— «Как красиво», «отлично сыграно» – этих слов было бы достаточно. И ты ведь сама играешь, а когда тебя спросили, что сыграть... – Нотации Агаты лились бесконечным потоком, но не оставляли следа на Роуз, проходя мимо ушей, словно пустой звук. Лишь безупречная игра Софии засела в сознании, как навязчивый фантом, прокручиваясь в голове снова и снова.

***

После ухода гостей в тишине опустевшей библиотеки Рэй по привычке сунул сигарету в рот. Глубокая затяжка расслабила тело, которое было напряжено от лёгкого раздражения. Вместе с клубами дыма Рэймонд молча размышлял о виновнице всех бед – своей жене. О той безумной женщине, что осмелилась спросить у дочери герцога Харланда – почему та не стала пианисткой. Люди говорили, что Роуз не похожа на человека из Болтона, но если внешность и характер отличались, то образ мыслей оставался истинно бо́лтонским.

Однако теперь ей следовало бы отказаться прежнего стиля жизни.

Почти месяц Рэй оставлял жену на попечение матери и домоправительницы – отчасти из-за занятости, отчасти чтобы напомнить Агате о последствиях её упрямства в выборе невестки. Но даже гордой госпоже Кроуфорд не удалось сделать из этой женщины ортуранку.

“Безнадёжно”, – подумал Рэй.

Длинная струйка дыма, словно выдох отчаяния, вырвалась из его губ. Мест, куда приходилось с собой брать «жену», становилось всё больше, и он не мог заставить молчать её всю жизнь. Она и так уже была заперта в поместье Кроуфордов. Что ещё им оставалось? Его мать даже перестала приглашать гостей, но вечное сокрытие существования супруги выглядело как признание её несостоятельности. Что, надо признать, было крайне неприятно. Ко всему прочему, проблема крылась в самой её сути, и никакая осторожность не могла этого изменить.

[Пошатнувшееся положение Кроуфорда –

шаткое положение Консервативной партии]

Взгляд Рэя скользнул по заголовку газеты «Daily Oakley Review», лежавшей на столе. Он невольно усмехнулся над столь бездарным названием. Статья, явно написанная Арчибальдом Эвери, была до смешного нелепой. Возможно, тот опубликовал её в попытке напасть, но фраза «если Кроуфорд пошатнётся, пошатнётся и Консервативная партия» звучала так, будто Рэй Кроуфорд был её центром. Метод был жалким, да ещё и целились совсем не туда. Подобная глупость Эвери, проявляющаяся время от времени, всегда лишала Рэймонда и без того слабой готовности относиться к нему серьёзно.

Он хорошо знал таких, как Арчибальд Эвери, и презирал их всей душой. Тех, кто, вовсе не умея побеждать, прибегал к низким махинациям. Глупцов, не понимающих, что признание поражения – достоинство, когда ты не ровня сопернику. Рэй ценил не только победу, но и методы её достижения. Потому его отвращали грязные приёмы, которые Эвери избрал, чтобы напасть на него.

«— Право, мне неловко… Я решил, что такая новость не должна попасть в другие газеты, поэтому заплатил, чтобы она не вышла в свет.»

Перед глазами Рэймонда встало лицемерное лицо Эвери, который сам же всё это и подстроил, но разыгрывал неведение.

«— Но это правда? Покойный герцог Кроуфорд… Боже, даже произнести это трудно.»

Арчибальд Эвери шантажировал Рэя, используя психическое заболевание его отца. Мол герой войны на самом деле умер от психического расстройства. Именно этой низкой угрозой раздуть скандал в прессе Эвери переложил на Рэя брачное предложение, изначально предназначавшееся ему самому. Эвери, министр внутренних дел и известный политик, был зрелым мужчиной с дочерью на иждивении. Эллиот Дэвис, вероятно, предложил брак, полагая, что эти «недостатки» уравновесят их бо́лтонское происхождение. Вероятно, он не знал, почему Эвери отказался, предложив вместо себя более ценную добычу – Рэя Кроуфорда. Но этот выскочка не упустил свалившейся на него удачи. Эвери же всегда боялся, что Рэй, женившись на девушке из хорошей семьи, обретёт ещё больше влияния, и этот брак стал идеальный способом его сдержать.

