Аланну Оаку было восемь, когда он булыжником раскроил лоб Дарину Риду. Дарин его избивал, пока два других мальчика лет десяти пытались держать Аланна, прижимая его к столбу ограды. Теперь они поднимались из дорожной грязи, сначала вставая на четвереньки, затем выпрямляясь на нетвердых ногах. Один сплевывал кровь, у другого с уха, которое нашли зубы Аланна, падали алые капли. Дарин Рид лежал там же, где упал, уставившись в голубое небо широко раскрытыми голубыми глазами.

После этого случая ребенка стали называть убийцей. «Кеннт» кричали ему вслед, и это слово привязалось к нему на долгие годы, как некоторые прозвища преследуют человека всю его бурную жизнь. Кеннт – так в старину называли людей, которые убивают голыми руками. Древнее слово на языке, который еще сохранился в селах к западу от Транвея и на котором говорят только седовласые старики. Очень похоже, что этот язык и умрет вместе с ними, оставив только отдельные слова и фразы, слишком удачные, чтобы от них отказаться.

– Ты ведь простил меня, верно, Дарин? – спросил Аланн старшего мальчика годом позже, когда они сидели у реки, наблюдая, как пенится вода вокруг каменных ступеней брода. Аланн бросил камешек, который клацнул о самый дальний из девяти валунов. – Я рассказал отцу Абраму, покаялся, что меня обуял гнев. Они омыли меня кровью агнца. Отец Абрам сказал, что я снова стал частью паствы. – Еще один камень, и снова попадание. Он покаялся в гневе, но гнева не было, только обычное для него возбуждение – красная волна ликования от принятого вызова.

Дарин встал, он по-прежнему оставался выше Аланна, но уже не настолько:

– Я не простил тебя, но я был неправ. Я первый начал. Теперь мы братья. Братьям нет нужды прощать, достаточно признать свою вину. Если я прощу тебя, ты можешь меня забыть.

– Отец Абрам сказал... – с трудом подбирал слова Аланн. – Он сказал, люди не одиноки. Мы крестьяне. Мы паства, стадо. Божье племя. Мы ведомы Богом. Заблудших изгоняют, и мы умираем в одиночестве. Не оплаканные. – Он снова бросил и снова попал. – Но... я чувствую... что я одинок среди этого стада. Мне здесь не место. Люди боятся меня.

Дарин покачал головой:

– Ты не одинок. У тебя есть я. Сколько братьев тебе нужно?

* * * После того как его первая стычка обернулась такой бедой, Аланн больше не ввязывался в драки. Священник и старейшины наблюдали за ним, и, живя с постоянным чувством вины, мальчик отходил в сторону при малейших неприятностях, с которыми сводила его жизнь в деревне. Аллан Оак подставлял другую щеку, хотя это и противоречило его натуре. Что-то пронзало его в самое сердце, что-то острое. Не тупой гнев или порожденная завистью злоба, которые заставляют пьяниц поднимать кулаки. Скорее рефлекторно вспыхивающая внутри ярость в ответ на каждый брошенный ему вызов.

– Я не такой. – Это было сказано в день его четырнадцатилетия, в тиши зимней ночи, когда другие уже лежали в постелях. Аланн не находил слов, чтобы выразиться точнее, но он знал, что это правда. – Не такой.

– Как собака среди стада коз? – подсказал Дарин Рид, не обращая внимания на холод. Он махнул рукой в сторону далеких домиков, где сквозь щели в ставнях пробивалось тепло и свет. – С ними, но не один из них?

Аланн кивнул.

– Все изменится, – сказал Дарин. – Просто нужно время.

* * * Шло время, подрастая с каждым годом, Аланн Оак стал достаточно высоким, но не слишком, не очень широкоплечим, но выносливым, закаленным работой на земле с плугом и мотыгой. Он отошел от своего прошлого, хотя ни разу не бывал дальше рынка в Килтере, что семью милями ниже по большой дороге. Он оставил позади шепотки, называвшие его «кеннт», и все, что осталось с ним из тех дней, − это Дарин Рид, который в детстве был крупнее него, а теперь стал меньше, ближайший его спутник, бледный, спокойный, верный.

