— Завались.

Голос Мин Ю прозвучал не громко, но с такой леденящей, абсолютной уверенностью, что Чан У на мгновение замолчал. Он увидел, как Мин Ю разворачивается, делает два быстрых шага. Рука с секачом описала короткую дугу.

Чан У даже не успел понять, что происходит. Он почувствовал лишь страшный, раздавливающий удар в горло. Не резкую боль, а именно удар, словно в него вогнали бетонный столб. Секач вошёл глубоко, почти до рукояти. Лезвие перерубило гортань, трахею, упёрлось в позвоночник. Воздух перестал поступать в лёгкие. Вместо этого в горле что-то захлюпало, заклокотало.

Он попытался вдохнуть — и втянул в себя собственную кровь. Тёплую, солёную, густую. Она хлынула ему в лёгкие, вызвав новый, ужасный спазм. Он закашлялся, и это лишь усугубило ситуацию — кровь брызнула из раны, из его носа, изо рта. Он захлёбывался. Его тело, повинуясь инстинкту, бешено дергалось, пытаясь получить воздух, которого не было.

Перед глазами поплыли тёмные пятна. Боль от раны была оглушительной, но её уже перекрывало паническое, всепоглощающее чувство удушья. Он видел, как Мин Ю, не меняя выражения лица, вытащил секач из его горла. Из раны хлынул новый фонтан, заливший ему грудь и лицо тёплой липкостью.

Сознание начало уплывать. Но перед тем, как тьма окончательно поглотила его, он успел увидеть, как Мин Ю поворачивается к телу его жены.

— Ч-Чан… Ён… — прохрипел он, и это были не слова, а просто пузырьки крови, вырвавшиеся из разрушенной трахеи.

Последним, что запечатлел его угасающий взгляд, было то, как Мин Ю, уперев ногу в торс ещё тёплого тела, взялся за волосы его жены и рванул на себя. Было слышно, как с хрустом рвутся последние связки, удерживающие голову. Затем алая, бесформенная масса отправилась в чёрный мусорный мешок, который он держал наготове.

Тьма сомкнулась. Чан У наконец умер, с застывшим ужасом на глазах.

Он был мокрым. Весь покрытый засохшей и свежей кровью, жёлчью, рвотой. Он висел на верёвках, и каждая из них впивалась в его плоть, как раскалённая проволока.

И его уже мёртвые глаза видели.

Видели, как Мин Ю, стоя на коленях на полиэтилене, залитом кровью, разделывает тело его жены. Не тело. Уже труп.

Мин Ю работал секачом, но теперь это был не просто инструмент для рубки. Его лезвие, затупленное от кости и покрытое матовой плёнкой засохшей и свежей крови, стало продолжением его руки. Тяжёлый инструмент с глухим, влажным стуком входил в плоть, с хрустом, похожим на ломаемый сухарь, перерубал мелкие кости, но основная работа была впереди. Он начал, как положено, с конечностей.

Подняв безвольную, уже холодевшую руку Чан Су Ён, он оттянул её от туловища, нащупав пальцами, скользкими от жира и крови, локтевой сустав. Секач замер на мгновение в воздухе, будто сканируя оптимальную точку приложения силы, а затем опустился в коротком, резком движении.

Удар.

Не чистый звон металла, а глухой, тяжёлый хруст-чвяк, когда лезвие пробило кожу, разорвало мышцы и наткнулось на кость. Сустав не перерубился с первого раза — прочный шарик головки лучевой кости оказал сопротивление. Рука неестественно вывернулась, повисла на клочках кожи, лоскутах мышц и перебитых сухожилиях, которые белели в глубине раны, как расщеплённая бечёвка.

Второй удар, под другим углом, с подворачиванием лезвия — и связь окончательно прервалась. Рука с тихим шлепком упала на расстеленный полиэтилен, который уже прогибался под лужами тёмной, почти чёрной крови.

Мин Ю поднял отсечённую руку, повертел его в руках, изучая срез. В радуге разрезанных тканей виднелись обломки плечевой кости с острыми, зазубренными краями, похожие на сломанную куриную голень. Мышцы, пучки тёмно-красного волокна, бессильно сокращались в последних судорогах, обнажая белые, глянцевые концы сухожилий, которые медленно втягивались внутрь, как перерезанные резинки. Он бросил руку на пол, в общую кучу, которая начинала походить на сырьё на мясокомбинате.

Затем левая нога — удар пришёлся не по суставу, а прямо через бедренную кость, самую толстую в теле. Секач вошёл глубоко, но застрял на две трети. Мин Ю, не меняя хватки, надавил всем телом на рукоять, используя её как рычаг. Раздался протяжный, скрежещущий скрип, кость треснула, затем, с отвратительным сочным хрустом, раскололась, выпустив наружу желеобразный, жирный костный мозг бледно-желтого цвета.

Плоть разошлась, обнажив ломти кости. Правую ногу он отсек через колено, аккуратно подцепив лезвием надколенник и выломав его вместе с куском сухожилия. Каждый удар сопровождался своим уникальным звуковым букетом: хлюпающим вступлением, костяным крещендо и финальным влажным шлепком отсечённой части о плёнку.

Отрубив конечности, Мин Ю принялся за туловище. Он вскрыл грудную клетку — не с хирургической точностью, а с мясницкой эффективностью. Удар под рёбра, резкий, с разворотом рывок — лезвие секача вошло глубоко в плоть и застряло. Он не стал его вытаскивать. Вместо этого, упершись ногой в бок трупа для рычага, он потянул рукоять на себя, как пилу.