Рэймонд считал, что лучше было бы обнародовать правду об отце, и до сих пор придерживался этого мнения. Да, это стало бы темой для сплетен, но не нанесло бы ему политического урона. Однако его мать думала иначе. Агата яростно противилась огласке, даже отказывалась от еды, готовая смириться с бо́лтонской невесткой.

И вот каков был результат.

«— В Болтоне нет ни пшеницы, ни овса, вообще никакой еды нет.»

Роуз произнесла это, не моргнув глазом, замаскировав насмешку под шутку перед дочерью герцога Харланда. От её слов у Рэя вырвался горький смешок.

В глубокой тишине сигарета медленно догорала. Наконец мужчина потушил её в пепельнице и поднялся из-за стола, покидая библиотеку. Направляясь в спальню, он всё ещё не мог решить, что делать и что сказать супруге. У него было ощущение, что нужно предпринять какие-нибудь действия, однако не мог придумать способ разрешить проблему. Даже вернувшись с поля боя он, кажется, не испытывал подобного.

Мужчине было любопытно: о чём же его супруга думала с этим вечно отсутствующим выражением лица? Хорошо ли спит женщина, чьи странные слова лишают других покоя? Когда Рэймонд вошёл в коридор, ведущий в её спальню, гнев и раздражение уже утихли. Осталась лишь усталость, осевшая, как пепел. Это было первый раз, когда мужчина шёл по этому коридору после свадьбы. Медленные шаги остановились почти у спальни герцогини, так как негромкое пение разорвало тишину. Рэймонд прислонился к стене, наблюдая за источником звука: за женой, которая так же неприятно ворвалась в его совершенную жизнь, как и эта мелодия.

Женщина лежала на диване, а не на кровати, напевая песню на антакийском. Её светлые золотистые волосы рассыпались по подлокотнику. Слова песни были по-детски наивными, как в колыбельной. Роуз тихо напевала песню, в которой слово «дом» повторялось слишком часто, а её пальцы отбивали такт на бедре. Голос, звучавший несколько неестественно на ортуранском, лился так, словно нашёл своё место, когда супруга говорила или, скорее, пела на антакаре.

Всегда ли её голос был таким? Внезапно Роуз показалась ему незнакомой.

— Приходите посмотреть на розы, которые цветут в мае.

Слова, которые должны были звучать сладко, отдавали горечью, и без того миниатюрная женщина выглядела так, будто вот-вот исчезнет. Рэй задумался: было ли это из-за жалобного вида или непривычного голоса? Мужчина вдруг вспомнил, как безучастно она смотрела на игру Софии Гринвуд. Даже солдат, потерявший свою страну, не имел такого выражения лица.

И всё это из-за какого-то пианино.

Эта женщина иногда поглядывала на инструмент в гостиной – тот самый, на котором играл его отец, и который так ненавидела мать. Роуз смотрела на него, но никогда не прикасалась – лишь водила пальцами по воздуху. Она стучала по столу или по ножке бокала – в общем, её руки редко оставались в покое. Это раздражало. Сентиментальность, проявляющаяся в таких мелочах, лишь подчёркивала её слабость. Рэймонд бесконечно размышлял, почему не может полюбить эту женщину, а затем резко провёл рукой по лицу. Этот брак стал следствием истории с отцом. И то, что жена в самые жалкие моменты напоминала ему отца, казалось злой насмешкой судьбы.

«— Иногда, знаешь ли… Кажется, твоя мать меня ненавидит.»

Слова отца, что перед смертью иногда приходил в себя, неясно прозвучали в неприятных воспоминаниях. Тот слабо улыбался. Выражение лица, которое тогда показал Рэй, вероятно, было…

«— Ты, верно, считаешь это чем-то неважным? Неужели в тебе нет ни капли от меня?»

Наверное, это было выражение, полное презрения. Судя по тому, как отец смущённо улыбнулся и сказал эти слова. Даже после его смерти мнение Рэя не изменилось. Мать же, возможно, презирала отца, но не ненавидела, а даже если бы ненавидела, это не вызвало бы никаких проблем в их браке.

Вот каким должен был быть брак.

Вспоминая ту преданность, которую мать проявляла в последние часы жизни отца, когда он метался, не узнавая жену и детей, её можно было бы назвать образцом для подражания в браке.