В некоторые годы летом, а однажды и зимой, горизонт заволакивало дымом войны. Но пожары, которые поднимали эти черные тучи, проходили мимо деревень Марна. На задворках Разрушенной Империи долгое время сохранялся мир, как и старый язык, который словно завяз в этих местах. Может, им не хватало слов о войне.

Иногда эти невидимые битвы звали Аланна. Часто в ночной тиши, плотно окутанный темнотой, он задавался вопросом, что заставляет людей брать оружие и сражаться, не по какой-то причине, не для того, чтобы посадить своего лорда на трон или завоевать ему новый, – но только для того, чтобы бросить вызов, чтобы подвергнуть себя испытанию, которое поставит тебя на грань жизни и смерти. И, может быть, раз или два в полуночной тиши он собирал свои пожитки и покидал родительский дом, но каждый раз по пути к дороге на Мелшам встречал сидевшего верхом Дарина. И каждый раз образ бледного в лунном свете кровного брата, молча смотревшего на него, возвращал Аланна назад той же дорогой.

Аланн нашел женщину, Мэри Миллер из Файрфакса, и они поженились холодным мартовским утром в церкви отца Абрама, где сам Бог был свидетелем их обетов. Бог и Дарин Рид.

Прошло еще время, каждый год их молодой жизни увеличивал их достаток: земля дарила щедрые урожаи, овцы приносили ягнят, Мэри подарила Аланну двух сыновей, которых он принял прямо в свои грубые ладони. Они были такими же красными от крови, как и Дарин Рид, когда он лежал, истекая кровью. И семья изменила Аланна. Потребность быть нужным оказалась сильнее зова далеких войн. Возможно, именно это он всегда искал − быть важным, быть необходимым кому-то. А кто может быть более жизненно важным для ребенка, чем его мама и папа?

Медленно текло время, неся в своем потоке и ферму, и фермера, и Аланн как бы наблюдал со стороны весь этот путь. Он держал своих мальчишек в мозолистых руках с обгрызенными до мяса ногтями, молился в Божьем каменном доме. Каждый час, каждый день осознавая, что он не вписывается в этот мир, что бездумно плывет по течению. Примерно то же должен бы чувствовать самозванец, который никогда не знал, кто он такой на самом деле, а лишь то, что он не тот, за кого себя выдает.

– Никто из них не видит меня, Дарин, – ни Мэри, ни сыновья, ни отец Абрам. Только ты и Бог. – Аланн мотыгой тюкал перед собой землю, разбивая комья.

– Может быть, это ты не видишь себя, Аланн? Ты хороший человек. Ты просто не знаешь этого. – Дарин глядел поверх ржи, колосящейся на нижнем поле.

– Я дурное семя. Ты узнал это в день, когда столкнулся со мной. – Аланн нагнулся и, подняв комок земли, раскрошил его в руке. Он указал туда, куда не отрываясь смотрел Дарин. – Я собственноручно проверил семена, прежде чем засеять то поле, но там, среди ржи, взойдет трава каррен, зеленая среди зеленого. Ты не увидишь ее, пока не придет время созревания зерна – даже тогда ее придется поискать. Но придут ранние морозы, нападет красная гниль или рой листожорки, и ты увидишь ее. Когда рожь начнет умирать... только тогда ты увидишь траву каррен, потому что она может выглядеть как рожь, только с жестким стеблем, горькая и не клонится от ветра. – Он копался в земле, когда какой-то инстинкт заставил его повернуться и посмотреть поверх пшеничного поля на восток. К нему приближались два чужака с мечами на бедрах.

– Плохой день для крестьянина. – Мужчина повыше улыбался, шагая по полю и приминая сапогами молодую пшеницу.

