ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

— Гах! — вскрикнул Токинада от задевшего внутренности глубокого пореза, и одеяние его запачкалось кровью. Накренившись назад, он чуть было не взлетел к небесам, но кое-как затормозился и устоял на ногах. Как только мужчина еще прочнее, чем раньше, утвердил свои ступни на земле, он разразился хохотом, не переставая смеяться, даже пока применял кайдо, в коем он был безыскусен, с целью остановить кровотечение. — Ха-ха… ха-ха-ха-ха! Не могу поверить, что ты… что ты смог подобным образом одолеть Кёка Суйгэцу!

— Ах, так еще жив, поганец упрямый? — вскипел Гиндзё, приготовив свой огромный меч, дабы завершить начатое, но в следующий же миг Токинада извлек из своего левого рукава странную ткань. — Это еще что такое? — насторожившись, Гиндзё шагнул назад.

Ткань будто бы извивалась, словно живое существо, и тут же вихрем закружилась вокруг Токинады. Рьяно вращаясь, она обматывала всё его тело.

— Об этой… об этой штуке упоминалось в отчете Абарайя.

То была пропитанная особым кидо материя, предназначенная для принудительной смены локации, а создал её Айдзэн еще в ту эпоху, когда на телепортацию был наложен безоговорочный запрет. Её существование подтвердилось, когда она была применена Айдзэном и Гином для побега с места убийства Совета 46, а также Тосэном Канамэ в процессе похищения Рукии, а с ней и Абарайя.

— Хочешь воспользоваться шансом улизнуть? Как по мне, для твоего же блага лучше было бы добровольно сдаться.

— Не мели чепуху, Кёраку. Чем провести остаток своих дней в скуке, я лучше умру! — Пусть из его уст сочилась кровь, но громкий глас Токинады переполняла не свойственная полутрупу решимость.

— Что ж, тогда позволь нам без лишних церемоний прикончить тебя! — взмахнул мечом Гиндзё, но ткань та уже успела закрыть все бреши, и как только она оказалась разрезана, Токинады и след простыл. — Цк… упустил его! И куда он сбежал?

ВОЗДУШНЫЙ ЗАМОК

МАШИННОЕ ОТДЕЛЕНИЕ

— Ха-ха… ха-ха-ха! Ясно, ясно!.. Впервые меня загнали в угол! — оставляя за собой кровавый след, Токинада плелся через помещение с причудливыми измерительными приборами. — Думаю, на этом моему веселью придется поставить точку… — Но пустив в ход несколько датчиков, Токинада скривил губы в ехидной улыбке. — Однако попрошу вас прямо здесь и сдохнуть! — Цунаясиро оснастил данное многоэтажное здание секретным оружием, а теперь принялся приводить в готовность оснащение своей крепости, заготовление для обороны от людей: включало оно артиллерию, по силе равную ядерной взрывчатке мира живых, распространяющие способный посоперничать с Кондзики Асисоги Дзидзо токсин духовночастичные пушки, только вот… — Хм? — ничего из них не заводилось.

Сперва он подумал, что виновницей этому была Аура, но с виду оружие не было выключено, да и к тому же на аппаратуре были установлены сигнализации, которые бы уведомили Токинаду, будь над их компаку проведена какая-либо манипуляция. Как только в нем взыгралось подозрение, из всех наличествовавших связных устройств оплота раздался неуместный для замка голос, полный веселья:

— О, привет-привет! Это, полагаю, наша с вами первая встреча, господин Цунаясиро?

— Так это ты… Урахара Кискэ?

— Ну, сам понимаешь: я постоянно давил всяких следящих жучков, летавших по моему магазину, так что мы, думаю, давно уже знакомы, господин начальник Департамента Слежения.

***

Пусть Хисаги был тяжело ранен, пусть он едва-едва дышал, но он всё же услышал раздававшийся из глубин воздушного замка голос, отчего невольно распахнул глаза.

— Этот голос… неужели он принадлежит господину Урахаре?! Я думал, его похитили…

— Вовсе нет. Мы его просто пригласили к себе: как только ему все рассказали, он сам с нами пошел, — возразил позади него Юкио.

— Секундочку! А когда это вы успели перетолковать? У вас же не было времени!

— Ну, конечно мы не могли в открытую поболтать, раз в тело Ауры были внедрены шпионящие бактерии.

Встретившись лицом к лицом, Урахара с Юкио провели диалог в отличной от обычного разговора манере: методом коммуникации послужили, ни больше ни меньше, периодически пробегавшие по экрану помехи со стороны Юкио, а со стороны Урахары — постукивания по полу тростью.

Конечно, была вероятность, что Токинада мог расшифровать, например, азбуку Морзе, поэтому Юкио использовал язык программирования, переведя нихонго в двоичный код, а затем отобразив его последовательность Урахаре в виде вибраций статического шума.

Урахара же, заметив в помехах планомерность, поспешил ответить Юкио, а затем, дабы обмануть следящих духовных жучков, разыграл сражение с Аурой и сознательно позволил силам Юкио поймать его, использовав огненный взрыв. После предоставления объяснений Ганс, пожав плечами, заскрежетал зубами, пока пялился на воздушный замок, откуда доносился голос Урахары, как будто его что-то слегка раздражило.

— Я, честно сказать, малость удивился, когда он мигом просек фишку и ответил проприетарным кодом моей компании. Что он вообще за человек такой?..

***

— Выходит, и ты на моем пути встаешь, Урахара Кискэ? — ехидно осклабился Токинада, на что голос Урахары ответил:

— А вы думали, я со своей стороны не поступил бы так?

— Я Хиконэ сотворил, чтобы освободить ту сущность, прозванную Королем Душ. Разве плохо пожертвовать чем-то, созданным ради одной этой цели?

— Разницы никакой. Что в случае с Рэйо, что с господином Хиконэ жертвовать душой, обладающей свободной волей, ради поддержания мира — неблагородное дело. Не думаю также, что от использования останков Яхве оно станет каким-то безгрешным занятием. — Тут голос Урахары, словно по щелчку выключателя, зазвучал теперь только в комнате, где находился Токинада.

Распространявший кровавое зловоние Токинада, усмехнувшись, продолжил:

— Экий ты лицемер. А разве ты преследовал не ту же цель, что и я? Не подобным ли намерением ты руководствовался, породив и взрастив в своем вшивом укрытии тех кукол? И разве, когда бы пришло время, не напихал бы в них, используя Хогёку, всевозможные компаку, чтобы затем заменить Короля…

Вновь раздавшийся голос Урахары перебил его подначку.

— Если, следя за мной через духовные жучки, вы о таком подумали… — пусть этот голос отдавал радостными нотками, он был переполнен давлением, от которого мороз шел по коже, — значит, вы — не умеющий нормально общаться слепошара.

— Ага, выходит, ты так и собираешься до самого конца отнекиваться от собственных желаний?

— Да нет, я не намерен строить из себя святошу. Важнее другое: может, наконец, покоритесь уже? В конце концов, победи господин Хиконэ господина Дзараки или проиграй ему, не думаю, что у него выйдет и с прочими помериться силой, а ваш замок-в-небесах теперь — летучий мусор, — сухо уведомил Урахара Токинаду о том, что он перепортил все системы, но Цунаясиро, уставившись на потолок, не прекращал ухмыляться.

— Летучий мусор, значит?.. Понятно. — И в тот же миг Токинада, вытащив из одежд Тэнкай Кэттю иного цвета, бухнул его на пол кабинета измерений, одновременно ударив по нему особым кидо. — Этого с лихвой хватит, чтобы повеселиться, Урахара Кискэ.

***

Как только прозвучал чей-то глухой стон, область под небесным замком захлестнуло взрывное пламя.

— Эй, эй, что за дела?! — распахнула глаза Кэндис.

Тут вдруг вновь заработали внешние рупоры замка:

— Ах, проверка связи! Вы там, внизу, слышите меня, нет?

Будучи одной из тех, кто снова услышал голос Урахары, раздававшийся из воздушного замка, Ёруити спросила:

— Что этот Кискэ опять удумал?..

Урахара её, конечно же, услышать никак не мог, но голос его прокатился по местности в самый подходящий момент:

— Я тут не при чем. Просто господин Цунаясиро немножко… слетел с катушек.

— Дело плохо… А? Неужели эта штука опускается? — только Кёраку это пробормотал. как все увидели, что здание в небе, размером превышавшее небоскреб, начало медленно падать.

— Похоже, он всерьез решил играть по-крупному, но мы-то, используя сюмпо, сможем сбежать.

— Как-то непохоже, что нам это с легкостью удастся. — Гиндзё, отменив действие банкайя, вернулся к первоначальному облику и теперь, прищурившись, наблюдал за окружающими рэйси, которые просто заполонили собой всю Долину Криков. Они яро клубились в центре воздушного замка, а окружавший его воздух медленно стал преображаться.

— Только не говорите, что он активировал Тэнкай Кэттю?!

И тут же эхом раздался из мегафоном еще один голос, но уже скорее не Урахары, а Токинады:

— На этот раз ваша взяла. Увы, не удалось мне вас убить.

— Токинада! — нахмурился Кёраку, осознав, что намеревался совершить их противник.

— А что такого? Подумаешь, уроню с небес какой-то хлам. Не конец же света наступит.

Неясно было, то ли он пытался удержать их там, то ли пошел на этот шаг из возмездия за порчу его планов, то ли он просто бездумно решил посмотреть, что будет дальше… Присутствовавшие не могли раскусить его стремлений, но мотив его поступка был очевиден: Цунаясиро Токинада, уничтожив систему, позволявшую замку парить, теперь намеревался телепортировать строение в город Каракуру.

— Так, погоди-ка… Если эта махина рухнет с высоты…

— Она сотрет Каракуру с лица земли… — завершила холодным тоном Лильтотто начатую Юкио фразу. — Нам насрать на то, что с этим городом случится, но он, если не ошибаюсь, относится к “дзюрэйти”, не так ли? Сомневаюсь, что если его раздавят в лепешку, то на мире это никак не отразится.

— Ну и… что же нам теперь делать? — Кёраку, усовершенствовав собственное рэйацу, взглянул на небо. “Полагаю, капитан Дзараки бы смог разрезать эту штуковину своим Нодзараси, но он сейчас с головой погружен в битву. Впрочем, телепортацию таким образом он бы все равно не остановил. А что до арранкаров и квинси, у них вообще нет причин защищать город Каракуру…”

Кёраку пытался подобрать решение, предполагавшее участие одних лишь синигами, но прежде, чем он успел что-либо придумать, ситуация вновь ухудшилась.

— Постойте! Та часть, которую оторвал взрыв… Это она летит вниз! — крикнул Мугурума, и до всех тут же дошло, что прежде чем начался процесс телепортации, к тверди Кёгоку прямиком низринулось основание отключившегося от системы левитации воздушного замка.

Большинство из находившихся в той местности были тяжело ранены. Те же, у кого еще в какой-то степени сохранилась выдержка, попытались удрать несмотря ни на что, но… кое-кто их опередил.

На первый взгляд всем показалось, что силуэт просто воздел правую руку к небу, однако восприятие рэйацу указывало поблизости находившимся на некую аномалию в нем. Сходясь на той человеческой фигуре, вихрь духовных частиц исказился и, словно метнувшись ввысь, обвился вокруг падавшего обломка замка. Скорость падения постепенно затормозилась, и в итоге он повис в воздухе, словно само время остановилось.

И подчинители, и Хисаги Сюхэй поняли, что только что произошло. Посмотрев на тень — то была бледнолицая Аура — юноша мигом забыл о боли от собственных увечий, закричав:

— Не дури! Если так продолжишь, то погибнешь!

У Ауры, по скромным подсчетам, вообще не должно было остаться духовного давления, однако, находясь в подобном состоянии, она выпускала еще большее количества рэйацу, пытаясь взять под контроль громадный воздушный замок. Учитывая её телосложение, удивительно было, как она вообще умудрялась стоять на ногах. Аура же натянуто улыбнулась:

— Беспокоишься обо мне, своем враге? Ты и вправду странный парень.

— Мы больше не враги! Я не знаю, что произошло, но похищение господина Урахары было постановочным — это мне известно! К тому же, ты делаешь все это ради Хиконэ, разве нет?

— Нет, не ради него. Просто мне так хочется. — Девушка уставилась на небо, но не ясно было, за чем конкретно она следила: падавшим замком или маленькой фигуркой, боровшейся с воплощением еще большей мощи. Прежде чем Хисаги смог это определить, из постройки загудел голос Токинады:

— О, так и знал, что ты так поступишь. Спасибо, Аура, я так благодарен, что ты исполняешь свою роль в этом увлекательном спектакле, пока я нахожусь на грани смерти. — Переполненный порочным довольством голос мужчины более чем позволял представить его неприятную ухмылку. — Хиконэ, — слащавым тоном озвучил Токинада свой последний приказ, — поручаю тебе дело чрезвычайной важности: убей Ауру!

