Тело Чан У содрогнулось не в приступе рвоты — рвать уже было нечем. Его тело сотрясали сухие, мучительные спазмы, выжимающие из пустого желудка остатки жёлчи. Горькая, жгучая жидкость выплеснулась сквозь сжатые зубы жёлтой струйкой, смешалась с уже засохшей на его лице и груди массой из крови сына, рвоты и слюны. Она стекала по подбородку, капала на его окровавленную майку, добавляя новый, едкий химический запах к общему смраду.

Его жена, Чан Ён, уже не реагировала. Она висела на верёвках, как мокрая тряпка. Её глаза были открыты и смотрели в пустоту, зрачки расширены до предела. Из приоткрытого рта тонкой нитью стекала прозрачная слюна, смешанная с розоватой пеной. Лишь лёгкое, прерывистое подрагивание века свидетельствовало о том, что где-то глубоко внутри ещё теплилась искра жизни — или нервная система продолжала автономно разряжаться шоковыми импульсами.

В центре этого ада стояла их дочь. Маленькая Чан Су Ён. Её крик, раздирающий горло, постепенно перешёл в хриплый, булькающий стон. С каждой секундой из-под её пропитанной кровью юбки вытекало всё больше. Темно-алая, почти чёрная жидкость смешивалась с мочой и калом, образуя под ней широкую, зловонную лужу. Её тело всё ещё билось в слабых, аритмичных конвульсиях, но сила в нём таяла с каждой каплей утекающей жизни.

И над ней склонился Мин Ю. В его руках, всё ещё влажных и липких, блестели ножницы. Те самые, которыми он только что превратил её детство в окровавленное месиво. Он смотрел на её лицо, на слёзы, смешивающиеся с потом на щеках, на губы, искривлённые немой мольбой о пощаде.

Он не торопился. Медленно, с почти хирургической точностью, он приставил кончики лезвий к её правому глазу. Девчушка замерла, почуяв новую угрозу. Её левый глаз, дикий от ужаса, метнулся к отцу, к матери, ища спасения, которого не было.

— Н-нет… — прошептала она, и это было больше похоже на предсмертный хрип.

Мин Ю надавил.

Сначала это было просто давление. Потом — сопротивление упругой, влажной сферы глазного яблока. Лезвие ножниц скользнуло по роговице, оставив на ней мутную царапину. Он скорректировал угол и надавил сильнее.

Хруст был негромким, но отчётливым. Звук напоминал лопающейся под давлением резиновую игрушку, наполненной водой. Глазное яблоко не лопнуло сразу — оно сначала прогнулось, затем внешняя оболочка, склера, треснула с тихим, влажным щелчком. Из-под лезвия брызнула прозрачная, стекловидная жидкость, смешанная с первыми каплями крови.

Чан Cy Ён закричала. Но это был уже не тот пронзительный визг, а короткий, хриплый выдох, за которым последовало судорожное, беззвучное открывание рта. Её тело дернулось, но верёвки удержали её на месте.

Мин Ю вкручивал лезвие глубже, медленно, точно. Лезвия ножниц расходились, разрывая ткани. Он чувствовал, как металл скребёт по кости глазницы, как рвутся мышцы, удерживающие глаз. Из разорванного глазного яблока вытекала уже не просто жидкость, а красная, желеобразная масса — раздавленные внутренности глаза. Стекловидное тело, смешанное с кровью, повисло на её щеке липкой, дрожащей каплей.

Мин Ю не остановился на одном глазе. Он переместил ножницы на левый. Девочка уже не кричала. Она издавала странный, клокочущий звук где-то глубоко в горле. Её оставшийся глаз смотрел прямо на него, и в нём не было уже страха. Было лишь дикое, животное непонимание происходящего с её телом.

Второй глаз поддался легче. Мин Ю вонзил лезвия прямо в центр зрачка. Хруст был более мокрым, сочным. Он сомкнул ручки. Лезвия сошлись внутри глазницы, разрезая, дробя, превращая всё в однородную массу. Кость переносицы под давлением хрустнула. Из обеих глазниц хлынули потоки тёмной крови, смешанные с сероватыми, маслянистыми частицами мозговой ткани — лезвия прошли достаточно глубоко, чтобы повредить лобные доли.

