма, если не считать дыру, не пострадали.

[8] 万物貫通 [бамбуцу канцу:] — "Пронизывающий все насквозь"

Исцеление, дарованное Орихимэ, помогло лишь заживить раны Хисаги, тогда как утраченное из-за поврежденного хакусуйя духовное давление восстановить было непросто, поэтому он, фактически, несколько дней пролежал в коме. Однако затем, пусть и не до конца восстановившись, он отправился посетить вторичное запечатывания Айдзэна.

Одной из причин, почему Хисаги помчался туда, не смотря ни на что, было желание исполнить долг лейтенанта[9] Девятого Отряда, ведь его начальник, капитан Мугурума Кэнсэй, был обращен в зомби, поэтому находился в глубоком обмороке в специальной терапевтической капсуле Двенадцатого Отряда, призванной вернуть его в прежнее состояние. Вот почему еле-еле передвигавшийся юноша так хотел стать свидетелем данного зрелища. Второй же причиной, наполовину даже неосознанной, была личная эмоция: он мечтал своими глазами увидеть, как врага его бывшего главы, Тосэна Канамэ, упекут за решетку. По сути, глубоко в душе Сюхэй был убежден, что когда Айдзэна вновь заключат, все встанет на свои места.

[9] Напомним, что буквально 副隊長 [фукутайтё] переводится как "заместитель капитана".

Крепко сжав кулаки, Хисаги пытался себя осадить, чтобы не усложнять ситуацию личной обидой, но, пока он туда бежал, его настрой оказался в дребезги разбит словами Айдзэна.

— Так получается, что капитана Тосэна... побудили изменить своим убеждениям твои речи?..

— Странное у тебя умозаключение, Хисаги Сюхэй, — в хладнокровной манере ответил Айдзэн открыто возмущавшемуся Хисаги, — учитывая, что тебе не довелось застать перемену в Тосэне Канамэ. А ведь к той поре, как ты стал синигами, он уже был моим слугой.

— !.. — Тут вмешался с упреком Кёраку:

— Сюхэй, друг мой, у тебя есть полное право гневаться, но, прошу прощения, не мог бы ты покамест сдержаться?

— Да, вас понял, главнокомандующий... — Чуть не дотянувшись до дзампакто, Хисаги угомонился и ответил Айдзэну: — Пускай ты сражался бок о бок с Куросаки, чтобы убить Яхве, но... что бы ты там ни свершил, для меня ты навсегда останешься врагом капитана Тосэна!

Месть. Сколько раз приходило приходило ему на ум это слово, когда он слышал имя фамилию "Айдзэн"? Тем не менее, оно приводило на ум два толкования: доброе и худое. В сердце своем Хисаги несомненно ненавидел Айдзэна за то, что последний повел Тосэна кривой дорожкой прямиком к гибели, но в то же время он терзался сомнениями и корил себя за то, что был пленен этим сильным, дурным чувством. Для Хисаги, пытавшегося остановить Тосэна, который, охваченный духом мщения, сбился с пути, говорит о мести означало оскорбить боровшихся с ним заодно синигами, в том числе Комамуру и, тем паче, самого Тосэна. Айдзэн же, словно считывая, что у Хисаги на уме, с пресной улыбкой озвучил ему жестокие слова:

— Знаешь, подобными "навечно" словами лучше так легкомысленно не разбрасываться, ибо даже убеждения Тосэна Канамэ не прошли проверку временем.