Засвидетельствовавшим этот миг показалось, что само время остановило свой бег, когда Хиконэ, который должен был вести разборки с Дзараки Кэмпати высоко в небе, оказался за спиной Ауры, применив для этого, вероятно, все виды поступи. Странность, однако, крылась не в одной скорости, бывшей близкой к мгновенной: спустившись с такой высоты, отрок умудрился, встав на землю, не поднять облако пыли.

Зрелище создавало видимость, будто дитя своим духовным давлением искусно взяло под контроль силу притяжения и инерцию. Узрев его прекрасные движения, большинство из присутствовавших даже не смогли сразу отреагировать.

Один лишь был к этому готов. Один лишь осознал, что Хиконэ, даже будучи погруженным в бой с Кэмпати, мигом, ни капли не мешкая, поспешит убить Ауру. Один лишь Хисаги Сюхэй встал на защиту Митибанэ Ауры, не давая Хиконэ подобраться к ней сзади.

— Хисаги Сюхэй, не могли бы вы чуть подвинуться? — Выглядел Хиконэ отличным образом от того, каким он недавно показался Хисаги. Но несмотря на причудливый облик, в котором будто бы смешались синигами с арранкаром, его сущностная натура — натура отрока, еще не утратившего до конца младость — не изменилась. Тем не менее, внутри он изменился до такой степени, что внешний вид не способен был отобразить эту перемену.

Ауры жнеца и квинси, которых словно принудительно соединило компаку пустого, смешались, породив искаженное духовное давление. Взгляни кто на рэйраку, оно бы предстало уже не как длинный, узкий отрез, а как странный клубок, в котором переплелись все цвета.

— А ты что, хочешь прикончить Ауру?

— Да! Таков был приказ господина Токинады.

— Но ведь она пыталась защитить тебя, поэтому и выступила против него!

— Правда, что ли? — наклонил голову Хиконэ, на что Митибанэ сказала:

— Пожалуйста, оставь его. Ребенок ни в чем не виноват… — Чувствуя за собой храбрую улыбку Ауры, Хисаги не смог ничего ответить, а лишь, исполнившись намерения противостоять Хиконэ, скрипел зубами. — Обо мне не беспокойся: ты ведь знаешь уже, что физическими атаками меня не убьешь.

— А сама разве сможешь справиться, как обычно? Что же ты тогда не пропадешь из виду, превратившись в туман?

Молчание было её ответом. Хисаги же, сжав Кадзэсини, шагнул к Хиконэ. Никто из наблюдавший за этой ситуацией и не подумал бы, что у парня был шанс; то же самое понимала и Аура.

— Зачем тебе заходить так далеко?

— Не только ради тебя, естественно, просто я таким образом беру на себя ответственность за прошлое. — Аура с виду все еще не могла это принять. Хисаги поначалу не знал, как ей ответить, но затем вспомнил кое-что сказанное Мугурумой, оказавшегося в углу его зрения, и самоуничиженно ухмыльнулся. — Я же ведь в самом деле падок на соблазн*. — Отболтавшись от необходимости предоставлять нормальный ответ, Хисаги зашагал дальше. — Я тебе помогаю, поскольку ты рисковала своей жизнью ради Хиконэ, ведь девушка ты хорошая, а этой причины уже вполне достаточно, разве нет?

*Прим: Одновремменнная отсылка на слова Урахары в 10 главе.

А об руку с ним как всегда ступал призрак таившегося внутри него страха…

— Как вижу, вы мне дорогу не уступите… — Восприняв приближавшегося к нему Хисаги как препятствие к исполнению приказа Токинады, Хиконэ зажмурился, а когда открыл глаза, то медленно навел на юношу клинок Икомикидомоэ. — Какая жалость. — И уклонился в сторону, к чему был готов не только Хисаги, но и Ёруити с Мугурумой, тут же настроившиеся ответить ударом на удар, и наблюдавшие издалека за движениями Хиконэ арранкары с квинси, которые искали в нем слабину или пытались определить, какими силами Убугину обладал. Гриммджоу, который бы давно уже рванул на мальца, теперь мучился от гораздо более глубоких ран, чем у других арранкаров, полученных после стычки с Токинадой, да и Неллиэль не давала ему распоясаться.

Сейчас, сейчас он атакует, — мгновенно дошло до всех присутствовавших, чуть только Хиконэ, их погибель, сместился, но обрушившийся, как молния, с небес на землю удар всколыхнул твердь вокруг отрока.

— Гах!.. — выстояв ударную волну, Хисаги отмел в сторону летевшие в него земляные комья и узрел перед собой остановившего клинок Хиконэ своим дзампакто Дзараки Кэмпати, чей улыбавшийся лик был столь же грозен, что и у божества.

— У нас, если не ошибаюсь, был бой в самом разгаре, так какого хрена ты увиливаешь?!

— Я вообще планировал прикончить вас до того, как вы за мной погонитесь, но… ладно, что уж теперь… — Личико Хиконэ, несмотря на сказанное им, тронула слабая улыбка, и внутри тела его привольно растеклось духовное давление. — Знаете, это даже странно… но у меня такое чувство, словно сражаться с вами было даже веселее, чем с другими.

— Ну так в этом вся соль!

То была битва двух демонов. Всем в тот момент стало ясно, что скрестись с силой их мечи, и обычного человека сбила бы с ног отдача. А сколько вообще уже рубился этот синигами Хиконэ с Дзараки Кэмпати? Ответ на этот вопрос не знал никто, но когда те двое продолжили свой поединок, а дитя единожды остановило меч Дзараки — что само по себе было чем-то ненормальным — каждый вновь вспомнил, насколько дьявольским был Хиконэ.

— А что же вы не используете сикай, господин? — Раз за разом Хиконэ обрушивал бесчисленные удары на Зараки, но он одним ожесточенным взмахом отражал их всех.

— Хах! Когда бьешься с кем-то вроде тебя, охота всеми способами потянуть резину!

Увидев, как много раз они уже успели сцепиться, Кэндис возмущенно воскликнула:

— Нет, вы видите?! Поверить не могу, что эти парни улыбаются во время смертного боя!

— Знаешь, а ведь когда этот жуткий жнец боролся с Гремми, он тоже все время лыбился.

— Кстати говоря, а не показалось ли вам, что и сам Гремми выглядел довольным?

— Откуда ж мне знать. Я тогда не разглядела, — ответила Лильтотто таким холодным тоном, что Кэндис и прочие решили примолкнуть. — Давай уже, поторопись, извращенец: закончи свои наблюдения наконец и обездвижь их!

Услышав Лильтотто, Наякуп заскрежетал зубами.

— Да подожди ты! Слишком сложный узор у их рэйацу, не то что у Айдзэна, — простой и до одури могущественный. — На запрос от Наякупа еще десяти минут Лильтотто вздохнула:

— Дай то бог, чтоб тебя за это время не угробили.

Пока квинси посмеивались над их разговором, Кэмпати и Хиконэ тоже успевали немного переговариваться:

— Ты как-то замедлился. Ссышься, что я применю сикай? — Удар Кэмпати резко повалил Хиконэ назад. — Да не парься ты об этой ерунде. Живи лучше моментом — это в бою самое важное!

— Да, вы правы! А как только я одолею вас всей своей силой, то убью, как мне полагалось, и госпожу Ауру, и всех остальных здесь.

— Хах! Не жадничай так! Если, загадывая наперед, станешь хапужничать и мешкать, я тебя прикончу!

— Точно! Тогда я и душу, и тело вложу в поединок с вами! — Только Хиконэ об этом объявил, и его внутреннее рэйацу стало циркулировать еще быстрее, чем раньше, так что равновесие между пустым и синигами начало уже нарушаться…

— Так рост его духовного давления еще не достиг предела?.. — Только Кёраку об этом обмолвился, как тело Хиконэ по-странному задрожало. Он уже собирался выставить наготове свой дзампакто, но… на мгновение остановился, поняв, что между ним и Кэмпати встряла еще чья-то фигура.

— Господин Хисаги?.. — Обратил Хиконэ свой удивленный взор на Хисаги Сюхэйя, вставшего перед Кэмпати. Когда юноша встал сначала перед ним самим, причина дитя была ясна: Сюхэй хотел защитить Ауру, но почему он вмешался в их с Кэмпати поединок — этого Хиконэ уяснить не мог.

С лица Кэмпати — должно быть, от изумления — сошла улыбка, и он бросил в спину Хисаги вопрос:

— Эй, ты чего это удумал? — Духовное давление Дзараки, пересекаясь с его раздражением, палило и кололо все в округе. Бывшие вокруг них от смятения ума не могли приложить, в чем заключалось намерение Хисаги. Он встрял, чтобы помочь? Но выглядело все так, словно он преградил Кэмпати путь, причем прекрасно зная, к чему могла привести непрошенная Дзараки помощь.

— Хисаги?..

— Хисаги… ты что вообще творишь?..

Мадарамэ не знал, что и думать, а Юмитика забыл даже обратиться к Хисаги по званию, назвав лишь фамилию синигами. Не сумев разгадать его мотивов, двоица нахмурилась, ведь им было лучше всех было известно, какие последствие имело мешканье под ногами у Дзараки, пока тот бился. Если Хисаги внятно не ответит, живым он не выберется. Вполне вероятно было, что Кэмпати убьет его быстрее, чем это удасться тому же Хиконэ.

Конечно, попытайся юноша просто помочь, его бы зашибли без лишних разговор. Был, впрочем, шанс, что Сюхэйя бы отправил в полет удар, силой способный сломать ему шею, а вслед бы донесся сжатый комментарий, что он мешался. Именно поэтому еще в прошлом, когда Кэмпати разбирался с Комамурой и Тосэном, его офицеры, Мадарамэ и Юмитика, решили посодействовать, занявшись находившимися рядом с капитанами Ибой и Хисаги, чем втроем разбираться с их начальниками.

Хисаги, однако же, выдал ответ более жуткий, чем “Я вам помогаю!” или что-либо в этом духе:

— Я с ним… сам разберусь. Капитан Дзараки, не вмешивайтесь, пожалуйста.

Воздух вокруг похолодел. Присутствовавшие рядом напряглись, подумав, что Хисаги, наверное, лишился рассудка, тогда как рэйацу Кэмпати стало настолько острым, что, казалось, промораживало собой воздух.

— О чем он… только думает?..

— Не жить тебе, Хисаги, после этих слов…

Шокированный, Мадарамэ распахнул глаза, а Юмитика, взглянув на Хисаги, от всего сердца пожалел жнеца, ведь он сказал Кэмпати нечто такое, что не осмелился бы сказать никто, тем более когда Кэмпати уже вовсю наслаждался битвой. По факту, юноша потребовал у Дзараки отдать ему его жертву, что было равнозначно напрашиванию на смерть.

— Ты что, на драку со мной нарываешься, а? — Судьба Общества Душ и мирское спокойствие было делом десятым, ведь на тот момент у него под боком был противник, с кем можно было биться до изнеможения, что для него было важнее всего; можно сказать, даже служило причиной жить дальше. Иными словами, любой, кто пытался отобрать у него жертву, становился самым настоящим врагом, стремившимся, по сути, лишить его смысла жизни.

Дзампакто Кэмпати лег на плечо Хисаги. Мужчине не нужно было даже разрезать Сюхэйя: достаточно было только с силой надавить мечом, и его духовное давление бы с легкостью раздробило лейтенанта. Жизнь Хисаги, несомненно, была в куда большей опасности, чем когда он противостоял Токинаде, потому как за спиной его возвысилась грозно несомненная смерть.

Однако юноша, несмотря на обстоятельства, сухо сказал одну простую фразу:

— Этот малец, Хиконэ… он слабак.

— Чё? — Слабак, значит… Именно так Хисаги охарактеризовал видимого им ребенка. И очень зря. — То есть ты… называешь этого утырка слабаком, когда мелкий устроил со мной добрую битву?

— Да.

— Это ты так намекаешь, что на самом деле слабаком являюсь я?

Хисаги же молча помотал головой, обернувшись через плечо к Кэмпати. В глазах его явственно угадывался страх, ибо он, одинокий синигами, старался сдержать свое трепещущее тело, настигнутое рэйацу Дзараки.

— Хиконэ. Слабак. Он слабее вас, капитан Дзараки. Нет… Наверное, он слабее любого из здешних… — Юноша тот, простой синигами, таил в себе страх, но, глядя на Дзараки Кэмпати, продолжал вести с ним разговор, черпая слова из глубин своей души. — Вам же, капитан Дзараки, унаследовавшему славный титул “Кэмпати”, поколачивание хилого противника чести не сделает… так что я его возьму на себя.