– У крестьянина не бывает хороших дней. – Аланн медленно выпрямился, стряхивая с рук землю. Грязные лохмотья на мужчинах имели достаточно сходства, чтобы предположить, что когда-то это была униформа. Они пришли, испачканные грязью и пеплом, готовые пустить в дело клинки, и с безумным предвкушением в глазах.

– Где твой скот? – спросил мужчина пониже и постарше. Через всю его скулу к мутному глазу протянулся шрам. Оба сильно пропахли дымом.

– Мои овцы? – Аланн знал, что должен бы испугаться. Возможно, ему для этого не хватало ума, как козам, которых тихо ведут на убой. Как бы то ни было, знакомое спокойствие окутало его. Не отрывая глаз от мужчин, он наклонился за мотыгой. – Вы хотите купить их?

– Конечно, – усмехнулся высокий, обнажив желтые зубы. Волчьи клыки. – Веди.

На мгновение взгляд Аланна упал на солдатские сапоги, к которым прилипли остатки свежей зеленой пшеницы.

– Я никогда не был хорошим фермером, – сказал он. – Некоторые люди чувствуют землю. Это у них в крови. Земля разговаривает с ними. Отвечает им. – Он наблюдал за незнакомцами. Обычно разговор задает ситуации направление, когда все участники представляют, как дальше будут развиваться события, совсем как последовательность сезонов при выращивании урожая. Нарушьте ход сезонов, и фермеры запутаются. Поверните разговор под неожиданным углом, и ваши собеседники растеряются.

– Что? – нахмурился короткий, в его глазах мелькнуло сомнение.

Высокий скривил рот:

– Я не дам...

Пнув по налопатнику ногой и перехватив рукоять посередине, Аланн резко крутанул мотыгу и сделал выпад вперед. Инстинкт подсказывал ему никогда не размахивать длинным оружием. Короткое лезвие мотыги оказалось слишком тупым, чтобы рассечь плоть, но достаточным, чтобы раздробить горло солдата до самых шейных позвонков, и его удивление растворилось в безмолвном алом мареве.

Не останавливаясь Аланн атаковал второго солдата, держа мотыгу в вытянутых руках. Правой рукой мужчина неловко потянулся за мечом, лучше было бы ему вынуть нож. Опрокинув его на землю, Аланн надавил мотыгой ему на горло, прижимая наполовину вынутый меч своим телом.

Из горла обоих солдат вырывалось ужасное сипение, они с багровыми лицами бились в агонии, издавая булькающие звуки. Первому, чтобы умереть, помощь уже была не нужна, второй все еще продолжал бороться. Солдаты, поразив врага, двигаются дальше, оставляя его где-то позади в одиночестве испускать последнее дыхание. Таково сражение. Но для фермера смерть, которую он приносит, значит гораздо больше. Он режет свою скотину, прижимая ее к себе, успокаивая − не в пылу гнева, не из жестокости, а по необходимости. Фермер не бросает свою жертву, он разделяет ее смерть, для него это часть цикла смены сезонов – роста, созревания и сбора урожая. Это называется убой. Аланн чувствовал каждое усилие пожилого мужчины, всем телом прижимая его к земле. Он наблюдал, как в глазах солдата гаснет жизнь. И, наконец, обессиленный, дрожащий, он с отвращением откатился в сторону.

Аланн встал на четвереньки, и его вырвало, жидкая кислая блевотина разбрызгалась по сухой земле. Он поднялся на колени, отвернувшись к соседнему полю, где росла тихая рожь и легкий ветер ряд за рядом гнал по ней волны ряби. Мертвые люди по обе стороны от него едва ли казались реальными.

– Нужно подниматься, – сказал Дарин. Серьезный, бледный, он внимательно наблюдал, как делал это всегда.

– ...меня называли кеннт. – Разум Аланна оставался как в тумане, окутанный этим странным спокойствием. – Когда я был ребенком, меня называли кеннт. Они знали. Дети всегда знают. Это взрослые видят только то, что хотят видеть.

