Утренний туман, плотный и грязно-белый, как вата, пропитанная смогом, цеплялся за шпили стеклянных небоскребов Сеула, медленно отступая под настойчивым давлением солнца. Но здесь, в лабиринте узких переулков и низких, обшарпанных бетонных коробок, царил свой, особый полумрак. Воздух все еще хранил ночную прохладу и запахи вчерашнего дня: жареного масла, кислого соевого супа и неизменной пыли.

Полицейская лента, ярко-желтая и неестественно кричащая в этом унылом пейзаже, перекрывала вход в неприметный проулок. За ней копошились фигуры в форменной одежде, машины скорой помощи и криминалистическая лаборатория стояли, призрачно мигая синими огнями, которые отражались в лужах на асфальте. Но самый яркий свет исходил от мощной телевизионной камеры, установленной на плече коренастого оператора. Ее объектив был направлен на человека в темном, слегка помятом пальто.

Мужчина стоял спиной к месту происшествия, нарочито демонстративно. Он не пытался скрыть хаос за своей спиной — наоборот, он выбрал такой ракурс, чтобы в кадр постоянно попадали мелькающие фигуры медиков, выносивших на носилках что-то, накрытое черным полиэтиленом. Его собственная внешность была столь же невыразительной, сколь и запоминающейся: короткие, густые черные волосы, лежащие как шлем, и глаза. Пустые глаза. В них не было ни капли волнения, ни профессиональной скорби, ни даже усталости. Они были как два куска обсидиана, вмурованных в маску лица. Казалось, они не отражали свет, а поглощали его.

Дикторша, изящная женщина в ярко-синем плаще, с профессионально-трагическим выражением лица поднесла к его лицу микрофон с логотипом телеканала.

— ...И мы продолжаем наш прямой эфир с места шокирующих событий в районе Йонсан. На наши вопросы согласился ответить сотрудник убойного отдела. Скажите, — ее голос дрогнул с нарочитой, телевизионной искренностью, — что же здесь произошло? Насколько нам известно, речь идет о массовой перестрелке?

Мужчина в пальто медленно перевел свой пустой взгляд с микрофона на камеру. Казалось, он смотрел не на объектив, а сквозь него, прямо в глаза тысячам зрителей, завтракавших в это утро перед экранами.

— Перестрелка — это слишком чистое слово, оно вызывает в воображении сцены из вестернов, дуэли на улицах. То, что произошло здесь, в этом подвале, — он слегка отклонился в сторону, позволяя камере запечатлеть залитую кровью дверь, — это не дуэль. Это бойня. Хирургическая, целенаправленная и крайне эффективная.

Дикторша замерла, ее выученное выражение сменилось легким шоком.

— Вы имеете в виду... что это была целенаправленная ликвидация?

— Я имею в виду, что один человек вошел в логово, где находилось, по нашим данным, не менее шести вооруженных преступников. И вышел из него победителем. Мы обнаружили тела с огнестрельными ранениями различной степени тяжести, следы рукопашной схватки. Один из них был убит выстрелом в упор, классический контрольный. Другие были обездвижены с применением крайней степени жестокости. Кто-то сломан, кто-то задушен. Это не перестрелка. Это послание.

— Послание? Кому? — журналистка едва не выдавила из себя вопрос, ее глаза расширились.

Пустой взгляд детектива скользнул по ее лицу, и в его глубине на мгновение мелькнуло что-то похожее на презрение.

— Вам. Им. Всем. Послание о том, что законы, правила и полиция — это иллюзия, за которой прячутся обыватели, чтобы не видеть, как устроен мир на самом деле. Мир — это мясо, сталь и воля. Все остальное — декорация.

В студии, откуда велся прямой эфир, наверняка началась паника. Но здесь, в переулке, воцарилась гробовая тишина. Оператор медленно, против воли, приблизил кадр на лицо говорящего. Он был непроницаем.

— Но... предварительные версии? Есть ли подозреваемые? — попыталась вернуть все в профессиональное русло дикторша, ее голос снова стал жестким.

— Подозреваемые есть всегда. В этом городе они как тараканы — вы можете не видеть их, но они повсюду. Мы найдем того, кто это сделал. Возможно, даже предъявим ему обвинение. Но это ничего не изменит. Завтра в другом здании, в другом переулке, появится новый труп. И новый. Потому что общество предпочитает смотреть сериалы, а не на правду в лицо. А правда в том, что человеческая жизнь — самый дешевый товар на рынке этого района.

Он закончил свою тираду так же резко, как и начал. Не дожидаясь следующих вопросов, мужчина развернулся и шагнул за полицейскую ленту, оставив ошеломленную съемочную группу

…

Кабинет начальника убойного отдела Сеульского метрополитена был таким же, как и у сотен других высокопоставленных чиновников по всему миру: просторный, с дорогой, но безликой мебелью, кофейным столиком из темного дерева и обязательным корейским флагом в углу.