Дзараки, слушавший его, пусть и не долго, внезапно забормотал себе под нос, словно переговаривался с кем-то:

— А, ну да, ты права, Ятиру. Да, точно, Ятиру.

— Хм?..

Вскоре к Дзараки вернулось привычное расположение духа, и он сказал Хисаги, не сумевшему разобрать ранее произнесенные шепотом слова, следующее:

— Кэмпати, говоришь?

— П-прошу п-прощения…

— Если мы с тобой имеем в виду одного и того же Кэмпати, а не Дзараки, тогда ты прав: негоже мне приставать ко всяким рохлям.

Подчиненные Дзараки, увидев, как он с этими словами отступил, ошеломленно воскликнули:

— Чего?!

— Хах?!

Не одни Мадармэ с Юмитикой изрядно изумились, но и те, кто хорошо знал Дзараки, не могли поверить, что он, найдя идеального противника, так просто отказался от него. Дзараки же, возложив меч на плечо, обернулся спиной к Хисаги, а затем мгновенно шагнул между ним и Аурой, пока на задворках его разума проплыло воспоминание об одном воине, некогда обладавшим этим званием, “Кэмпати”...

— Ты, пусть и ради спора, упомянул титул “Кэмпати”... — И тут на удивление мужчина умолк. Затем он обернулся к Хисаги, испуская духовное давление настолько ледяное, что, казалось, одно касание, и оно, растаяв, разрушилось бы, и наорал на его: — Облажаешься в бою… я тебя быстрее этого ушлепка пришибу!

Хисаги же, одолеваемый рэйацу, от которого у окружающих по спинам пробегала дрожь, кратко ответил:

— Да… спасибо вам, капитан Дзараки.

А затем он уже занялся Хиконэ.

Некоторые, правда, раздумывали, стоит ли помочь Хисаги, но, судя по недавнему диалогу, им показалось, что Сюхэй хотел вести бой один на один. А впрочем, немногие бы смогли помериться силами с принявшей облик жнеца сущностью.

Смогли бы, возможно, Куросаки Ичиго с Дзараки Кэмпати, а с ними — Айдзэн Соскэ, если бы действительно хотели победить. Урахара Кискэ и Куроцути Маюри, если не брать в расчет физическую силу, тоже бы составили Хиконэ конкуренцию, но синигами уровня лейтенанта с таким врагом было не тягаться.

Вероятно, и Гиндзё бы удалось дать достойный бой, но он в то время был занят вместе с Юкио поддержкой Ауры, дабы остановить падение воздушного замка. С какой стороны не посмотри, Хисаги был в безвыигрышном положении, но раз он уже встречался с этой сущностью, Хиконэ, то, скорее всего, имел на уме какой-то секретный план, — вот почему окружавшие его решили посмотреть, что он предпримет.

Мугурума же, бывший свидетелем всему, поднялся, несмотря на увечья, и, сжав ладонь в кулак, пробормотал:

— Сюхэй, не дури…

“Ты ведь все еще не можешь использовать банкай…”

***

Банкайя Хисаги Сюхэй так и не достиг: ни до тренировок с Мугурумой и Масиро, ни после.

— Мда, паршиво… но одно могу сказать точно: за последние несколько дней твоя сила скакнула далеко вперед, так что давай, покажи этим сраным квинси свои успехи.

— Да, капитан…

Во время их диалога Мугурума заметил, как Хисаги с горечью дрожал кулаками, но ничего поделать с его неспособностью освоить банкай они так и не смогли. Однако на ум Мугуруме пришла иная мысль.

“А ведь Масиро и я его чуть не угробили. Я думал, если Хисаги не измотать до полусмерти, то и банкайю научить его будет невозможно, и все же… Мы же его совсем не щадили. Так неужели Хисаги настолько крепок?..”

То, как Хисаги раз за разом вставал после нескольких падений, напоминало какого-то бессмертного убийцу из фильма Мира Живых. Мугурума посчитал, что с таким упорством, свойственным, как ему казалось, лишь ему одному, Хисаги сможет пробудить свой банкай посреди битвы с квинси.

Но ничего подобного, сколько бы Хисаги ни одолевали, так и не случилось, а в конце он и вовсе оказался на грани жизни и смерти, будучи подстреленным одним из телохранителей Яхве, Лиллем Барро.

Прознав об этом, Мугурума крепко задумался. Сколько бы раз Хисаги Сюхэй ни терпел поражение, он не умирал. Но была ли виной этому чистая случайность? А может, то было не простым совпадением, а ключом к его банкайю?

А теперь Хисаги противостоял Хиконэ, причем большинство из нанесенных ему Токинадой ран еще не затянулись.

Увидев перед собой находившегося далеко не в лучшем состоянии Сюхэйя, Хиконэ полюбопытствовал:

— Одного не могу понять: почему вы не оставили меня господину Дзараки?

Хисаги же, выставив наготове Кадзэсини ответил задумчиво склонившему головку Хиконэ:

— Я сюда пришел не убить тебя, а остановить.

— А разве я вам не говорил, что, как по мне, это не в ваших силах, господин Хисаги?

Криво ухмыльнувшись на слова Хиконэ, Сюхэй ответил:

— Я-то до сих пор думал, что ты, весьма вероятно, силен. Как же я ошибся. — Стиснув Кадзэсини, Хисаги глянул на Хиконэ, испытывая при этом некую эмоцию, не являвшуюся ни жалостью, ни враждебностью. — Токинады теперь здесь нет, а ты и бровью не поведешь. Вот оно, доказательство твоей явной слабости.

— Нет, неправда это! Господин Токинада сказал мне, что я сильный!

— Нет, ты слаб, поэтому никуда отсюда не уйдешь. Не в таком состоянии во всяком случае.

— Ну тогда я прямо здесь и сейчас покажу, из чего сделан, одолев вас, господин Хисаги, и докажу, что стал достаточно силен, чтобы быть полезным господину Токинаде! — самоуверенно объявил Хиконэ, но Хисаги опровергнул его утверждение:

— Я впервые увидел тебя малявкой, плакавшимся о том, что ты теперь не нужен ему и хочешь умереть…

— Да! И поэтому я стал намного-намного сильнее, чем раньше! И никому на этот раз не проиграю!

— Напротив. — Приготовив свой дзампакто, юноша, словно увещевающий ребенка взрослый, сказал ему сквозившим толикой привязанности тоном одну вещь. — Мне кажется, именно тогда ты как раз и был на пике силы… — А затем Хисаги метнул Кадзэсини, чей резво вращающийся клинок приблизился к Хиконэ, описал сложную линию, в результате чего Хиконэ как следует оплели и связали черные цепи.

Суровая реальность, однако, дала о себе знать: Хиконэ одной лишь грубой силой с легкостью разорвал их и тут же вплотную приблизился с Сюхэйя, сверкнув своим клинком. А как только отрок прошел мимо него, тело парня рассекло надвое по горизонтали, и оно, располовиненное, рухнуло наземь.

***

—Эй, — поприветствовала Хисаги тень, а на вершине исполинского дерева, где он чувствовал себя, как если бы находился над лесом или над горой, со скрипом вращалась ржавая мельница.

Вид этот был обычным. Он отображал отражавший круговорот жизни мир.

Жизнь и смерть безустанно сменяли друг друга, создавая нечто новое, что впоследствии погибало, становясь еще одним дуновением, постоянно носившимся между древом и железом.

И посреди этого пейзажа Хисаги узрел фигуру окликнувшего его Кадзэсини, выглядевшего теперь, как и раньше, — черным человекообразным чудовищем.

— Безрассудно ты поступил. Победить надеялся?

— Без понятия… Я просто знал, что если бы этого не сделал, то Хиконэ бы сдох. А просить кого-то другого сражаться с ним, при этом сдерживаясь, чтобы не убить, не имело смысла.

— Хах! Так ты погеройствовать хотел? Уж не думал ли, что будешь, как спасший тебя еще сосунком Мугурума? Или полагал, что последуешь примеру Тосэна, выручившего тебя в тот миг, когда ты трясся от страха?

— Вовсе нет. Я просто… разузнал некоторые обстоятельства, касавшиеся Хиконэ, хотя и не копал тогда глубоко, поэтому никак не мог бросить ребенка, не знающего даже, что значит — плакать… — Пусть Кадзэсини попытался залезть Хисаги под кожу, ответ последнего остался бесстрастным. — А еще… мне по какой-то причине захотелось с тобой вот так вот поболтать.

— И по какой-то причине ты полез на рожон, оказавшись при этом располовиненым? — фыркнул Кадзэсини, прислонившись в своей человеческой форме к мельнице и сказав при этом: — Отчаиваться начал, да? Засматривался на других синигами, но не знал, что делать? И поэтому бездумно и безответственно попытался сам стать образцовым богом смерти? Из кожи вон лез, следуя приготовленному для тебя Обществом Душ пособию. И в результате… — на этой ноте лик Кадзэсини ненадолго перестал что-либо выражать, но потом на нем отобразилась улыбка, причем не как раньше, а словно он был чем-то удовлетворен, — тебе, похоже, наконец удалось меня подчинить.

— Что?.. — спросил недоумевающий Хисаги, и Кадзэсина стал рассказывать о своих качествах:

— Я, конечно, не какой-то там Белый или Нодзараси, однако есть во мне одна маленькая, но уникальная черта. Моя природа вообще помрачнее будет, чем у прочих. — Хисаги, хотя и задался вопросом, что был за духовный меч под названием “Белый”, которое он никогда раньше не слышал, но хранил молчание, ожидания, что скажет Кадзэсини дальше. — Ты так восторгался синигами, что в итоге вбил себе в башку желание соответствовать им настолько, насколько возможно, поэтому часть меня и приняла этот облик. Облик обрывающего жизнь жнеца.

— Чего?.. — изумленно вытаращил глаза Хисаги. Оказывается, столь ненавистный ему призрак был на самом деле создан по образу и подобию его желаний…

— Я твоя тень. Приняв свой внешний и внутренний мир, последовав за собственной душой и рискнув своей жизнью, ты принял всего себя, иными словами — заставил меня покориться. Поэтому-то я и хотел узнать, действительно ли ты на это решился, вот и устроил все так, чтобы мы смогли поболтать.

Хисаги же, столкнувшись с куда более говорливым Кадзэсини, чем обычно, болезненно улыбнулся, виновато при этом ответив:

— Ага… Прости, что до сих пор неправильно тебя понимал. — Как ни странно, он почувствовал, словно понял все, о чем говорил Кадзэсини. Если последний был его тенью, тогда ответ с самого начала был прямо у него на виду, просто он этого не осознавал. А теперь, восприняв все, Хисаги объявил Кадзэсини, его тени: — Я принесу тебе в жертву… и мою кровь… и мою жизнь… — И тут же подул несказанно бурный ветер, сметая с рослого дерева листья и еще резче раскручивая мельницу. — Но если, как говоришь, ты — моя тень… то, прошу тебя, одолжи мне свою силу.

Кадзэсини, только что перед ним стоявший, исчез во мгновение ока.

— Жизнь — это не просто существование. Прося у тебя в жертву жизнь, я не прошу тебя ни умирать, ни убивать. Жизнь включает в себя и умирание. А что до крови… это — масло, поддерживающее горение твоей жизни. Им могут быть деньги, чувство долга, гордость… или даже то, что ты называешь “страхом”. Мне, в общем-то, все равно. Так возьми же это все и присовокупи к моему клинку. — Хисаги показалось, что он слышал этот голос внутри себя, и понял, что в то время как исчез Кадзэсини, мельница остановилась, а в мире том воцарилась тишина. — Ведь разве не в том заключается суть синигами, чтобы управлять жизнью, включающей и существование, и умирание?

В Хисаги влилась сила Кадзэсини, не повышавшая его духовное давление, но, казалось бы, заключавшаяся в окончательном принятии юношей всей концепции Кадзэсини. И в тот момент, когда Хисаги принял его, свою тень, чье естество до сей поры ненавидел, ветер, отметив конец круговорота жизни, стих…

***

— Придурок! Ты капитану такие речи заливал, а тут взял и с места в карьер навернулся! А ну вставай!

— Эм… кажется, не жилец он…

Мадарамэ в ответ на увиденное зрелище закричал, но Юмичика, своими глазами увидевший, как туловище Хисаги оказалось разрезанным напополам, говорил тоном, лишенной всякой надежды.