Раздался треск ломающихся рёбер — тонких, изогнутых пластин, которые ломались не чисто, а крошились, вонзая свои осколки во внутренности. Он расширил разрез, разламывая рёберные дуги руками, слыша, как они хрустят и отделяются от грудины. Внутри, в ещё тёплой, парящей полости, клубился сладковато-медный запах вперемешку с кислым дыханием пустых кишок. Мин Ю запустил туда руку в перчатке, по локоть в липкой, тёплой крови, и начал вытаскивать органы, как овощи с грядки.

Сначала лёгкие — огромные, пористыe, серо-розовые мешки, испещрённые тёмно-багровыми кровоподтёками от агональных судорог. Они выскользнули наружу с влажным свистом, всё ещё пытаясь сжаться в последнем, спазматическом движении, и шлёпнулись на полиэтилен.

Затем сердце. Оно было меньше, чем он ожидал, размером с крепко сжатый кулак, облепленное жёлтым жиром и тёмно-фиолетовыми сосудами. Мин Ю перерезал остатки аорты и лёгочной артерии, вытащил его, чувствуя под пальцами последние, слабые подрагивания мышц. Он повертел его в руках, будто оценивая товар, затем резко, со всей силы, сжал. Мышечная ткань лопнула под давлением, из разорванных камер и перебитых сосудов брызнули последние, густые капли чёрной крови прямо ему в лицо.

Кишки. Он намотал их на руку, как бесконечную, скользкую, тёплую верёвку. Петли были бледно-розовыми, синюшными, местами раздутыми газами разложения. Они шлёпались на пол с тяжелым, влажным звуком, выделяя зловонную слизь. Печень — тёмно-бордовая, весомая железа с гладкой, рвущейся под пальцами капсулой. Почки — бобовидные, в жировой капсуле. Селезёнка — рыхлая, кровенаполненная. Всё аккуратно извлекалось, осматривалось и складывалось в отдельную, растущую кучу на полиэтилене — будущий биологический утиль.

Когда грудная и брюшная полости опустели, превратившись в кровавую пещеру с торчащими обломками рёбер и хребтом на дне, Мин Ю взялся за голову. Вернее, за то, что от неё осталось — отделённый от туловища череп с обрывками мышц и трахеи на шее, болтающимися, как окровавленные ленты. Он положил его на пол, лицом вниз, взял тяжёлый слесарный молоток из своего рюкзака и прицелился в теменную кость.

Удар.

Глухой, костяной стук, будто бьют по пустой тыкве. Череп треснул, образовалась вмятина, но он не раскололся. Второй удар, с большей силой. Третий. Кость на затылке провалилась внутрь, и из веерообразных трещин, как из разбитого яйца, брызнула и вылезла серовато-белая, желеобразная масса мозга, испещрённая тонкими сосудами. Он продолжал ритмично бить, пока череп не превратился не просто в осколки, а в плоскую, мокрую лепёшку из костяной крошки, спутанных волос, кусочков кожи и однородного мозгового теста, в котором лишь зубные протезы или коронки могли бы что-то идентифицировать.

И вот, когда от Чан Су Ён осталась лишь груда белых, очищенных до блеска костей, осколков и аморфной массы мяса и органов, Мин Ю приступил к следующей, ключевой фазе. Он взял длинный, узкий, невероятно острый обвалочный нож. Его работа теперь требовала не силы, а терпения и скрупулёзности. Он подцепил бедренную кость жены Чан Ён, крепко зажал её в руке, упёртой в перчатку, скользкую от жира. Лезвие ножа со скрипом вошло под углом в оставшееся на кости мясо. Это не было срезание — это было выковыривание, соскабливание.

Он водил лезвием вдоль кости, счищая каждую волоконцу, каждую ниточку соединительной ткани. Мясо, пронизанное мелкими сосудами и плёнками фасций, отходило не пластами, а клочьями, с тихим присвистом и хрустящим звуком отрывающихся от надкостницы волокон.

Мин Ю выковыривал его из каждой ямки, каждого выступа, каждой суставной впадины. Каждый кусочек, размером не больше наперстка, падал в мусорный мешок с мягким, липким стуком. Из ребер он вытаскивал межрёберные мышцы тонкими, дрожащими красными полосками. Из таза, из глубоких паховых областей, он выскабливал тёмно-красные, жирные комки, смешанные с лимфатическими узлами.

Позвоночник стал для него отдельной задачей — нужно было просунуть палец и нож в каждый межпозвонковый промежуток, чтобы извлечь студенистые ядра дисков и кусочки глубоких мышц спины. Этот кропотливый процесс занял долгие часы.

В итоге, в мусорном мешке лежала не нарезка, а именно фарш — неоднородная, липкая, розово-красная масса из кусочков разного размера, перемолотых сухожилий, кусочков жира и плёнок. Эту массу он затем дополнительно порубил тесаком на ещё более мелкие фрагменты, пока она не стала однородным, влажным, пульсирующим под светом луны месивом.

Только после этого он вывалил его уже в другой чёрный мусорный мешок, где оно слиплось в один тяжелый, бесформенный ком. Так он поступил с каждой костью, с каждым фрагментом плоти.

И только когда от Чан Ён осталось несколько туго набитых, сочащихся чёрных мусорных мешков, от которых исходил сладковато-гнилостный запах свежего мяса и крови, Мин Ю наконец повернулся к Чан У.