Роуз украдкой взглянула на Рэймонда, который в этот момент обменивался приветствиями с графом Гринвудом, мужем Софии. Он, как всегда, выглядел безупречно: рубашка и жилет сидели точно по фигуре, прямая осанка не давала усомниться в его выправке, на запястье поблёскивали серебряные часы. Пуговицы застёгнуты до последней, а галстук туго завязан – всё было по-прежнему. Как ни старалась Роуз, она никак не могла представить, чтобы у такого холодного, чопорного мужчины было беззаботное и тёплое детство.

— Нет, не могу представить…

— Правда ведь? Я знала, что не одна так думаю. – София звонко рассмеялась, несмотря на короткий ответ Роуз. – Мало кто знает Рэя так давно, как я. А он, представляете, совсем не изменился. Сколько раз я уговаривала его жить хоть чуть веселее – он лишь посмеивается. Всё гадала: кто же согласится выйти за такого мужчину?

Тонкость, с которой София позволяла себе такие комментарии, говорила не только о давней дружбе, но и чрезвычайной близости. Эллиот Дэвис однажды заметил, что Рэймонд Кроуфорд – компания недосягаемая. Но для Софии, казалось, это правило не действовало.

— Но как же ему повезло с красавицей-женой! Рэй, Роуз вживую гораздо прекраснее, чем на фотографии, не правда ли? – Она, похоже, тоже видела ту самую нелепую газетную обложку: снимок, на котором Роуз жует фрукты с открытым ртом прямо на улице. Агата тогда долго молчала, прежде чем тихо заметить, что есть на улице – признак дурного воспитания. К счастью или же к сожалению, в Ортуране Роуз так и не встретила достаточно вкусной еды, чтобы захотелось нарушить приличия.

— Действительно, миссис Гринвуд... Не знаю, чем заслужил такую удачу. – Рэй произнёс это с той самой почти неуловимой «улыбкой», которая делала его лицо особенно отчуждённым. Аристократический этикет был воистину искусством. Ведь на самом деле этот мужчина, вероятно, считал её худшим из бедствий, что выпадали на его участь.

— Видите, какой принципиальный. После того как я вышла замуж, он даже имени моего не произносит. – Он не называл по имени даже свою жену Роуз, но София, кажется, была исключением. Впрочем, винить лишь его одного не стоило. Роуз ведь тоже не называла супруга по имени.

— Говорят, герцог Кроуфорд встречался утром с мэром Мерилина? Кажется, Вы, как министр иностранных дел, куда больше заняты внутренними делами, чем премьер или сам министр внутренних дел, – с добродушной улыбкой заметил граф Гринвуд.

— Если просят о помощи, откликнуться на зов – мой долг. – Роуз украдкой взглянула на мужа. На его лице, как всегда, не отразилось ничего, кроме вежливой отстранённости. На лице мужчины не было видно даже малейших признаков усталости, хотя он покинул дом ранним утром, чтобы встретиться с каким-то мэром, а к обеду, по слухам, уже принимал посла Антаки. Рэя так часто искали, что он всегда уходил рано утром и возвращался поздно вечером и редко ужинал дома. Однако Роуз не помнила, чтобы он хоть раз зевнул. Его отстранённое выражение лица, словно он считал своим долгом выносить все тяготы мира, было непоколебимым. Роуз начинала смутно понимать, что он делает это не ради денег. Долг, значит.

— Почему же люди обращаются за помощью к герцогу? Многие считают, что Арчибальд Эвери не подходит на должность министра внутренних дел. Ведь консерваторы победили на досрочных выборах лишь в тех округах, где герцог Кроуфорд участвовал в предвыборной кампании.

— Что могут понимать люди, которые только газеты и листают? Конечно, Рэй должен был вмешаться. – После замечания Агаты, сквозящего изысканным пренебрежением, Роуз вспомнила, что слышала от отца. Дед Рэя Кроуфорда по материнской линии – известный герой войны, а отец получил серьёзное ранение на войне и умер от осложнений. И Рэй Кроуфорд также участвовал в войне несколько лет назад, что и принесло ему уважение и славу. Это тоже, должно быть, было долгом и служением. Роуз же это по-прежнему казалось странным. Невероятно, что человек, способный проявлять такую преданность и верность стране – вплоть до готовности жертвовать жизнью, при этом всём может настолько презирать другого и вести себя крайне отталкивающе.

— Кстати, Роуз, – София вдруг понизила голос. – Мне вот интересно… – У Роуз возникло недоброе предчувствие. – В Болтоне и правда едят змей? – И предчувствие не подвело. Это был, пожалуй, самый частый вопрос, который ей задавали в Ортуране. Наверно, раз сто, если не больше.