Начальник отдела, мужчина с лицом, на котором десятилетия бумажной войны и политических интриг высекли сеть мелких, жестких морщин, сидел за столом, сжимая в руке планшет. На экране замерла запись того самого прямого эфира. Он не смотрел на вошедшего детектива, он изучал его изображение.

Детектив стоял перед столом, руки в карманах пальто. Его поза была не вызывающей, а скорее... расслабленной. Он не выказывал ни страха, ни раскаяния, ни даже интереса к происходящему.

— Лао Хан, — начал начальник отдела, наконец отрывая взгляд от планшета. — Ты знаешь, сколько звонков я получил за последний час? Из мэрии. Из министерства. От самого комиссара. Мне звонил мой парикмахер, Лао Хан! Он спросил, не пора ли нам сменить риторику на что-то более... соответствующее имиджу города, привлекающего туристов.

Лао Хан не ответил. Он просто смотрел на начальника своими пустыми глазами.

— “Мир — это мясо, сталь и воля”? — начальник с отвращением процитировал его же слова. — Это что, новый слоган нашего отдела? Ты вышел в прямой эфир, чтобы прочесть манифест социопата? Чтобы напугать до полусмерти граждан, которые и так боятся собственной тени?

— Я констатировал факты, — наконец, произнес Лао Хан. Его голос был все таким же ровным. — Общество имеет право знать, в каких условиях оно существует. Сокрытие жестокости — это соучастие в ней.

— Не неси чушь! — мужчина ударил ладонью по столу, но Лао Хан даже не моргнул. — Твоя работа — расследовать преступления, а не разглагольствовать о природе зла! Ты выставил нас, всю полицию, сборищем циников и неудачников, которые махнули на всё рукой! Ты думаешь, это поможет расследованию? Ты думаешь, свидетели теперь выстроятся в очередь, чтобы поговорить с тем, кто считает их жизнь “дешевым товаром”?

— Свидетели, которые имеют значение, и так не придут. Они понимают суть вещей лучше ваших телезрителей.

Начальник убойного отдела медленно встал. Он подошел к окну, глядя на город, который пытался казаться упорядоченным и безопасным.

— Я терпел тебя много лет, Лао Хан. Все терпели. Твою манеру общения, твое пренебрежение субординацией, твои... философские экскурсии в протоколах. Терпели, потому что ты чертовски хорош в своем деле. Ты гений, если угодно. Твой аналитический ум, твоя проницательность... они раскрыли десятки, сотни дел… Но.есть вещи, которые важнее раскрытых дел. Доверие общества. Репутация. Политическая целесообразность. Ты перешел черту. Ты стал угрозой не для преступников, а для нас самих.

Лао Хан молчал. Он, казалось, уже все знал.

— С сегодняшнего дня ты отстранен от работы в убойном отделе, — произнес начальник, и в его голосе прозвучало странное облегчение. — Твои методы, твоя... этика... больше не совместимы с работой в главном следственном подразделении города.

Впервые за весь разговор в пустых глазах Лао Хана что-то промелькнуло. Не удивление, не гнев. Скорее, холодное, безразличное любопытство.

— И куда же? — спросил он.

— В архив? В патрульную службу? Вариантов было много, — начальник вернулся к столу и взял в руки заготовленный приказ о переводе. — Но я не хочу, чтобы ты вообще приближался к реальным делам. Твое понимание “правды” слишком токсично. Поэтому ты отправляешься в отдел по борьбе с аморальным поведением и проституцией. Отдел нравов.

Уголок губ Лао Хана дрогнул. Это было почти что улыбка. Улыбка ледяного, беспощадного сарказма.

— Отдел нравов, — повторил он, словно пробуя на вкус это словосочетание. — Ирония судьбы. Вы отправляете человека, который видит мир без прикрас, бороться с его наивнейшими иллюзиями.

— Там тебе не понадобятся твои теории о “мясе и стали”, Лао Хан. Там нужна бумажная работа, составление протоколов о непристойном поведении и слежка за борделями, которые мы никогда не закроем из-за высоких покровителей. Это болото. Идеальное место для того, чтобы такие, как ты, увязли в нем по уши. Сдай удостоверение и оружие. У тебя есть время до конца дня, чтобы очистить свой стол.

Лао Хан медленно, без малейшей поспешности, вынул из кобуры пистолет и положил его на полированный деревянный стол. Звук был громким и финальным. Затем он достал кожаную кобуру с удостоверением и положил ее рядом.

Он развернулся и направился к выходу. Его рука уже лежала на ручке двери, когда за спиной прозвучал голос начальника, в котором слышалось некое странное, почти отеческое сожаление.

— Лао Хан. Ты один из самых блестящих умов, которые я когда-либо встречал. Но твой ум — это оружие без предохранителя. Оно ранит всех вокруг. И в итоге убьет тебя самого.

Лао Хан остановился, но не обернулся.

— Вы ошибаетесь, начальник, — сказал он тихо и четко. — Оно не позволит мне умереть с иллюзиями. А это — единственная смерть, которая имеет значение.

Он вышел, мягко закрыв за собой дверь. Начальник остался один в своем кабинете, глядя на пистолет и удостоверение на столе.

***