Была бы там Орихимэ или один из более способных членов Четвертого Отряда, Сюхэйя, пусть и с большим трудом, удалось бы спасти, но никого из них рядом не было. Знавшие Хисаги судорожно вздохнули, увидев, как его тело разрезали на две половинки, а остальные своими физиономиями будто бы говорили: “А в итоге не смог он…”

Однако двое других отреагировали иначе.

— Нет… он еще не сдох… — пробормотал Кэмпати, а Кёраку, тоже словно что-то почувствовавший, обратился к безмолвной Нанао со словами:

— Все хорошо. — А затем, дабы убедиться, что все произошедшее в дальнейшем запечатлится в его глазах, он вперил взор в спину Хиконэ.

— Ну, раз так, позвольте мне снова составить вам компанию, — без тени раскаяния обратился к Кэмпати Хиконэ, после того как разрезал Хисаги. А ведь последний счел дитя добрым…. Но оставшийся бесстрастным Кэмпати ответил Убугину:

— А не думаешь ли ты, что малость торопишься?

— А? — Тогда-то Хиконэ уловил некоторую странность: черная цепь, которую, как ему казалось, он разорвал, теперь оплетала его руку. Хиконэ на секунду подумал, что это были остатки от ранее обвивавшихся вокруг него сломанных цепей, но сразу же понял, что ошибся, потому как его кто-то тянул назад… — Ха?.. — И когда он обернулся… то увидел стоявшего перед ним невредимого Хисаги, которого располовинил. — Ч-что?.. — дивился Хиконэ, пока Хисаги все с той же миной молча стоял перед ним, буравя взглядом. Не понимая, что происходит, и слегка изумившись, Хиконэ сжал свой меч. — Я ведь вас насквозь прорезал, господин Хисаги… Уж не иллюзорное ли кидо это было?

— Это бы… — только Хисаги начал отвечать, как его вновь рассекли, на этот раз по диагонали.

— Теперь-то мой меч точно прошел сквозь вас! — Увидев, как Сюхэй рухнул, Хиконэ разрезал обмотанную вокруг него цепь, отправив её в полет. Убедившись, что и она упала на землю, дитя обернулось к Кэмпати с Аурой. — Хах? — И вдруг заметил, что цепь вновь обвилась вокруг него. И конечно же, обернувшись, он увидел стоящего перед ним целого и невредимого Хисаги. И странно, что даже прорезанное Хиконэ сихакусё, в которое был одет Сюхэй, восстановилось, словно с ним ничего не случалось.

Хиконэ гадал, не мерещилось ли ему это, но когда посмотрел на окружавших его людей, то увидел, что все, кроме Кэмпати с Кёраку, смутились, вновь увидев рядом с собой Хисаги.

— Эй… ты что, серьезно?.. — НаНаНа Наякуп, наблюдавший за Хиконэ, взглянул на узор духовного давления Хисаги и поразился еще сильнее, чем прочие, бормоча про себя: — Но разве этот жнец не находится в нестабильном состоянии?

— О… хах? Странно как-то… — Хиконэ, не понимая, в какой ситуации оказался, просто-напросто снова разрезал Хисаги, дабы избавиться от препятствия на пути к исполнению приказа Токинады. Он отрубил Сюхэйю обе руки, чтобы лишить его возможности держать дзампакто. Хисаги, конечно, попытался воспротивиться, но ничего не мог поделать со скоростью Хиконэ, поэтому утратил обе конечности.

Думая, что теперь-то с ним было покончено, Хиконэ уставился на Хисаги, намереваясь нанести завершающий удар, но… обратив на него вор, он увидел, что к юноше успели вернуться обе руки…

— Ну тогда!.. — Подняв руку, Хиконэ выпустил в Хисаги серо, а так как парень не мог увернуться от прямого попадания, выстрел протаранил в груди Сюхэйя дыру. Увидев результат удара, от которого внутри Хисаги не должно было остаться ни сердца, ни сакэцу, Хиконэ подумал, что на этот раз юноша умрет.

Но последний умирать не собирался.

Пусть он и ковыльнул вперед, при этом словно вскрикнув, но медленно восклонился обратно, а пробитая в нем брешь затянулась, даже на сихакусё не было видно ни прорехи.

— Что… происходит?..

— Попробуй сам догадаться. Твой любимый господин Токинада больше ничего объяснять не будет. — И действительно, духовное давление Цунаясиро в Долине Криков больше не чувствовалось, равно как и голоса из мегафонов уже никто не слышал. Хисаги не мог быть уверен, умер ли он от кровопотери, сбежал из Когёку, или же Урахара что-то с ним сделал. Одно лишь было точно: человека, оформившего мирок Хиконэ, больше не было рядом, а значит, некому было описывать дитя мир, удобный для Токинады или приятный его, Хиконэ, слуху.

— Это что… какой-то трюк? — Не будучи способным дать объяснение творившемуся у него на глазах, Хиконэ, дабы удостовериться в происходившем, решил тщательно проделать убийство Хисаги, поэтому специально чуть подался вперед, встав на позицию, с которой он мог видеть своего противника, и вновь обрушил рассекающую атаку.

Хисаги, конечно, попытался оборониться от неё с помощью Кадзэсини, но клинок у него на виду разломился, и парня от шеи до туловища рассекло на две половины. Хиконэ же приблизился к нему, надеясь поскорее настигнуть и обезглавить Сюхэйя, но именно тогда увидел… что разрезанные части тела Хисаги соединяли темно-черные цепи — по одной на каждую рану.

В тот же миг Хиконэ показалось, что он услышал их звон, и тогда-то раскроенные обрубки Хисаги словно стянулись вместе некой лебедкой, а юноша вновь стал таким, как прежде.

— Что?.. — Не будучи способным понять, что он увидел, Хиконэ невольно замер и даже не заметил, что цепи в какой-то момент снова обвились вокруг него.

— Эй, ДжиДжи… а когда эта тварь успела обратиться в нежить?..

ДжиДжи на вопрос Кэндис лишь, пожав плечами, помотал головой.

— Без понятия. Да и ктому же, эта мерзость не зомби.

— Но если это не сверхбыстрая регенерация… то что тогда?.. — нахмурился Гриммджоу, глядя на Хисаги, пока Харрибел отметила кое-что Неллиэль:

— Не он один переменился.

— О чем ты?

И Харрибел обратила её внимание на окружавшую их обстановку:

— Здешнее рэйацу тоже преобразилось.

Хиконэ был настолько обескуражен, что и вымолвить ничего не мог. Он, конечно, сообразил, что это была способность дзампакто Хисаги, но не мог понять, как она работала.

О большинстве духовных мечей отрок узнал от Токинады, и от него же зазубрил всевозможные данные про банкайи. Пуще всего дворянин предостерег дитя насчет Кондзики Асисоги Дзидзо, поскольку этот банкай мог адаптироваться под противника, но о природе силы Хисаги Хиконэ ничего не слышал, поэтому никак не мог её уяснить. Не зная, как же ему достичь своей цели, он все больше и больше предавался смущению.

Хисаги же, увидев Хиконэ в таком состоянии, сказал ему тихим тоном:

— А сейчас я покажу тебе, что за мир лежит пред твоим взором…

— Мой мир…

— Да. — Хисаги на ум пришли прошептанные ранее Аурой в тронном зале слова:

“— Пожалуйста, не пойми меня неправильно. У меня просто есть к тебе одна просьба.

— Просьба?..

— Прошу, молись, как синигами, да благословится мир того дитя…”

Зная, вероятно, что Токинада за ней следил, девушке пришлось так сформулировать свое прошение, чтобы он не заподозрил её измену. Хисаги поначалу подумал, что она так советовала ему, как синигами, свыкнуться с устройством мира, в котором Хиконэ был Королем Душ. Услышь Токинада эти слова даже сказанными напрямую, он бы, скорее всего, предположил то же самое. Однако Хисаги, узнав об истинных намерениях Ауры, понял их смысл только сейчас: она вверила ему будущее Хиконэ.

— Но почему? Почему мне? Ты же могла доверить его господину Урахаре… — Взглянул он на Ауру, продолжавшую посылать свою силу в небо, тем самым истощая свою жизнь, и озадаченно вздохнул, но на слова её, однако, не наплевал и как сущность, владычествующая над смерть, синигами, ополчился против мира Хиконэ. — Я же могу… научить его лишь одному… — Затем он бросил одновременно и правую, и левую, часть Кадзэсини. — А именно — как принять свою трусость. — Два пущенных Хисаги серпа поднялись над его головой, описав спираль, а как только это коловращение сузилось вокруг стоявшего в центре Сюхэйя, оба конца Кадзэсини продолжили свой полет, в конце концов соприкоснувшись друг с другом и пропав в черном вихре. И тогда-то Хисаги тихим голосом озвучил их, могущественные слова, служившие апогеем синигами: — БАНКАЙ. — Сгустившись в воздухе, цепи в следующий миг обратились в кромешно-черную кучу, что затем разверзлась, став бурно пронесшимся по местности ветром рэйацу. — Фуси-но Кодзё*! — И ветер стих…

*Игра слов, основанная на омофонии: 不死 [бессмертие] и 風死 [ветер смерти] звучат одинаково — фуси.

Хисаги, чьи оба клинка в какой-то момент вернулись в его ладони, стоял перед Хиконэ, как ни в чем не бывало, а вокруг его рук обмотались тянувшиеся от ступней цепи, прочно связав юношу с землей.

Столкнувшись с этим любопытным зрелищем, Хиконэ оказался охвачен сомнениями: изучая природу того банкайя, он распространил свое восприятие рэйацу на всю округу, однако тем самым Хиконэ и постиг всю странность происходящего: он не чувствовал никакого духовного давления…

Как только стих бурный черный ветер, казалось, сам воздух застыл, не колеблясь боле, одновременно с чем прекратились даже малейшие колебания в рэйацу. Духовные частицы в Когёку, более плотные, нежели присущие Обществу Душ и Уэко Мундо, полостью остановили свой бег, как будто замерло само время. Однако это касалось лишь земли с атмосферой, тогда как Аура все еще посылала своё рэйацу в небо, да и зловещий вихрь от Кэмпати ощущался всё так же.

Хиконэ, не имея ни малейшей идеи насчет происходившего, решил напрямую атаковать Хисаги, нежели чем стоять и смотреть, что предпримет враг, поэтому еще больше увеличил скорость ударов дзампакто. Удостоверившись, что с его духовным давлением все было в порядке, дитя вновь набрался решимости располовинить Сюхэйя, но… юноша остался цел…

Точнее, Хиконэ действительно разрезал Хисаги, но в тот же момент раны последнего затянулись, словно их и не было. Сколько бы раз Хиконэ не пытался вонзить свой клинок в Хисаги, чуть только его обух проходил сквозь жнеца, рана была уже исцелена, как будто Хиконэ вообще не резал Сюхэйя.

Казалось, ранее проявлявшаяся сила регенерации служила предварительным шагом к банкайю. Хиконэ, конечно, не имел понятия, что произошло внутри синигами по имени Хисаги Сюхэй, но последний пробудил банкай, а в процессе смог через цепи призвать исцеляющую силу.

Как только цепи вновь оплелись вокруг него, дитя ошеломилось.

— Ох… — попытался Хиконэ разорвать их, как и раньше, да не смог. Только он пытался потянуть их, как цепи удлинялись и обматывались вокруг него. Откуда они вообще исходили? Чтобы выяснить это, Хиконэ посмотрел туда, куда цепи вели, и весь обомлел, увидев над головой Хисаги, на той же высоте, где раньше парил воздушный замок, некую вещь… Она была совершенно отличной по своей природе от всего что Хиконэ раньше знал.

Была ли она кромешно-черной луной? А может, солнцем? Так или иначе, наверху была утверждена огромная черная сфера, словно бросавшая на землю тень, но в отличие от лучей светы, она протягивали с небес книзу бесчисленные черные линии. И Хиконэ смог разглядеть, из чего она состояла: из цепей…

Цепи, те же самые, что соединяли правую и левую половину Кадзэсини в его состоянии сикайя, извиваясь, переплетались в один гигантский клубок, а к тому моменту, как Хиконэ это осознал, Хисаги безмолвно подъял сжатый в ладони клинок.

В тот же миг, как только цепи, словно ливень низринулись к земле, от тверди будто бы взлетела тьма фейерверков. Небу и землю сковали мириады цепей, а вкупе с ними более толстые связки свешивались позади Хисаги, точно исполинское черное древо, тянувшееся к небеса и соединяющее таким образом твердь с черным шаром.

