Затем Мин Ю взял нож и начал нарезать органы. Не рубить, а именно нарезать — тонкими, почти прозрачными ломтиками, как шеф-повар готовит карпаччо. Ломтики печени, почки, мышечной ткани с бёдер и ягодиц. Он складывал их в небольшие, аккуратные стопки.

Со Хо уже полностью отчаялся. Он не смотрел. Он сидел, уткнувшись лбом в холодную трубу, и тихо, монотонно, на грани шёпота, повторял:

— С-Со… Ё-Ён… С-Со… Ё-Ён…

Это было заклинание, мантра, попытка удержать в памяти образ, который теперь навсегда был испорчен картиной её расчленения.

Но Мин Ю ещё не закончил. Самый отвратительный акт был ещё впереди. Он отложил нож и снова взял секач. Его внимание привлекла область таза, то самое место, которое он так грубо осквернил ранее.

Он приставил лезвие секача к внешним половым губам, уже разорванным, опухшим и покрытым запёкшейся кровью, спермой и слизью. Взглянул на Со Хо, который, почувствовав паузу, инстинктивно поднял взгляд.

Их глаза встретились. В глазах Мин Ю — холодный вызов. В глазах Со Хо — последняя тень осознания того, что сейчас произойдёт.

Мин Ю опустил секач.

Удар пришёлся не для отсечения, а для разрушения. Лезвие с силой вонзилось в мягкие ткани, разрезая вульву, вход во влагалище, проникая глубоко внутрь. Раздался сочный, хлюпающий звук, смешанный с хрустом лобковой кости, которую задел секач.

Из разрушенного отверстия хлынул новый поток. Но это была не только кровь. Это была густая, мутная смесь крови, спермы, вагинальных выделений и чего-то ещё, белесого и творожистого — возможно, остатков тканей, возможно, чего-то иного.

Вся эта отвратительная жидкость выплеснулась на полиэтилен, добавив новый, невыносимый слой к общей луже. Запах стал ещё острее, ещё более интимным и чудовищным.

Мин Ю вытащил секач, залитый уже этой новой субстанцией. Он сделал ещё несколько режущих движений, превратив область промежности в бесформенное, кровавое месиво, сквозь которое проглядывали осколки костей и рваные края мышц.

Затем он взял молоток с длинной ручкой из своей сумки, и приступил к костям. Не только к тем, что были в конечностях, но и к рёбрам, к тазовым костям. Он дробил их методичными, сильными ударами. Хруст ломающихся костей заполнил подвал сухим, дробящим стуком. Осколки костей, некоторые крупные, некоторые мелкие, как песок, разлетались вокруг, впивались в полиэтилен, падали в лужи крови.

Со Хо уже не рвало. У него не было больше ничего внутри. Он просто сидел и смотрел, как последние физические останки его сестры превращаются в бесформенную биомассу. Его повторение её имени стало ещё тише, почти беззвучным.

— С-Со… Ё-Ён…

Наконец, Мин Ю остановился. Перед ним лежал не труп, а набор частей: груда окровавленного мяса, нарезанные ломтики органов, кольца кишечника, раздробленные кости, и в центре всего этого — бесформенная, изуродованная груда, которая когда-то была тазом и гениталиями. Всё было залито, покрыто, пропитано кровью и другими жидкостями. Белый полиэтилен больше не был белым. Он был багрово-чёрным, липким, местами пропитанным насквозь.

Мин Ю выпрямился, потянулся, разминая спину. Он достал из сумки несколько огромных, прочных чёрных мешков для строительного мусора и начал аккуратно, стараясь не разбрызгивать, упаковывать останки. Мясо и органы в один мешок, кости в другой, более мелкие, самые отвратительные отходы — в третий. Каждый мешок он завязывал тугим, надёжным узлом.

Закончив с телом, он повернулся к Со Хо. Тот всё так же сидел, почти не проявляя признаков жизни, лишь его губы беззвучно шевелились.

Мин Ю подошёл к нему, вытирая окровавленные перчатки о свой же тряпичный бок. В его руке снова появился кухонный нож, уже знакомый Со Хо.

— Ладно тебе, друг мой, — сказал Мин Ю, и в его голосе прозвучала почти что дружеская нота, отчего картина становилась ещё чудовищнее. — Так и быть, я облегчу твои мучения. Ты своё видел. Получил свою «правду». Дальше — только тишина.

Со Хо медленно поднял голову. Движение было мучительным, будто голова была отлита из свинца. Его шея хрустнула. Глаза, которые когда-то были ясными, серыми и полными упрямой решимости, теперь были двумя выжженными угольками, утопленными в тёмных кругах безумия и слёз. В них не было ни страха перед ножом, ни ненависти к палачу. Эти эмоции сгорели дотла, оставив после себя лишь холодную, безразличную золу.

Было лишь одно — всепоглощающее утомление и, в самой глубине, почти неуловимая искорка просьбы. Мольбы о конце. О прекращении этого ужаса, кадр за кадром врезавшегося в его сетчатку. Его губы, потрескавшиеся и окровавленные, дрогнули. Он хотел что-то сказать. Возможно, последнее проклятие, которое подвело бы черту. Возможно, имя сестры, чтобы унести его с собой в небытие. Но его горло, сдавленное часами нечеловеческих криков, рыданий и спазмов рвоты, лишь слабо содрогнулось, издав хриплый, беззвучный шелест, похожий на шум сухих листьев.

Он не успел.