– Можешь уходить. – Дарин посмотрел на мертвецов. – Здесь на тебя ничего не указывает.

– Тогда прости меня. – Поднявшись, Аланн вытащил меч, который так и не достал солдат, и взял кинжал, который тому следовало бы вынуть.

– Ты сам должен простить себя, брат. – Дарин улыбнулся своей единственной улыбкой – подобием улыбки – печальнее, чем заход луны. Улыбка исчезла. – Сейчас тебе нужно идти домой.

– Дом! Они шли от дома! – Сказав это, Аланн бросился бежать вверх по склону, за которым скрывался его дом. Он бежал быстро, но горе настигло его, вцепившись мертвой хваткой, затуманивая глаза. Он никогда не ощущал эту жизнь своей, его жена, его дети − всегда казалось, что они должны принадлежать кому-то другому, кому-то лучшему, но за это время он полюбил Мэри и мальчики овладели его сердцем, прежде, чем научились держать голову.

Аланн бегом взобрался по склону. Когда он поднялся на гребень, языки пламени уже охватили дом. Жар остановил его, словно он натолкнулся на стену. Кто-то, возможно лучший, чем он, заскочил бы внутрь, не обращая внимания на пекло, не сознавая, что никто не смог бы выжить в этих стенах. Кто-то настолько охваченный горем, что у него осталось лишь одно желание − умереть рядом со своими близкими. Но этот, покрывающий волдырями щеки и выдавливающий слезы, жар иссушил туман эмоций и опустошил Аланна. Он отступил от ревущего треска на шаг, три, пять, пока жар не стал терпимым. Он выронил оружие и уставился на свои пустые руки, словно они могли удержать его скорбь.

– Мои соболезнования. – Дарин стоял рядом, нетронутый жаром, не взволнованный бегом.

– Ты! – повернулся Аланн, поднимая руки. – Ты это сделал!

– Нет, – просто сказал Дарин и медленно покачал головой.

– Ты наслал это проклятие... ты так и не простил меня!

– То, что случилось, не имеет причины, Аланн. Этому причина не нужна. Горе захлестывает горе, как вода камни. Это нельзя предвидеть, нельзя предугадать, кого оно коснется, а кого обойдет стороной.

Аланн упал на колени, сжимая меч и нож.

– Ты должен добраться до деревни, предупредить старейшин. Там придется объяснить...

– Нет, – отрезал Аланн, отвернувшись, и направился к загону, в котором зимой держали овец. У подветренной сухой каменной стены лежали сложенные штабелем лучины, а в их нише – завернутый в промасленную ткань старый топорик, рядом точильный камень. Сунув меч и кинжал за пояс, Аланн взял камень и принялся точить топор.

– Это совсем другое, Аланн. Это как буря, только хуже. И все закончится тем, что...

– Предлагаешь все начать заново? Найти новую жену? Нарожать еще сыновей? – Говоря это Аланн осматривал дальние поля, пока его руки затачивали топор. Он увидел тропы, протоптанные солдатами через свекольные поля наискосок к Уоррен Вуд. За ним находились фермы Роберта Гуда и Рена Хея, а еще дальше − деревня. Аланн спрятал камень в карман и ровной трусцой отправился за добычей.

Дарин ждал его у опушки.

– Ты умрешь ни за что. Никого не спасешь и не сможешь отомстить. Ты умрешь, как обычный человек, которым никогда не хотел быть. Бог увидит, что ты...

– Бог послал солдат. Бог сделал меня убийцей. Давай посмотрим, чем это обернется.

– Нет. – И Дарин встал на его пути, не обращая внимания на топорик в руке брата.

– Довольно, Дарин. – Аланн не остановился. – Ты ведь просто призрак. – Он прошел сквозь Дарина и ступил в лес.