И только Хиконэ подумал, что присоединенные к нему цепи-кандалы спали, они объединились в одну цепь, концы которых обернулись вкруг его и Сюхэйя шей, связав их вместе так, словно это было частью некой извращенной церемонии казни…

***

Потеряв по большей части свою способность левитировать, воздушный замок медленно опускался, начав одновременно телепортироваться в город Каракуру. Внутри же него находился занятый каким-то делом Урахара, но в процессе ведения работы он увидел из окна гигантскую черную сферу, от которой тянулись бесчисленные цепи.

Не отвлекаясь от дел, он попытался прощупать окружавшее его духовное давление, бормоча при этом с серьезным видом:

— Так вот он какой, банкай господина Хисаги. Что ж… довольно противный ему достался…

***

— Главнокомандующий… что это вообще такое? — Спросила Нанао, смотря вверх на появившееся в небесах черное солнце.

Кёраку же, изучив окружавшие Хисаги с Хиконэ цепи, занялся построением гипотезы, касавшейся называемого Кадзэсини дзампакто:

— Так и знал, что он был каким-то странным.

— Хах?

— На первый взгляд Кадзэсини лейтенанта Хисаги выглядит как два меча, верно? Но идущих в двойном наборе дзампакто, как правило, не бывает. Окё, мой вакидзаси, была сотворена Оханой постфактум, а существование двух мечей Укитакэ, по его словам, было вызвано влиянием Мимихаги.

— Но ведь духовный меч лейтенанта Хисаги… — Вспомнив, что Хисаги всегда обращался с двумя серповидными лезвиями, Нанао смутилась, но ответ, судя по увиденному ей, пришел сам: — Тогда истинная форма Кадзэсини — это…

— Да, думая, так и есть. — В форме сикайя Кадзэсини Сюхэйя представлял собой клинок, похожий на ветряную мельницу, который неустанно преследовал свою жертву. Но как же далеко тогда могла протянуться скреплявшая два этих клинка цепь? — Кадзэсини — это не просто меч в форме серпов, поскольку истинная суть этого дзампакто — соединяющая их цепь.

***

Пусть и озадаченный причудливостью банкайя Хисаги, Хиконэ, впрочем, не дрогнул и продолжил свою атаку. Дитя не могло понять, что творилось, ведь цепи, обвившиеся вокруг него, не пытались его стиснуть, равно как и превратиться в клинки, либо же нечто в этом духе.

Была, однако, вероятность, что Хисаги готовился нанести удар, поэтому, дабы защитить себя, Хиконэ применил все усилия с целью атаковать Хисаги до того, как он смог бы призвать что-либо еще.

Думая, что он сможет убить Хисаги, взорвав целиком его тело, дитя в полную силу ударило по нему серо, но как только охватившая фигуру Хисаги вспышка затухла, он, конечно же, стоял целехонек.

Тогда Хиконэ попытался выпустить свой Блут квинси во внешнюю среду, чтобы взять под контроль нервы Хисаги, но его не подпустила шедшая от пальца Сюхэйя цепь, по которой он прошелся.

Может, в таком случае, нужно было уничтожить ту огромную черную сферу? Дитя проломилось сквозь эту штуку, а затем вертикально прожгло её острым и узким серо, но… цепи вновь выскочили из разделенных половинок массивного клубка и тут же восстановили его целостность, как и ранее целостность тела Хисаги.

“Так этот банкай наделяет своего пользователя бессмертием?.. Нет, это невозможно. Я уверен, ибо так мне говорил господин Токинада!..”

До сих пор не было известно ни одного случая, когда бы дзампакто наделял своего владельца бессмертием. Айдзэн, конечно, смог обресть нетленную плоть, но сила эта была дарована Хогёку, а не духовным мечом.

Учитывая природу дзампакто, подобное было маловероятным. Даже могущий похвастаться несравненной силой банкай имел уравновешивающую её слабость: у Дзангэцу это было неустанное поглощение духовного давления, у Сэмбондзакуры — безопасная зона, у Нодзараси — чрезмерная нагрузка на тело пользователя, у Катэн Кёкоцу — риск попадания союзников в зону его воздействия, а также разделенные в течение синдзю, двойного самоубийства, раны. Даже у Кёка Суйгэцу, пусть в плане сикайя, была слабость, предотвращающая активацию Абсолютного Гипноза.

Так что и банкай Кадзэсини, казавшийся бессмертным, тоже должен был иметь какую-то уязвимость, поэтому Хиконэ, дабы раскрыть этот секрет, атаковал снова и снова, но…. что бы он ни делал, Хисаги было не свалить. Дитя не могло даже разорвать цепи, соединявшие их шеи. Оно попыталось, конечно, покинуть ту область, но как только между ним и Сюхэйем пролегала определенная дистанция, его опутывало множество новых цепей и затягивало обратно под черное солнце.

— Да что это такое?.. Что за сила?.. И почему же вы, обладая такой, не пытаетесь убить меня? — С лика Хиконэ в какой-то момент исчезла печать его невинности, та ребячья улыбка… Хисаги же в ответ на скорбный вопрос Убугину ответил сухо и по факту:

— Ну, порезать тебя я точно могу. — И в тот же миг он швырнул сжатые в его ладонях клинки, которые будто утонули в тени земли, пропав из виду, а потом каким-то образом вокруг руки Хиконэ обмоталась новая цепь, с неимоверной силой промчавшись по его коже, при этом каждое из её звеньев обратилось в узкий клинок, врезавшись в конечность отрока. Конечно, с ударами Кэмпати им было не сравниться, но они, мгновенно прорезавшись сквозь руку Хиконэ, неустанно сдирали с неё кожу.

— Ах… Ха?.. — Отрок кое-что заметил: его рука, которую, как он думал, уже успели отсечь, в какой-то момент вернулась к изначальному состоянию. Он подумал, что ему привиделось, но вызванная отрезанием руки боль не походила на галлюцинацию. Здесь-то Хиконэ и обратил внимание, что не только Хисаги, его противник, но и он сам получил в дар бессмертное тело. — Н-не могли же вы…

— Прикольно бы вышло, получи я банкай, как у Куросаки или у капитана Хицугайи, который бы смог показушно одолеть врага, но я определенно не гожусь для него, — самоуничижительно объяснялся Хисаги. — Видишь ли, я тот еще трус. Я боюсь смерти, поэтому с тех пор, как я прикончил капитана Тосэна, испытываю страх перед убийством кого-то и ничего не могу с этим поделать. Наверное, именно поэтому я и получил такой проблемный банкай.

Банкай, как говорилось, был отражением души его обладателя. Пробудив ото сна дремлющую внутри асаути силу и подчинив в своем сознании дух дзампакто, он мог взрастить её до банкайя. Но в таком случае, какой же облик приняла душа Хисаги, когда он наконец достиг банкайя?

Им был иной вид фобии — изнанка его страха: если в сикайе Кадзэсини принимал форму, способную пожинать жизни, чтобы поддерживать движение круговорота мирских душ, то… сила банкайя была цепью, сковывающей поток жизни и приводящей мир к застою. Соединяя собой все, она возбраняла и смерть, и жизнь. Даже порхавшие в окружающей среде духовные частицы сковывало это черное солнце.

Вот почему меч Хисаги был назван Кадэсини, Ветром Смерти: он останавливал мирскую круговерть, заковывая в свои цепи и откат, и развитие. А если условия были таковы, что жизнь загонялась в застой, то, по иронии, в мире стиралась граница между ней и смертью. Таким, вероятно, и представал мир еще до рождения Общества Душ.

— Значит ни вы, ни я не можем умереть. Но какой в этом смысл?

— Ну, это, естественно, не навсегда: если будешь меня резать в том же духе, я в какой-то момент сдохну.

Услышав это, Хиконэ задумчиво склонил головку.

— А зачем вы мне это рассказываете? Я ведь, в таком случае, буду атаковать вас, пока вы не погибнете.

Хиконэ не понимал, почему Хисаги сознательно открывал ему способ обрести победу, но ответ оказался прост:

— Ага, погибну. И ты тоже.

— Хах?.. — Именно тогда Хиконэ все понял: пока он множество раз убивал Хисаги его духовное давление с каждой попыткой мало-помалу слабело. — Но… почему?... — Чтобы подтвердить свою догадку, основанную на восприятии рэйацу, Хиконэ отрезал собственную руку. Конечно же, она регенерировала, но часть его духовного давления действительно ушла по цепи на поддержание процесса восстановления.

Тогда Хиконэ пустил в Хисаги серо. И, конечно же, юноша тоже исцелился, но в тот же момент Убугину почувствовал, как что-то высосало львиную долю его же рэйацу, ушедшего по цепи на хранение к парившему в высоте черному солнцу.

Этот клубок цепей словно накапливал огромное количество духовного давления с целью возвращать раненых, или даже неодушевленные предметы, к их изначальному состоянию.

Рэйацу тех связанных с черным солнцем, чьи жизни были взаимно поделены, уравновешиваются. Иными словами, чем больш Хиконэ наносил Хисаги увечий, тем больше духовное давление их обоих поглощалось, залечивая тем самым раны Сюхэйя. Аналогичный результат наблюдался и в том случае, когда Хисаги резал Хиконэ.

Последний, наконец, понял истинную природу того банкайя. Он был системой, которую Хисаги мог использовать, если рядом были те, кому он мог доверять. Отмени он действие цепей в момент их слабейшего состояния, и оба они утратили бы режим бессмертия. Однако пока на поле боле боя находился кто-то не связанный с цепями, вроде Кёраку и Кэмпати, противник Хисаги мог быть с легкостью убит его товарищами.

Сюхэйя бы, в свою очередь, тоже остался едва живым, но он, как синигами, стерпел бы это, если бы таким образом добился гарантии поражения своего врага.

Таким образом, присутствие поблизости друзей было для Хисаги необходимым, но имелись и другие условия, о которых догадывался Хиконэ. Во-первых, исцелялись только свежие раны Хисаги, но не те, что он получил до развития банкайя, из чего следовало, что черное солнце в строгом смысле слова не залечивало их; его способность просто возвращало все сущее к состоянию, в каком оно было на момент её активации. В противном случае, юноша бы связал цепями Ауру и прочих тяжело раненых людей, дабы восстановить их при помощи рэйацу Хиконэ.

Если так, то, как думалось Хиконэ, ему оставалось только одно: нужно было придумать способность, как переломить сложившуюся ситуацию.

— Господин Хисаги, а не могли вы выпустить нас из силков вашей способности?

— С чего бы?

— Если не сделаете так… я буду вас пытать!

— Ну, я знал, что до этого дойдет.

От боли парню было не избавиться, как и от мучений, а раз так, то Хиконэ в теории мог истязаниями довести Хисаги до изнеможения и заставить жнеца отпустить его. Как только дитя пришла на ум эта идея, он обратился к Сюхэйю с серьезным видом.

“Надобно мне его замучить… Но как? Как я могу причинить господину Хисаги еще больше боли, если он смог выстоять после рассечения надвое косым разрезом от плеча?..”

Будь на месте Хиконэ Токинада, он бы придумал кучу способов, как запытать Хисаги, может быть несколько дюжин, и с радостью прикончил их обоих. Однако Хиконэ не знал, как это сделать, ведь Токинада все время давал ему указание просто уничтожить врага, поэтому, сколько бы отрок ни ломал голову, он не мог придумать, как самостоятельно замучить противника. А раз так, ему оставалось лишь изо всех сил нападать и ударять по Хисаги, продолжая убивать последнего, но не больше.

— Мне… очень жаль… — сказал Хиконэ, не прекращая губить Сюхэйя, но последний, как ни странно, не сопротивлялся. Конечно, решившись, юноша мог воспрепятствовать стараниям Хиконэ, отрезав ему руки или ноги, как в прошлый раз, либо же обездвижив дитя, управляя прикрепленными к его пальцам цепями.

Безусловно, Хиконэ вовсе не планировал позволять Хисаги добиться легкой победы над ним, но у последнего в арсенале были уловки, позволявшие заметно отсрочить атаки отрока. Тем не менее, Сюхэй ими не воспользовался.

— Мне… жаль… — ударил Хиконэ с грубой силой Хисаги, протаранив его плоть, сломав грудную клетку и с легкостью перемолов внутренние органы. Пусть парень и восстановился, но если так пойдет дальше, то это чувство превысит порог боли от обычных травм, превратившись в агонию. И тем не менее, Хисаги снова выстоял. Хиконэ же не мог понять, как Сюхэй умудрялся оклематься, сколько бы раз его ни убивали. — Пожалуйста… простите меня…

Убугину уже намерился вновь взмахнуть мечом, но Хисаги, едко ухмыльнувшись, сказал:

— Если ты извиняешься, так прекрати уже это вытворять: я ведь тоже не мазохист, знаешь ли.

— Но мне нужно это сделать ради господина Токинады…

— Так значит, по-твоему, Токинада виноват в том, что ты меня мучаешь?