— Да что ты!.. — Готовый гневно прогреметь голос Хисаги был подавлен следующей репликой Айдзэна:

— Похоже, в одном ты ошибаешься, — голос его был тих, но неподдельная власть, наполнявшая его, поборола выкрик Хисаги. — Убийство мною Тосэна Канамэ было не наказанием, кое заслуживает побежденный солдат, — миг спустя Айдзэн, проигнорировав замешательство окружавшей его толпы, присовокупил еще кое-что, — а моим состраданием. — От этих слов даже воздух застыл. Не только Хисаги, но и Кёраку с рядом стоящими синигами не могли сходу понять смысл сказанного Айдзэном. После минутной тишины Хисаги, сжимая кулаки, спросил:

— Состраданием... говоришь?.. — От того наглого безразличия, с которым говорил Айдзэн, гнев юноши закипел еще сильнее. Но не Айдзэна. На свою слабость, из-за которой он позволил Тосэну Канамэ напрасно пасть от рук такого человека. — Сколько... сколько ты еще будешь глумиться над капитаном Тосэном?.. — Айдзэн все в той же непринужденной манере продолжал изъясняться Хисаги:

— Очевидно, что на тот момент Тосэн Канамэ мог быть спасен подоспевшими через какое-то время Иноэ Орихимэ и Уноханой Рэцу, но... вы, полагаю, не представляете, что бы это для него значило. Если бы Канамэ Тосэн выжил, его бы охватило настолько несравнимое ни с чем отчаяние, что разум бы повредился. Невыносимо было бы наблюдать, как обладателя столь прекрасной решимости губят силки уныния, поэтому-то я и одарил на прощание[10] своего преданнейшего, драгоценнейшего служителя милосердием, то есть смертью[11]. Вот и все. — Хисаги не мог взять в толк, что имел в виду его собеседник, но, все-таки, не похоже было, что он пытался одурачить кого-то придуманной к месту отговоркой. Не обратив внимания на растерянность Хисаги, Айдзэн обращался теперь к остальным синигами: — Рано или поздно вы узнаете, из какого лживого[12] морока состряпаны[13] и Общество Душ это, и так называемые Боги Смерти.

[10] 手向け [тамукэ] — дань, подношение умирающему, либо же духу усопшего

[11] примечательно, что в тексте "смерть" (死) стоит в качестве фуриганы над "милосердием"

[11] 危うい [аяуи] — обычно переводится как "опасный", но также — "ненадежный", "не заслуживающий доверия"

[12] 形作くる [кататидзукуру] — образовывать, придавать форму

— А не пора ли нам закругляться?.. Что-то ты больно разболтался, — пресек Кёраку речь Айдзэна и отдал приказ Карательному Отряду отнести его ко входу в Мукэн.

— Постойте-ка, главнокомандующий!.. Что этот чертов Айдзэн?.. — Пока Хисаги терялся в догадках, что вообще происходит, перед ним оказалась Фэн Шаолин, капитан Второго Отряда, зашла юноше за спину и мгновенно скрутила ему руку.

— Угомонись! Думаешь, ты единственный, кто лишился из-за него друга?

— Гах!.. Но капитан Суй Фэн!..

— Да если бы кто-то вроде тебя мог ему отомстить, мы бы давным-давно разделались с этим мерзавцем. А так ты, мразь, своим бесстыжим[13] поведением только смутишь окружающих!

[13] 悪戯に [акугини] буквальнее переводится как "в [злую] шутку"

Хисаги острее других прочувствовал этот факт. Факт неспособности предпринять что-либо против могущественного существа, коим являлся Айдзэн. Да и что юноша мог предпринять, если его потрясли одни его слова. Хисаги давно уже понял, что носимой на сердце ненавистью Айдзэна не убьешь, чего уж говорить о прощении, о забытии... И вдруг Айдзэн, несомый прочь вместе с креслом, к которому был прикован, чуть склонил голову и обратил взор на Хисаги.

— "Капитан обнажает свой меч из чувства долга. Размахивать мечом из чувства ненависти — не более, чем поганая жестокость". Так мне однажды сказал Хицугая Тосиро.

— Гх... — Хисаги удалось лишь промолчать в ответ. Юноше показалось, будто в словах крылся намек, что до капитана ему было далеко. Считая, что так и есть, он, не пытаясь спорить, понурил взор, скрежеща зубами. Айдзэн, впрочем, даже не позволил Хисаги поогорчаться.