* * * Шестеро солдат отдыхали у основания одного из старых камней – рассеянных по всему Уоррен Вуд монолитов, массивных и одиноких напоминаний о тех людях, что обитали в этих землях еще до Христова пришествия. Под слоем грязи, покрывавшей мундиры солдат, имелись знаки отличия, но Аланн не смог бы определить, какому лорду они служат, даже если бы его герб развевался над ними на новеньком полотнище. Он скользнул обратно в куст остролиста, за которым скрывался, и вынул прихваченный с собой меч. Вряд ли это будет удобным оружием для боя в тесном пространстве под деревьями, и кроме того, до этого он ни разу не фехтовал. Он вышел из-за куста, потревожив низко висевшие ветви бука высоко поднятым над головой мечом.

Когда он появился на поляне, в центре которой высился монолит, солдаты стали подниматься. Он метнул меч, тот сделал пол оборота и, пролетев десять ярдов, вонзился бородатому мужчине в пах.

Выхватив из-за пояса топор и нож, Аланн бросился в атаку.

Прежде чем он покрыл это расстояние, самые расторопные дозорные уже были на ногах, – один в шлеме и с мечом, второй с непокрытой головой и кинжалом, на другой его руке неловко болтался щит. В последний момент, прежде чем они приблизились вплотную, Аланн бросился на землю и вперед ногами проехался между ними по грязи и сухим листьям. Взмахнув руками, он ударил обоих противников под колени, одного топором, другого ножом. Забивающий скот фермер знает, что такое сухожилие и какую роль оно выполняет.

Скольжение Аланна закончилась у основания старого камня, прямо у ног стоявшего там третьего солдата. Перекатившись, Аланн увернулся от меча, который высек искры из монолита как раз над его головой. Уверенно ступая, он побежал вокруг основания старого камня толщиной больше пары вековых дубов. За ним погнались двое, но они были на несколько ярдов позади, когда он снова оказался возле трех лежащих мужчин и четвертого, который пытался помочь одному из раненых встать. Налетев на них, Аланн быстро ударил наклонившегося топориком по спине, а затем ножом полоснул по шее уже поднявшегося на ноги раненного в пах солдата.

Погоня обогнула монолит, и Аланн пригнувшись развернулся. Двое солдат с обнаженными мечами громко топая показались из-за камня. Аланн бросился вперед, держа корпус ниже неприятельских мечей. Толкнувшись ногами вперед и вверх, он врезался плечом в живот переднего солдата и вместе с ним повалился на заднего, опрокинув того на землю. Четыре удара ножом в живот − быстрых, как хлопки в ладоши. Навалившись на переднего, Аланн прижал коленом его руку с мечом и с размаху опустил свой топорик на лицо заднего солдата. Тот лежа на спине неуклюже пытался высвободиться, но слишком медленно.

Аланн вогнал кинжал в шею раненного в живот солдата, провернул и вынул. Весь окровавленный, он встал. Второй солдат слегка подергивался, Аланн выдернул из его лица топорик, тот с хрустом вышел из кости.

Зверь наиболее опасен, когда ранен, – именно тогда велика вероятность, что он на вас нападет. Но уже атакующий вас человек гораздо менее опасен, если он ранен. Аланн обошел поляну, прикончив двоих раненных солдат.

Дело сделано. Одежда Аланна была багровой от чужой крови. Из мрака под деревьями на него смотрел Дарин − тихий, призрачно-бледный, с полупрозрачными руками и ногами, чуть более различимыми, чем простая игра света и тени.

– Ты убил злых людей, – сказал Дарин.

Аланн оглядел учиненное им кровавое побоище:

– Зло живет в большинстве мужчин, просто оно ждет своего часа.

– Они были злом. Ты сделал за Бога его работу.

– Бог не заставлял меня убивать злых людей – он создал меня для убийства, как нож создан для того, чтобы резать.

Из глубины леса с разных сторон послышались крики. Еще солдаты. Аланн поднял свой топор.