— О!.. — Рука Хиконэ остановилась, а на его лице явным образом мелькнуло огорчение.

— Ты ведь, надеюсь, понимаешь, что делать больно людям, которые тебе не противятся, — это плохо?

— Я… — Всякий раз, когда Токинада приказывал Хиконэ причинить кому-то боль, последний делал это без колебаний. Приказывали ему убивать, он убивал; приказывали оставить в живых — оставлял, а праведность или греховность поступка определял уже Токинада. Если же кто-то оспаривал его приказы, Хиконэ не колеблясь нападал на этого человека и лишал его жизни.

Однако теперь ситуация была иной, а решать, что хорошо, что плохо должен был он сам. Отрок причинял Хисаги боль в целях исполнить повеление Токинады, но несмотря на свой ход мыслей, он в то же время начал задумываться, а не было ли более простого пути?

Хисаги же, словно читая Хиконэ как открытую книгу, сказал:

— Вот видишь, ты начал понимать, что правильно, а что неправильно. И ты ведь, вероятно, не хочешь на самом деле вредить кому-то, кто не оказывает сопротивление?

— …

— Или ты собираешься все свалить на Токинаду и заявить, что это все ради него?

— Нет… — ответил побледневший Хиконэ. Веря, что Цунаясиро не был способен на подлости, но был прав обо всем на свете, пусть другие и называли его злодеем, он все еще не мог вынести, как его господина называли злым из-за его же, деяний, но и не знал наверняка, правильно ли он сам поступал. — Почему… вы говорите такие ужасные вещи?.. Что же мне тогда делать?..

— Не полагаться на других по поводу и без повода. И прекрати воображать, что в этом мире все к тебе будут добры.

— Но господин Токинада…. господин Токинада бы… — Хиконэ извлек из одежд какое-то похожее на коммуникатор устройство, но первый не ответил… — Но… — Личико Хиконэ накуксилось, как если бы он уже собрался заплакать. Тон Хисаги был строг, но сказанные им слова были ласковы:

— Ты не злодей и не какая-то марионетка, которой придется делать все, что прикажет Токинада. Ты тот, кто может пойти по тому пути, какой изберет твоя душа. — Шевельнув пальцем, он воспользовался цепью и вытянул из тени на земле дзампакто той же формы, что и сикай. — А если ты не в состоянии биться с тем, кто не сопротивляется, тогда я стану сражаться с тобой.

— А?..

— Мне тебя еще столькому надо научить. Но ты не волнуйся: говорю же, я берусь тебя воспитать, — выпалил Хисаги это предложение, несмотря на факт, что Хиконэ из них двоих был куда сильнее. Сказанно Сюхэйем поразило дитя, и все же парень выпятил вперед клинок Кадзэсини. — Итак, не мешкай. Будь я твоим врагом, воспользовался бы твоей слабиной и убил тебя.

— …

— Когда борешься с противником, всегда будь на полшага дальше от него. Ты ведь не знаешь наверняка, что может случиться. — Хисаги дал Хиконэ точно такой же совет, какой когда-то дал ему Тосэн, ни капли не изменив при этом. Убугину, не понимая смысла слов Хисаги, решил отвергнуть их, отбив клинок Хисаги, дабы не предаваться еще большему смущению.

— Угх! Ах… Хватит… прошу вас, прекратите эти разговоры! — Он вновь смог наскоро убить Хисаги, но тот, конечно же, исцелился и, коренным образов переменив ситуацию, остановил свой клинок прямо у шеи Хиконэ. — О…

— Вот видишь, сейчас бы ты уже коньки отбросил. А ведь сил у тебя должно быть, по идее, побольше, чем у меня… но при этом оборона твоя полна брешей.

Когда дело доходило до боев, Хиконэ, может, и показывал себя самородком, но достаточным опытом он не обладал, но если учесть ускоренную тренировку от Хисаги, возбужденность дитя и своеобразную ситуацию, в которой никто не мог умереть, навыки Хиконэ наверняка могли быть улучшены.

— Нет, это… это неправда” Я стал сильным с целью быть полезным господину Токинаде…

— Боязливее тебе нужно стать. Страха тебе не хватает.

— Ах… а-а-а-а-а-а! — Издал Хиконэ близкий к рыданью крик и в исступлении обрушил на Хисаги множество разящих ударов. Сюхэй же стойко выносил боль, метая Кадзэсини, но всегда останавливаясь прямо перед горлом Хиконэ, сердцем, глазами и прочими бесчисленными жизненно важными точками. Со стороны выглядело все так, будто матерый жнец тренировал восхищавшегося им новичка.

Припомнив свою младость, когда он не был так силен и плакал, будучи атакованным пустым, Хисаги позволял себя раз за разом резать и так же раз за разом продолжал останавливать свой клинок, не ударяя им Хиконэ, но тем самым давая ему попутно указания.

Зрелище, касавшееся вот-вот готового рухнуть с небес на землю замка, выглядело почти что комичным, но сохранявшая постройку от падения Аура, претерпевая ужасные муки, но находила удовлетворение в наблюдении за теми двумя.

Хисаги Сюхэй не был ни пророком, ни всезнающим мудрецом и, естественно, никак не мог предсказать будущее.

Он не был героем, вошедшим бы в историю, как Куросаки Ичиго,

Ни воплощением грубой силы, как Дзараки Кэмпати,

Ни мудрым, как Урахара Кискэ,

Ни искусным, как Куроцути Маюри,

Ни сановитым, как Кутики Бякуя,

Ни талантливым, как Хицугая Тосиро,

Ни опытным, как Ямамото Гэнрюсай,

Ни блистательным, как Кёраку Сюнсуй,

Ни напористым, как Комамура Садзин,

Ни храбрым, как Мугурума Кэнсэй,

Но поэтому… именно поэтому… единственной его поддержкой служила гордость синигами; она и стопы, шедшие по пути, показанному ему Тосэном Канамэ.

Да, поэтому… именно поэтому, продолжая идти по нему прямо и честно, он был способен раз за разом противостоять настигавшим его смерти, боли и кратковременному небытию. И в такие моменты, пусть времени проходило немного, Хисаги успевал возрождаться после сотен смертей.

Сбивчиво дыша, Хиконэ опустился на колено: его духовное давление, недавно бывшее достаточно большим, чтобы противостоять присущему Кэмпати, казалось, дошло до нижайшей отметки, из чего следовало, что оно практически полностью иссякло. Хисаги же, благодаря одной лишь силе воли стоявший перед поверженным Хиконэ, сказал дитя самоуничижающим тоном:

— Мир вовсе не добр… быть живым — и то страшно… — Вспомнив прошлого себя, а затем лик мужчины, научившего его, как жить в этом мире, он продолжил свою речь. — Именно поэтому ты должен быть добр со всеми, кого повстречаешь. А я, в свою очередь, постараюсь быть таким же.

***

Когда Хиконэ почти что потерял сознание, Хисаги взглянул на Кёраку.

— Я собираюсь отменить свой банкай… но когда сделаю это, не убивайте Хиконэ.

— Хах? Неужели я, по-твоему, настолько бесчеловечен? — отмахнулся Кёраку, но затем с серьезным ликом ответил: — Ну, в любом случае, поступи я так, та девушка, вероятнее всего, прекратила бы поддерживать замок. — Взглянув в сторону, Хисаги увидел, что окружавшие воздушный замок облака начали принимать аномальный вид: они мало-помалу исчезали, а видимая граница исчезновения уже приближалась к самому замку. — Вон как далеко уже зашла телепортация…

Хисаги уловил намек Кёраку и попытался дезактивировать банкай Кадзэсини, ведь теперь, когда Хиконэ истратил почти все свое духовное давление, он был не опасен. Сюхэй подумал, что достаточно будет применить Хакуфуку для его усыпления, но… как только он отозвал свой банкай, а рэйацу их обоих были полностью исчерпаны, дзампакто Хиконэ засиял и появилась, набросившись на отрока, похожая на пустого мерзость, Икомикидомоэ.

— Что за?... — Поскольку его появление произошло буквально за секунду, у окружающих не было времени отреагировать, но все же был тот, кто оставался способен защитить Хиконэ: когда клыки Икомикидомоэ грозились вот-вот оторвать голову дитя, Аура, мгновенно встав между ними, в последний момент уберегла его, но поскольку она перенаправила все свое духовное давление на замок-в-небесах, ей не удалось полностью превратить себя в туман, поэтому чудовище подбросило её в воздух, глубоко вгрызшись в туловище девушки.

— Ох…

— Аура! — Пусть у Хисаги еле-еле дышал, он все же помчался туда, куда упала Аура, и заключил её в объятья. Тем временем отделенный от Хиконэ Икомикидомоэ стремительно поглощал окружавшее его духовное давление, вырастая при этом с чудовищной скоростью.

— А ведь мне почти удалось пожрать Частицы Рэйо.

— Опять эта сволочь… — заскрежетал зубами Гриммджоу, увидел Икомикидомоэ, чье тело претерпевало зловещую трансформацию.

— Но пока что хватит и маленького кусочка. — Отделившись от Хиконэ, он, должно быть, похитил некоторые из находившихся в дитя Частиц Рэйо, а теперь стоя перед Хисаги и остальными, с несравненной силой впитывал витавшие в атмосфере духовные частицы, концентрируя невообразимо жуткое рэйацу. — Так вот она какая, Частица Рэйо! Ха-ха-ха-ха! Ну теперь-то я вспомнил! Вспомнил! — Даже маленькая Частица Короля Душ, похоже, наделила Икомикидомоэ огромной силой, причем настолько, что ослабла способность дзампакто Манако Осё, из-за чего он определенно смог вернуть себе ранее переписанное истинное имя. В то же время, как только его рэйацу возросло со взрывной силой, он разлил по всей Долине Криков ауру пустого, ставшую гораздо более выраженной, чем раньше. А потом, в качестве первого шага к убийству всех и каждого в той местности, а также мести Нулевому Отряду, он возвысил голос с целью огласить его истинное имя: — Да врежется оно в вашу плоть отчаянием! Меня зовут…

— Эй, ты. — Икомикидомоэ обернулся к прозвучавшему позади него голосу и взор его поймал чью-ту дьявольскую фигуру, спрыгнувшую с небес со сжатым в руке Нодзараси, громадным дзампакто, размером больше, чем рост его владельца. — Я тебя никому у себя отнять не позволю! — А затем на него обрушился удар, силой своей способный разрушить метеор, словно нанес его некий яростный бог. Так и не смог Икомикидомоэ назвать свое настоящее имя: после того, как Нодзараси, сокрушив, развеял большую часть силы, заключенной в Частицах Рэйо, от Икомикидомоэ остался лишь потускневший меч. — Э, чё за хрень? — Кэмпати, похоже, огорчился, рассматривая сломанный, поколоченный клинок дзампакто, неизвестно, сохранивший или утративший свободную волю, и сплюнул: — Тебя, походу, “заморышем” звали.

***

— Аура! Держись! — прокричал Хисаги, уложив Ауру на землю. Нанао хотела было применить на ней кайдо, но девушка слегка помотала головой и, прикрывая рану рукой, поднялась.

— За меня… не беспокойтесь… лучше подлатайте Хиконэ… — Спася Хиконэ, она так и не выпустила ребенка из рук. Хиконэ же, потерявший большую часть своего духовного давления, медленно открыл свои полубессознательные глаза.

— Госпожа… Аура?...

— Я в порядке. Господин Хиконэ, пожалуйста, отдохни как следует, не пожалей на это времени, — проговорила Аура, словно в услужение будущему Королю Душ, но когда на неё взглянула Нанао, то увидела в девушке не служанку, но мать… Оставив Хиконэ с Нанао, Аура вновь обратил взор к небу.

— Эй, ты чего замыслила?

Все еще бледная Аура, как и всегда, одарила Хисаги улыбкой, сказав ему:

— Мне нужно еще кое-что сделать.

Телепортация уже затронула часть внешних стен, поэтому отложить её уже было невозможно ни на минуту. Из наружных громкоговорителей вновь раздался голос Урахары:

— Прошу прощения за задержку! — И в тот же миг у нижнего конца воздушного замка распахнула свою пасть огромная гарганта. Как только все увидели кромешно-черный разлом, размером даже больше, чем Менос Гранде или Фулер, им стало понятна цель Ауры и Урахары. — Я уже обсудил с президентом Форарльберна, что можно в таком случае предпринять. Все свои трюки я истратил, поэтому больше, чем сейчас, её уже не сделаю.

Арранкары испытывали смешанные чувства по поводу того, что подобный Урахаре синигами открыл такую неимоверно широкую гарганту. Неллиэль вздохнула:

— Вообще, гарганта в качестве мусорной свалки обычно не применяется, но, полагаю, иных вариантов при сложившейся ситуации у нас нет.