Мин Ю, наблюдавший за этой немой агонией с холодным любопытством, сделал шаг вперёд. Его движение было не быстрым и яростным, а точным, выверенным, лишённым какой-либо театральности. Он взял кухонный нож, тот самый, с зеркальной полировкой, теперь покрытый многослойной коркой засохшей и свежей крови, спермы и других жидкостей. Он взял его обратным хватом, лезвием к себе, как скальпель.

Правой рукой он схватил Со Хо за волосы, оттянув его голову назад, обнажив напряжённую, перепачканную кровью и следами скотча шею. Мин Ю приставил остриё ножа к ямочке у основания гортани, туда, где сходятся ключицы. Кожа в этом месте была тонкой, под ней прощупывался твёрдый хрящ.

И с лёгким, почти ласковым нажимом, он вонзил лезвие.

Остриё встретило сопротивление хряща трахеи, пронзило его с тихим, хрустящим щелчком, похожим на звук ломаемой спички. Нож вошёл глубоко, под идеальным углом, перерезав сначала пищевод, затем обе сонные артерии и яремные вены. Мин Ю почувствовал под пальцами, как лезвие проходит сквозь слои тканей, и тут же вытащил нож обратно.

Первое, что хлынуло из аккуратной, почти хирургической ранки — не алая артериальная кровь, а тёмная, почти чёрная венозная, смешанная с пузырьками воздуха. Она выплеснулась мощной, тёплой струёй, бьющей ритмично, в такт ещё не остановившемуся сердцу. Струя ударила в грудь Мин Ю, залила его перчатки, попала на лицо. Но он даже не моргнул.

Со Хо резко дёрнулся. Не от боли — его болевой порог был давно сожжён адреналином и шоком. Это был рефлекс утопающего, попытка сделать последний вдох. Но воздух, вместо того чтобы пройти через рот и нос, со свистом и бульканьем устремился в рану на горле. Из отверстия вырвались алые, пенистые пузыри, смешиваясь с тёмной кровью. Его глаза, и без того пустые, вдруг осветились последней, странной вспышкой — не осознания, а чисто биологического удивления перед механизмом собственной смерти.

Его тело напряглось в последней судороге, рванувшись против хомутов так, что кожа на запястьях лопнула, обнажив розовато-белую подкожную клетчатку. Затем наступила резкая слабость. Всё напряжение ушло. Голова безвольно откинулась назад, всё ещё удерживаемая Мин Ю за волосы. Глаза закатились, показав белки, испещрённые лопнувшими сосудами. Из полуоткрытого рта вытекла струйка слюны, окрашенная в розовый цвет. Тело обмякло, повиснув на оставшихся стяжках.

Кровь продолжала литься ещё несколько секунд, но уже слабее, превращаясь из струи в поток, затем в ручеёк, и, наконец, в медленное сочение. Она растекалась по полиэтилену у его ног, тёплая и яркая, медленно сливаясь с огромным, уже остывающим и начинающим густеть озером, оставшимся от Со Ён. Пол под двумя трупами теперь представлял собой единое багровое болото.

Мин Ю отпустил волосы Со Хо. Голова с глухим стуком ударилась о грудь. Он вытер лезвие ножа о штанину мёртвого юноши, оставляя на ткани тёмную полосу. Затем он перевёл взгляд на секач, лежавший в луже в двух метрах от него.

Массивное лезвие отражало тусклый красный свет. Мин Ю подошёл и медленно поднял его. Рукоять была липкой от засохшей крови и жира. Он взвесил его в руке, почувствовав привычную, успокаивающую тяжесть.

Он вернулся к телу Со Хо. Взгляд его был уже не исследовательским, а сугубо практическим. Мин Ю решил начать с того, что сделает тело более управляемым. Он приставил лезвие секача к левому плечевому суставу Со Хо. Сустав был крепким, развитым от бесчисленных бросков и силовых упражнений. Мин Ю поднял секач высоко и с коротким, мощным выдохом опустил вниз.

ЧУФФ-ХРРУУМП!

Звук был более глухим и влажным, чем с Со Ён — мышцы у юноши были плотнее, объёмнее. Лезвие погрузилось глубоко в мышечную массу дельтовидной и грудной мышц, но снова наткнулось на препятствие — головку плечевой кости, входящую в суставную впадину. Мин Ю не стал вытаскивать секач. Он навалился на рукоять всем телом, используя её как рычаг.

Раздался отвратительный, скрежещущий звук — не хруст, а именно скрежет, будто ломают толстый сук. Связки и суставная сумка не выдержали, кость выскочила из сустава с глухим щелчком. Мин Ю, не останавливаясь, довёл удар, и лезвие наконец вышло с другой стороны, почти полностью отделив руку, которая теперь держалась на лоскуте кожи и нескольких волокнах большой грудной мышцы. Тёмно-алая, почти вишнёвая кровь из перерезанных крупных сосудов хлестнула широким веером, задев стену и оставив на полиэтилене длинные, косые брызги.

Мин Ю отложил секач, взял нож и аккуратно дорезал оставшиеся связи. Отрубленная рука, с часами на запястье, с тонкими кистями баскетболиста и коротко подстриженными ногтями, упала на пол с мягким шлепком. Кисть дёрнулась в последнем посмертном спазме, пальцы сжались в кулак, а потом разжались навсегда.

Вторая рука была отсечена быстрее — Мин Ю уже почувствовал сопротивление материала и знал, куда бить. Секач снова опустился, на этот раз попав точно в суставную щель. Хруст был чистым, сухим. Рука отлетела, описав в воздухе короткую дугу, и приземлилась рядом с первой.