Дарин выскользнул из тени, став почти невидимым в солнечном свете:

– Мы братья, Аланн, давай вернемся. Так у тебя будет возможность остаться живым.

– Выбор сделан. Мною или за меня. Обратной дороги нет. Уже нет.

Крики приближались.

Аланн заговорил снова:

– Сейчас ты можешь сделать для меня только одно, Дарин.

Между ними повисло молчание, переливающееся золотом в солнечном свете.

– Я прощаю тебя, брат.

Сказав это, Дарин отступил в тень, и теперь его черты, нечеткие даже там, сливались в какое-то пятно, которое могло быть любым человеком. Вокруг него плотной толпой выросли другие, еще восемь бледных видений, так что Аланн уже не был уверен, который из них Дарин. Там стояли девять призраков, теней его убийств. Его новая жатва.

Щурясь от света, на поляну выскочили трое солдат, и Аланн бросился на них.

* * * Он не знал, как долго сражался или скольких убил под зеленым покровом леса, но мог лишь сказать, что это было долго и много. Наконец он остановился, тяжело дыша. В окровавленной одежде, прислонившись спиной к высокой скале, он обнаружил, что находится на том же месте, откуда начал, – у старого камня среди множества трупов.

Неспешные хлопки в ладоши заставили его поднять голову, хотя от изнеможения ее тянуло вниз. Из-за деревьев показался человек, он не выскочил на поляну, как до этого делали солдаты, а двигался с большой осторожностью. Позади него возникли другие, все вооруженные, хотя не были военными. Бандиты, бродяги, мерзавцы, которые шатаются по обочинам любой войны, обирая раненых. Аланн переводил взгляд с одного лица на другое. Все суровые мужчины. Все разные – низкий и высокий, молодой и старый, неряшливый и опрятный, но было в них что-то общее. Каждый был прирожденным убийцей.

Их главный перестал хлопать. Молодой человек, высокий, шальной, с опасным выражением в глазах.

– Мастерски ты с ними расправился, брат. Я наблюдал за первыми шестью... великолепно.

Вытерев рот, Аланн сплюнул. На губах медный привкус крови.

– Ты наблюдал?

Мужчина пожал плечами. Он был моложе, чем сначала показалось Аланну.

– Некоторым просто интересно смотреть, как горит этот мир, – усмехнулся он.

− А я огонь.

– Пусть так, брат, и кто из нас хуже?

На это у Аланна не было ответа.

– Как тебя зовут, брат?

Звук рога вдалеке. Другой, поближе. Еще солдаты.

– Кеннт. – На него смотрела дюжина мужчин, а то и больше. – Меня зовут кеннт.

– Брат Кент. – Молодой человек выхватил меч, который замерцал острой как бритва сталью. – Красный Кент, я буду звать тебя так, потому что ты пришел к нам окровавленным.

– Красный Кент, – пробежал по строю шепоток. – Красный Кент. – Приветствие стаи.

– Люди барона на подходе, брат Кент. – Юноша указал клинком в сторону Уоррен Вуд. – Ты будешь сражаться рядом с нами?

Аланн оттолкнулся плечом от камня. Он еще раз оглядел толпу оборванцев перед собой – пестрое сборище, скорее стая, чем дружина, банда братьев, которые знают, в чем его суть, потому что и сами такие же – все они убийцы. Он опустил глаза на алое от крови оружие в своих окровавленных руках и понял, что это есть миг умиротворения, который наступает, когда что-то возвращается к своей природе.

– Буду.

Примечание. Красный Кент всегда был любимым персонажем читателей, несмотря на очень малое количество «экранного времени». Традиционный для фэнтези «герой» отлично владеет мечом, что подразумевает преобладание в его характере бойцовских качеств. В начале Красный Кент берет именно своими превосходными навыками владения оружием, но без должного авторитета, дальновидности, силы характера и т.д. Человек «не выдающегося» характера, который только и может, что быть смертоносным в бою.