— О, её величина более чем достаточна. — Аура, подчинив воздушные компаку, попыталась прыгнуть в небо.

— Эй… ты так просто возьмешь и уйдешь? — Увидев увечья Ауры, Хисаги понял, что сохранность её жизни была под большим вопросом. Если она захочет взять под контроль падение гигантского воздушного замка, это её угробит. В то же время, он понимал, что как бы ни старался, не сможет её остановить. Парень подумал, что она хотя бы Хиконэ что-то скажет напоследок, но Аура медленно помотала головой.

— Мне впервые довелось подержать Хиконэ в руках. Этого довольно.

— Ясно… ну, раз таковы твои чувства, то ладно.

— Да. Ты и о себе, господин Хисаги, будь добр, позаботься.

Пусть Хисаги почувствовал, что на этот раз улыбка девушки уже не казалась, как и раньше, привычно машинальной, но задаваться вопросом насчет её значения не стал.

— Подождите… подождите, прошу вас….

Обратив свой взор на Хиконэ, Аура одарила ребенка улыбкой еще более искренней и заботливой, чем показанная Хисаги.

— А ты, пожалуйста, хорошо себя веди. — Пусть фраза Ауры была коротка, но девушке, казалось, её было достаточно.

— Ох… — Не успел Хиконэ что-либо ответить, как Аура обратилась в туман, а ведь еще недавно все думали, что она была на это неспособна. Ей, вероятно, далось это с трудом, но девушка хотела так показать Хиконэ, что с ней все было хорошо. А затем трудами Ауры очертания замка-в-небесах преобразились и медленно исчезли в разломе гарганты, одновременно с чем, словно знаменуя конец телепортации, рассеялись и плывшие над Кёгоку облака.

Хиконэ всё еще тянул к ней свои ручки, но впоследствии его тоска угасла и он, с ликом, запечатлевшим невыразимую печаль, пробормотал:

— Я так и не смог исполнить порученную мне господином Токинадой роль…

— Ну да, не смог, — ответил ему Хисаги, хотя и подумал, что Хиконэ, наверное, разговаривал с самим собой.

— Я… ради… господина Токинады… пытался убить госпожу Ауру… и все еще думаю, что так было правильно… раз для господина Токинады…

— Точно? — Заметил Хисаги тень сомнения во взгляде Хиконэ: скоро он найдет ответ. Осознав это, Хисаги не стал сию же минуту чернить поведение Токинады. А когда Хиконэ немного помолчал, он обернулся к Хисаги и спросил его прямо:

— Почему же госпожа Аура меня спасла?

Сообразив несколько причин, Хисаги почувствовал, что на данный момент удосуживать дитя ответом было неправильно, поэтому он уклонился от вопроса:

— Ты пока об этом много не думай. Сделала, потому что хотела, а этого было достаточно, не так ли?

— Сделала… потому что хотела?.. Разве у неё не было причины? — На нем, вероятнее всего, отразилась кража Икомикидомоэ нескольких Частиц Рэйо. Несмотря на то, что в Хиконэ должно было остаться примерно столько же рэйацу, что и в Хисаги, он был настолько изнурен, что не мог пошевельнуться, но, тем не менее, продолжил говорить: — Я слышал… что госпожа Аура… мне была… как мать…

Тогда слова Хисаги придали ему еще больше уверенности в причине деяний Ауры:

— Правда? Тогда ей действительно нет нужды объясняться.

Хиконэ ненадолго умолк… а затем он впервые сказал кое-что от чистого сердца, а нет а в угоду воле Токинады:

— Как вы думаете… я когда-нибудь смогу назвать госпожу Ауру мамой?.. Даже не так… будет ли у меня на это… когда-нибудь право?... — Как только голосок Хиконэ прервался, Хисаги пожал плечами:

— Если сам не знаешь, так я тебе скажу. — Будучи усыпанным ранами, он постарался не выдавать свою слабость и с горькой улыбкой ответил Хиконэ: — Когда дело касается мамы, нежащей своего ребенка, уже не важно, есть ли у тебя на то причина или право.

***

ОБЩЕСТВО ДУШ

ГЛАВНАЯ УСАДЬБА СЕМЬЯ ЦУНАЯСИРО

— Ха… ха-ха-ха. Вот, что случается порой, когда кто-то живет дольше, чем нужно… — Токинада находился в заброшенной гостиной внутри усадьбы своей семьи. Проник он туда, когда сбегал из Кёгоку в Общество Душ, используя маленький Тэнкайкэттю, чьи координаты были настроены настроены на данную комнату, а не на Каракуру. Тем не менее, глубокие раны давали о себе знать, потому он, медленно продвигаясь вглубь местожительства, оставлял за собой кровавый след. — Что ж, неплохой был опыт. Похоже, даже стайка загнанных в угол крыс способна убить тигра. Козырей в рукаве у меня еще хоть отбавляй, но пока я не залечу эти язвы, мне нужно на какое-то время залечь на дно… — бормотал себе под нос Токинада, открывая дверь, ведущую в покои главы семьи. И здесь-то он ощутил слабую тревожность: атмосфера в комнате была немного не такой, как обычно. Пусть он был тяжело ранен, но по телу его пробежал несвойственный мужчине холодок. — Хах?..

В комнате был кто-то еще. Слуга ли, гость или самоуверенный наемник-убийца, пробраться в то место любому из них было бы нелегко, ведь оно было защищено несколькими барьерами, затруднявшими переступать его порог тем, в чьих жилах не текла кровь Цунаясиро. Тем не менее, была вероятность, что сквозь них мог пройти синигами капитанского звания.

— Ты кто? Фэн Девятая?.. Или Кутики Бякуя?.. — Токинаде вспомнился лик главнокомандующей Оммицукидо, повстречавшейся ему полдня назад, а еще — лик другого члена Четырех Великих Благородных Семей, с кем он ранее повел себя высокомерно. Теперь, когда его дзампакто был похищен, а потеря крови достигла серьезной степени, вероятность выживания в борьбе с капитаном была низка. И все же, Токинада дерзко улыбнулся.

“Как занятно. Похоже, после такого развлечения назад я не вернусь: я его просто не переживу”.

Желая испытать себя, Токинада не стал ни сбегать, ни прятаться, а просто ступил вовнутрь.

— Так кто же ты? Не кажется ли тебе, что заявляться в усадьбу Цунаясиро немного невежливо?

На этот вопрос ему из глубины комнаты ответила тень, стоявшая рядом с престолом патриарха:

— Ах, да. Где же мои манеры?

— Ты, что ли?..

— Я тут никого не нашел, поэтому и подумал, что этот дом заброшен. Ошибся, как видно.

— Куроцути… Маюри. — Токинада цинично улыбнулся ему. — Так это ты отправил Кёраку и прочих в Долину Криков, да? Я-то предполагал, что ты сейчас с головой погружен в это дело.

— О, я поручил его удаленно управляемому двойнику. Собеседник твой, кстати, тоже может быть двойником. Впрочем, сути это не меняет.

— Сомневаюсь, что ты прибыл сюда по указу Кёраку. Пришел, чтобы меня поймать? Или сделать одного из членов Четырех Великих Благородных Семей своим должником?

— Учитывая твою нынешнюю ситуацию, я не вижу в последнем варианте какой-либо пользы. В то же время, будь ты в идеальном состоянии, я бы все равно не счел тебя достойным интереса. — Тон Маюри был сух. — Но мое внимание привлекло то, что предводительствующая Благородной Четверкой семья Цунаясиро дошла до проведения эксперимента по созданию Короля Душ. И хотя данные от прикрепленных к Трупному Отряду следящих жучков начали доходить только теперь, когда стал разрушать барьер вокруг Кёгоку… — Пусть с боя Токинады прошло немного времена, Маюри, театрально вздохнув, помотал головой, будто уяснил все, что ранее случилось. — Если учесть их, а также оставленные тобой здешние материалы, ты, похоже, просто обладающий поверхностными знаниями любитель, Цунаясиро Токинада. Доверь ты мне этот замысел с самого начала, я бы, во всяком случае, мог быстренько усовершенствовать сосуд Рэйо.

— Хе-хе… но ты ведь не для того сюда проник, чтобы помочь воплотить мою мечту в реальность?

— Наиглавнейшее препятствие к ускорению совершенствования сосуда Короля Душ — ты сам, Цунаясиро Токинада. Доверь ты мне это дело, я бы тебя, конечно же, немедленно устранил, ведь даже если бы ты хвастал, что целиком поручаешь его мне ради некой “великой цели”, твои навязчивые прихоти и капризы доставили бы мне много хлопот. — Маюри говорил так, словно вопрос был настолько очевидным, что он не мог понять, зачем вообще Токинада его задал. Последний же, превозмогая боль от увечий, натянуто улыбнулся.

— Хе-хе… Как грубо с твоей стороны… Впрочем, ради какой-то там “великой цели” я бы Хиконэ ни за что не стал создавать, — прищурился Токинада, высмеивая предположение Маюри. — Сотворить Короля Душ я решился лишь ради потворствования самому себе, а не иной причине. Но ты ведь, просмотрев данные от Трупного Отряда, должен был понять, насколько глубока важность преступления Общества Душ, о котором я говорил, не так ли? Этот мир родился из вероломства и злобы, а теперь потомки тех беззаконников грызутся в нем ради своей ничтожной выгоды, так что никакой “великой цели” для него не существует! Пусть и дальше вертится, гния, вокруг оси наших забав и желаний!

— Кажется, во мнениях нам не сойтись. По мне так недопущение перемен в мире под предлогом минувших преступлений — это ленность.

— Хех… вечно от Урахары Кискэ да и вообще вас, ученых, это слышишь. Толкаете речи о том, что надо способствовать развитию мира, создавать что-то новое… а по итогу, как ни крути, утопаете в собственной жажде познаний, не поднимаясь выше рабов, плененных проистекающей от мира выгодой.

Как только Токинада, упомянув Урахару Кискэ, уравнял с ним Маюри, последний, прищурившись, жалостливо покачал головой.

— Боже мой, как же неприятно мне слышать твои обывательские рассуждения о науке. Ведешь себя, точно закатывающий истерику ребенок.

— Да! И я это не отрицаю! Для меня что со смехом отрывать ножки ползающему у меня на глазах жучку, что с целью самоудовлетворения применять собственное влияние над миром — все едино! Ты и я — разницы между нами нет! Оба мы пляшет на трупиках муравьишек, просто потому что сами оказались посильнее, вот и все! Разве не таков ты, Куроцути Маюри? — Даже стоя одной ногой в могиле, Токинада, осклабившись, выкрикивал все это, харкая кровью. — И что ты теперь намерен делать? Примкнешь ко мне? Или, может, мы убьем друг друга? Или ты насильно возьмешь меня в свою шайку, над которой довлеешь, а затем, загнав в пробирку, как экспериментальный образец, обречешь на вечные муки? Но какой бы вариант ты ни выбрал, помни… пред твоими глазами стоит то самое возмездие, постигшее Общество Душ!

Утратив свои дворянские привилегии, а с ними Энракётэн, мог ли Токинада подчинить себе Куроцути Маюри, ведь маловероятно, что для такого, как он, влияние аристократов что-либо значило? Как бы то ни было, во главу угла Цунаясиро ставил саморазвлечение. Но Маюри, чем отвечать Токинаде, равнодушно отметил:

— Не понимаю, чего ты так кипятишься? Я ведь просто заглянул, чтобы понаблюдать над твоим исследованием. Ну, ладно, извини уж меня, что без разрешения нагрянул. — На этой ноте Маюри отвел взор, словно ситуация начала его утомлять, и продолжил: — А еще, что дверь за собой не закрыл.

— А? — нахмурился Токинада, не смекая, о чем говорил Маюри, и в тот же миг почувствовал удар в спину. — Ч-что?.. — Он даже не успел почувствовать боль, осознав только, что в его тело внедрился некий холодный предмет. — Ч-что прои… зо.. шло… — Токинада осознал, что из его живота высунулся клинок, а раз мужчина успел увидеть десятки тысяч дзампакто, он мгновенно его узнал: это был даже не сикай, а всего лишь простой асаути. Маюри же стоял перед ним не шелохнувшись. Казалось, он утратил всякий интерес к Токинаде, раз смотрел теперь на переплеты стоявших на полке книг. — Не… воз… можно… К-кто… — Хрустнув позвоночником, Токинада обернулся кругом, увидев молоденькую на вид девочку, одетую в черное. — Хм? Ты кем… будешь?.. — На секунде ему показалось, судя по её стану, что это была Фэн Шаолин, но потом до мужчины дошло, что он ошибается. Затем Токинада заметил, что девочка была облачена в ту же одежду, что и члены семьи наемников, которых он в прошлом оклеветал, пришив им вину за убийство одного выходца из клана Цунаясиро. — Ясно… Значит… исполнилось поручение… — Приблизившись к нелепому концу, сказал Токинаду эту неожиданную для той девочки фразу.