— Не волнуйся так: то, что ты испытываешь, не ненависть, а просто душевная боль[14] по Тосэну Канамэ и пройденному им пути[15].

[14] в оригинале 感傷 (кансё:), обычно переводящееся как "сентиментальность". Если отдельно перевести каждый кандзи, получится "чувство" + "рана". Переводчик решил передать методом калькирования.

[15] переносное значение 足跡 [сокусэки], буквально означающего "след"

— Хах?..

— Заруби себе на носу: каким бы сильным ни была твоя решимость, могучего врага простой чувственностью не зарубить.

— !.. — Тут Кёраку хлопнул в ладоши, призывая закончить беседу.

— Так, так, я вроде бы сказал закругляться. И не мог бы ты не стращать своим духовным давлением носильщиков? Что толку метать здесь бисер? — Слова Айдзэна привлекли внимание жнецов, тогда как члены Карательного Отряда, несшие его вместе с креслом, к которому тот был прикован, стояли как вкопанные, обливаясь липким потом.

— Да я просто забавляюсь. Мне предстоит проводить время в скуке, так почему бы не попробоваться потешиться гаданием, изменят ли хотя бы на йоту мои скромные речи будущее Общества Душ.

— Мда уж, не сказать, что у тебя хороший вкус в забавах... — Каратели, освободившись наконец от гнета рэйацу, жадно глотали воздух, как в бреду, а затем снова продолжили шествие. Айдзэн же в тот краткий миг перед тем, как скрыться под землей, таким же, что и раньше, тихим голосом обратился к окружающим синигами, словно искушая их:

— Если хотите докопаться до правды, боритесь: не жалейте ни плоти, ни крови, ни души своей. — А напоследок прибавил в адрес обомлевшего Хисаги одну, казалось бы, излишнюю ремарку: — Так, во всяком случае, поступал Тосэн Канамэ. Думаю, тебе это известно. — И вот, отвратительный преступник, совместно с Куросаки Ичиго победивший Яхве, исчез во мрачных глубинах.

Большинство жнецов, нахмурившись, посчитали Айдзэна не способным смириться с поражением гордецом, ведь едва ли могли философские[16] рассуждения о мире исходить от пленника, но иные капитаны, сосредоточившись, решили припасти их в закромах разума, поскольку Айдзэн, конечно, любил пустить в ход ложь, но не любил пустословить.

[16] 達観 [таккан] — быть проницательным (дальновидным); ясно представлять себе что-либо

Хисаги же до последнего не мог привести в порядок свои чувства, из-за чего слова Айдзэна так и оставались внутри его сердца медленнодействующим ядом, который, пусть и не извратил самого юношу, растлил[17] его судьбу, маняще подведя к одной битве. А может, судьба привела бы к ней идущего по стопам Тосэна жнеца и без оставленной Айдзэном отравы.

[17] 蝕む [мусибаму] — букв. быть изъеденным вредителями, в перенос. — портить, разлагать

Хисаги Сюхей не был ни ясновидящим, ни всемогущим, поэтому, очевидно, никак не мог знать свой удел.

Не был он приснопамятным героем, как Куросаки Ичиго,

Не было у него ни абсолютной силы Дзараки Кэмпати,

Ни мудрости Урахары Кискэ,

Ни мастерства Куроцути Маюри,

Ни положения Кутики Бякуйи,

Ни таланта Хицугайи Тосиро,

Ни шарма Кёраку Сюнсуя,

Ни пыла Комамуры Садзина,

Ни смелости Мугурумы Кэнсэя.

Склонность посмеиваться над собой за выпивкой, мол, станет ли он капитаном, останется ли лейтенантом, ему многого не достает — вот одно из его немногочисленных качеств. А второе — гордость синигами.

Тогда Хисаги Сюхэй ещё не знал, что для защиты этой настолько обыденной вещи, служащей подспорьем подавляющему большинству жнецов, ему придется сражаться, неся на плечах судьбу всего мира. С суровой реальностью юноше пришлось столкнуться спустя всего полгода после окончания великой войны.