— Ох, София. – Агата смущённо рассмеялась рядом. Она, видимо, пыталась остановить девушку, назвав по имени, однако невинное лицо миссис Гринвуд осталось прежним.

— Но, Агата, мне правда любопытно! Люди так убедительно рассказывают, будто это чистая правда…

История о змеях уходит в прошлое на столетие назад: прямо в голодное время войны, когда людям просто нечего было есть. Сейчас же об этом и в самом Болтоне почти забыли. Только приехав в Ортуран, Роуз узнала, до какой степени исказились истории прошлого. Она слышала всякое: «Разве не жутко есть существо, которое считается ближайшим к Дьяволу?», или «Неужели бо́лтонцы не могут отличить что съедобно, а что нет?». Когда Роуз впервые услышала этот вопрос, то была шокирована и старательно всё объясняла. Но большинство, казалось, ей не верили, да и, похоже, им и не был интересен её ответ. Роуз поняла, что этот вопрос был сродни насмешке, когда услышала его в двадцатый раз. Змеи были лишь предлогом, чтобы поиздеваться над ней. Позже Роуз, устав, начала варьировать свои ответы: «Нет, мы едим их лишь тогда, когда Ортуран слишком сильно повышает пошлины на продукты». «О, Вам нравится змеиное мясо? Вы его уже пробовали?» и так далее… Она пристально посмотрела Софию. В её глазах читалось лишь любопытство, без малейшего намёка на злобу. В конце концов, эта девушка ведь была образцом прекрасной женщины, которую Агата и Бесс в один голос хвалили, так что вряд ли она могла затаить дурное намерение.

И всё же почему Роуз чувствовала раздражение?

— Да. В Болтоне нет ни пшеницы, ни овса, вообще никакой еды нет. – София от удивления прикрыла рот рукой, услышав эту серьёзную ложь, сказанную без тени смущения.

— Правда? – Голос Софии стал ещё тише, словно она была шокирована.

— Роуз.

Она услышала, как Агата предупреждающе произнесла имя, но равнодушно продолжила:

— Если бы у нас обычная еда, зачем бы понадобилось есть змей? – Роуз хотела сказать, что в Болтоне есть еда, так зачем бы им есть змей. Но, судя по выражению лица собеседницы, в её голове Болтон уже рисовался как страна, страдающая от серьёзной нищеты. Разве к этому моменту люди не должны догадаться, что сказанное – шутка? Болтон расположен рядом с Ортураном, так неужели можно поверить в то, что в их стране не растут ни пшеница, ни овёс? Роуз даже более не злилась.

— София, Роуз шутит, – не выдержав, вмешалась Бесс.

— А? – София растерянно выдохнула, а затем, смутившись, покраснела и улыбнулась. – Ах, значит, не едят? Фух, а я уж подумала… Бо́лтонцы, похоже, отлично шутят. Я совсем ничего не поняла, боже мой!

Хорошо, что всё закончилось смехом, но Роуз задумалась, как долго каждое её действие будет интерпретироваться ярлыком «бо́лтонки». Более того, такие шутки вовсе не в стиле её страны. Настоящие бо́лтонцы говорили прямо, без экивоков. Дядя Говард, живший по соседству, всегда ворчал на Роуз, что она «не похожа на бо́лтонку», а в Ортуране, даже когда она просто дышала, её действия оценивали именно как то, «что она бо́лтонка». Сколько бы Роуз ни старалась стереть следы Родины, окружающие не позволяли этого сделать.

Поверх чайной чашки Роуз видела слегка покрасневшее от гнева лицо Агаты и безразличное лицо Рэя, который спокойно на неё смотрел. Каждый раз одно и тоже. Она сдерживается, терпит – а когда, наконец, говорит хоть что-то, все смотрят, как на преступницу. Вдруг ей стало интересно: видит ли всё это её покойная мать? И если да, то что думает? Всё ли ещё женщина верит, что этот брак стал для Роуз величайшим счастьем?

«— Не заставляй жалеть, что я учила тебя играть на пианино, Роуз. Молю тебя. Не заставляй меня жалеть обо всём, чему я тебя научила. Я не вынесу, если буду сожалеть о том, как тебя воспитала. Пожалуйста, умоляю тебя.»

Как могло завещание человека состоять из таких слов? Как могли последние слова быть столь незначительными? Её мать держалась на последнем издыхании до тех пор, пока не дождалась ответа. После завещания-угрозы, когда она с трудом ответила «да», мать, наконец, с облегчением отошла в мир иной. Разве перед смертью не стоит говорить о более важном? Например, «я люблю тебя» или «я была счастлива благодаря тебе». Знай она, что всё так обернётся, Роуз, не тратя дыхания на столь пустяковый ответ, сказала бы что-то более весомое.