— Что?.. Какое поручение?.. Ты о чем сейчас?.. — спросила она дрожащим голоском, сжимая клинок так, словно не знала даже азов дзандзюцу. Заметив это, мужчина понял, что она была просто ученицей, до навыков истинного киллера которой было далеко. — Цунаясиро Токинада… Всеми ненавидимый!... Это ты… ты сотворил такое с моей семьей!.. — пыталась объясниться девочка, пока на её глазках наворачивались слезы. Токинада, изумившись ненадолго, выхаркал кровяной сгусток и выдавил из себя несколько пустых слов:

— Я враг… твоих родителей?..

— И-именно т-так! Ты причинил зло всем!..

Токинада счел эмоции той девочки, имя которой он не знал, совсем не такими, как у наемных убийц. Она вообще не была похожа ни на одного, которых он до сих пор видел, ведь все еще питала чувства к своей семье — помеху, которую киллер должен был незамедлительно отвергнуть — а значит, была совсем неопытной.

— Выходит… из-за такого пустяка… ты меня убила?...

— Из-за пустяка?.. Из-за пустяка, значит?! — распахнула глаза девочка и, вознегодовав, начала пронзать Токинаду снова и снова. Маюри же просматривал книгу, на которую положил глаз, действием показывая, что развернувшаяся перед ним трагедия его нисколько не заботила, а комнату тем временем наполнили звук внедрявшегося в плоть клинка и шелест страниц.

Сколько же времени прошло? Неисчислимое множество раз пронзив Токинаду асаути в её руках, наемница, тяжело дыша, опустилась на пол, однако мужчина все еще стоял.

— Ну, что… закончила ты… уже?..

— Угх… ух..

Увидев его кошмарное поведение, будущая убийца задрожала, но уже от другой эмоции: страх поборол её ненависть. А осунувшийся Токинада, перед которым находился подобный ей враг, медленно выпрямился, и послышалось при этом, как в его теле словно что-то разорвалось, а из уст его нескончаемым потоком хлынула кровь.

Смерть пришла за ним.

Всем было ясно, что для Токинады наконец настало время встретиться с его судьбой.

Выдави он из себя остатки своих сил, смог бы выстрелить в ту неотесанную наемницу кидо, предав тем самым забвению, однако взор Токинады уже покинул киллера. Крохи своих сил Токинада потратил на одно последнее действие. И это был не вопль от страха перед погибелью. Не гневная дрожь от того, что волей судьбы его убил некто, кого он презирал. Не предсмертное покаяние перед его супругой или Тосэном. Не лишение жизни тяжко израневшей его наемницы. Не просьба к Маюри передать что-либо.

— Ха… ха-ха-ха… — Он просто рассмеялся. — Ха-ха-ха-ха! Ха-ха-ха-ха-ха-ха! Понятно! Значит, здесь я и умру! А ведь с роком меня свел не так долго точивший на меня зуб Тосэн, а какое-то… какое-то жаждавшее мести жалкое ничтожество! Вот как я, отняв все у семьи Цунаясиро и мастерски взяв на себя роль возмездника Общества Душ, проведу свои последние минуты! Ха-ха-ха-ха!

— Ух… ах… — Шокированная хохотом плевавшегося кровью Токинады, наемница и пальцем пошевелить не могла. Маюри же тем временем оторвался от книги, но ни капли не изменился в лице, слушая последние слова Токинады. Последний, в свою очередь, также переключил внимание, но не на присутствовавшую в комнате пару, а на человека, с которым он делил судьбу, но в данный момент там не находившегося.

— Видишь… видишь ты, что случилось, а, Кёраку Сюнсуй?! — Изрыгая обильные потоки крови, Токинада, глава Четырех Великих Благородных Семей, всю душу вкладывал в эти полные злобы и насмешки слова. — Здесь-то и закончилась моя жизнь, Кёраку! А значит, всех вас победила девчонка, имени которой я даже не знаю! Не смог ты меня настигнуть! Наконец-то! Наконец-то я испортил твои планы! Ах, как неудачно все вышло! Как прискорбно! Никогда вы, синигами, теперь меня не покараете! — Если что и было ясно, так только громкость его голоса. Лик же его был настолько бледен, что иной бы задался вопросом, как в нем все еще теплилась жизнь. Токинада, который, казалось бы, из-за ранений не мог говорить, уставился своими налитыми кровью глазами в пустоту и продолжил с задорным выражением лица кричать на кого-то, кого в той комнате не было: — Ну, каково тебе, Тосэн? Рухнули твои надежды? А я тем временем умру, ни капельки на раскаявшись в содеянном! А тебе каково, Хисаги Сюхэй? А тебе, Гиндзё? А тебе, Аура? Может, вас уже Хиконэ сейчас добивает! Но даже если выживете, вы и пальцем… и пальцем души моей не коснетесь…

Девочка-наемница была настолько встревожена малопонятными выкриками своего противника, что могла лишь наблюдать за ним. Токинада, похоже, лишился зрения. Он медленно заковылял куда-то в никуда, а черты его лица не прекращала искажать злобная ухмылка, и ничто больше.

— А тебе… тебе каково, Укитакэ?... Человек, в которого ты так верил, теперь вот-вот погибнет… и ничего в нем не изменится… — Затем он, словно вскочила в нем некая закрученная пружина, выблевал еще больше крови и рухнул на месте. А что он узрел в эти последние мгновения так и осталось неясным… — А тебе каково… Какё… звезды… ты…

Хоть и стал его взор на секунду умиротворенным, но уста скривились так омерзительно, будто он пытался отвергнуть и чувства, и само спасение свое…

А затем он просто осекся.

— Выходит, на всё хватило одной лишь чувственности неопытной наемницы. — Окинув взглядом все еще дрожавшую молоденькую убийцу, Маюри медленно вышел, оставив покои семьи Цунаясиро позади. — Ясно. Похоже, чтобы оборвать жизнь возмездника Общества Душ, достаточно было подобной мелочи.

Маюри, вероятнее всего, был способен продлить жизнь Токинады, поскольку возможно было возродить того мужчину, как одного из членов Трупного Отряда, или сделать из него живого мертвеца по примеру Киры Идзуру.

Однако Маюри не попытался. Возможно, потому что не видел в этом для себя никакой пользы, или по каким-то другим неизвестным причинам. Он даже не обернулся взглянуть на труп Токинады, равно как не удосужился поймать и убить наемницу, только что прикончившую кого-то из Четырех Великих Благородных Семей. Он просто на все наплевал, словно ничто его там не интересовало, и ушел, не оставив в поместьи и следа.

В скором времени из комнаты выбежала и перепуганная девочка в черном.

Один только жалкий труп остался на залитом кровью полу.

Цунаясиро Токинада.

Быть может, намеренно, а может, он просто забыл… но перед тем, как его жизнь оборвалась, он ничего не передал напоследок Хиконэ.

Глава Четырех Великих Благородных Семей покрыл себя несмываемым позором, но остался верным себе до самого конца…

МУКЭН

Ни единому цвету не дозволялось украсить ту темницу, ведь подземную тюрьму, покрытую простершимся по полу бесконечным мраком, заграждали множественные барьеры, не давая проникнуть в неё даже самому слабому лучику света.

В этом темном узилище были заперты те, кому зачитали смертный приговор, но убить их по тем или иным причинам не было возможности. И вот, в этой тюрьме, где, как правило, владычествовала тишина, раздался монотонный голос некоего мужчины: “Так значит, один из потоков… изменился”.

То был Айдзэн Соскэ.

Проведший долгое время в этой тьме узник применил свое несравненное восприятие, дабы подтвердить, что в Обществе Душ погасла жизнь одной из душ. Айдзэн, чье тело было практически целиком связано, предположил, что исчезнувшая душа была как-то связана с человеком, бывшим когда-то одним из его верных слуг, но лик его не выказал ни одной эмоции, зато в памяти всплыло заключенное с тем последователем соглашение.

В ПРОШЛОМ

— Скажи, чего ты желаешь Канамэ? Я обязательно отблагодарю тебя как самого верного служителя, последовавшего за мной. Так что говори, не стесняйся.

В памяти Айдзэн воскрес его же образ, вопрошавший Тосэна Канамэ, его верного слугу.

— Если позволите… да… у меня есть одно желание…

— О? — Проникнувшись любопытством к эгоистичной просьбе того человека, Айздэн решил уделить ей внимание, но то, что озвучил Тосэн Канамэ, было вовсе не прошением награды.

— Мое желание в том… чтобы вы предостерегли меня от греха. — Продолжать Тосэна сподвигло молчание его собеседника. — Если я совершу предательство, став способным принять мир синигами… Если этот этот мир, что никогда не разовьется, принесет покой моей душе… сотрите моё существование с его лица, чтоб и следа от него не осталось.

Как ни казалась ему странными эти слова, Айдзэн понял, чего хотел Тосэн, и, дабы подтвердить это, спросил его:

— Что правда, то правда: прекратив идти по выбранному тобой пути, ты, вероятно, смог бы заслужить прощение синигами. Однако под силу ли тебе будет свыкнуться с этим? Что думаешь?

— Если и существует некий абсолют, то быть им можете только вы, господин Айдзэн, ведь и научивший меня правосудию тоже был частью презираемого мной мира.

— Понятно. Получается, сподвигающий тебя корень справедливости одновременно грозит расстроить твои начинания.

Какё.

Как только Айдзэн вспомни имя той девушки, бывшей лучшим другом Тосэна, последний продолжил:

— Если я приму мир синигами, это будет значить, что я отрекся от своего замысла, и тогда совершенные мной деяния уже не будут правосудием, а превратятся в простое кровопролитие. — Сжав ладонь в кулак, Тосэн припомнил прошлое, которое он никак не мог стереть, и с усилием воскликнул: — Поступив так, я запятнаю и смерть, и жизненные взгляды моего друга, Какё. Стоя перед вами, я уже предаю её мечты, а если отступлюсь от задуманного, то убью её во второй раз.

— Но разве не кажется тебе, что та девушка, будь она все еще жива, простила бы тебя?

— Да. Простила бы, наверное. Вот почему я хотел бы по милости вашей исчезнуть из этого мира, прежде чем меня развратит все то доброе, что было в душе усопшей.

— По милости, говоришь?

— Если мотив мой обманчив, значит мне тем более нет прощения! И пока моё сердце не наполнило лживое блаженство, прошу, уничтожьте моё компаку вплоть до самых его крох. Вот все, чего я желаю. — Тосэн просил все это не ради своей великой цели, а идя на поводу у собственных эмоций. Айдзэн же, поняв всю значимость просьбы Тосэна и его решимость, изрек вопрос, на который уже предвкушал услышать ответ:

— А когда я встану на вершине небес и сотворю новый мир, что же ты будешь делать?

— В новом мире не может быть места узнику мести вроде меня, именно поэтому, когда вы взойдете туда, я убью себя, дабы окончательно очистить мир.

— Выходит, как ни повернется дело, я лишусь одного из моих верных последователей.

— Мне очень жаль. Пожалуйста, забудьте все, что я наговорил недавно… — Даже сам Канамэ осознавал, что находился в плену у своих чувств. В извинении Тосэна слышались нотки сожаления, и Айдзэн сказал ему:

— О, не стоит, ибо эти слова были сказаны от чистого сердца.

— Незрелость — вот что не дает мне отмежеваться от правосудия, которое превозносила моя подруга Какё…

— Насчет этого тоже не переживай. Знание о собственной слабости служит подспорьем для всхода на вершину. — Взглянув на несовершенный Хогёку, который он держал в своей руке, Айдзэн продолжил свою речь, отважно улыбаясь: — Поскольку для эволюции иной раз требуется страх. — А затем он дал согласие на то, что было так важно для его верного слуги: — Даю слово, прежде чем тебя простят синигами, я не оставлю от тебя и следа, чтобы ты этим не мучился.

***

Мукэнская тьма чуть дрогнула.

— Похоже, Канамэ, что путь довел идущего по оставленным тобой следам до любопытного результата. — Что же ощутил в своем сердце Айдзэн, прекратив думать о минувшем? А может, его ничто не тронуло? Вопрос этот остался без ответа, а прошлое уже успело раствориться в застлавшем тюрьму бесконечном мраке. — Но даже если в конце концов через его труп станут переступать ногами, я с нетерпением буду ждать тот миг, когда его успехи осветят и мой путь.