Тело девочки обмякло окончательно. Конвульсии прекратились. Из её разрушенного, окровавленного лица теперь сочились лишь две алые реки, стекавшие по шее на грудь. Дыхание стало едва уловимым, прерывистым пузырением в разрушенном горле.

— Су Ён!!! — крик Чан У был хриплым, разбитым. Он больше не видел ясно — слёзы, грязь и кровь запечатали ему глаза. Но он слышал. Слышал эти звуки. И его разум, даже в состоянии полной катастрофы, дорисовывал картину.

— Ты, ублюдок, что она тебе сделала!? За что!? — это был уже не крик, а вопль его жены, Чан Ён. Каким-то чудом, сквозь толщу шока, материнский инстинкт пробил брешь. Она зашевелилась, попыталась поднять голову, её остекленевший взгляд упал на изуродованную дочь. — Чан Су Ён! Детка моя!

— Чан Ён! Не провоцируй этого психа!!! — заорал Чан У, последним усилием воли пытаясь остановить жену. Но было поздно.

Мин Ю медленно вытащил ножницы из кровавых глазниц. Они вышли с противным, сочащимся звуком, увлекая за собой клочья тканей. Он не спеша стряхнул с них вязкие капли на пол. Затем повернул голову. Его взгляд, пустой и тяжёлый, как свинец, медленно переполз с бездыханного тела девочки на её мать.

Он не сказал ни слова. Просто бросил окровавленные ножницы на полиэтилен. Они упали с глухим шлепком. Затем он наклонился к чёрному мусорному пакету, стоявшему у колонны. Его рука исчезла внутри и вынырнула, сжимая рукоять. Не кухонный нож. Нечто более массивное. Секач. Широкое, тяжёлое лезвие для разделки мяса, тускло поблёскивающее в полумраке.

Он медленно, с отмеренными шагами, направился к Чан Ён.

— Н-нет! Постой! — Чан У забился, как раненый зверь. Верёвки впились в его плоть, но боль была ничем по сравнению с леденящим душу ужасом. — Она не имела ничего плохого!

Мин Ю не отреагировал. Он подошёл к женщине вплотную. От неё пахло страхом, потом и кислой рвотой. Его ровное, спокойное дыхание смешалось с её прерывистыми, хриплыми выдохами. Он посмотрел ей в глаза. В них, сквозь пелену шока, читался животный, первобытный ужас.

Он поднял левую руку. Пальцы в тонкой латексной перчатке резко впились ей в лицо. Большой и указательный палец сжали её ноздри, сдавили хрящ до болезненного хруста. Она инстинктивно дёрнула головой назад, но его хватка была железной. Её рот распахнулся в беззвучном крике, обнажив дрожащий, влажный язык.

И тогда Мин Ю действовал.

Его левая рука отпустила нос и впилась в её нижнюю челюсть, резко оттянув её вниз. Правая, с секачом, метнулась вперёд. Он не стал резать снаружи. Он засунул широкое лезвие ей в рот.

Холодный металл ударил по зубам, скользнул по языку. Женщина затряслась, её глаза закатились. Мин Ю нащупал основание языка, где тот крепится к гортани. Он надавил.

Первое движение было резким и точным. Лезвие прорезало слизистую, мышечную ткань, перерезало уздечку. Кровь, тёплая и солёная, хлынула в рот, залила лезвие, начала выплёскиваться через губы. Чан Ён затряслась, издавая булькающие, захлёбывающиеся звуки.

Но Мин Ю не вынимал лезвие. Он пилил. Водил тяжёлым секачом туда-сюда внутри её рта, разрезая корень языка, перепиливая связки, с хрустом ломая мелкие косточки подъязычной кости. Кровь хлестала теперь уже фонтаном, заливая её грудь, брызгая на лицо Мин Ю. Он чувствовал, как под лезвием ткань рвётся, отделяется.

Наконец, он рванул на себя.

Язык, вернее, то, что от него осталось — бесформенный, разорванный кусок мяса, перемотанный кровавыми нитями сосудов и нервов, — выскользнул из её рта, повис на лезвии секача. Мин Ю поднял его и внимательно рассмотрел. Затем, не глядя, швырнул через всё пространство. Тёплый, окровавленный кусок плоти шлёпнулся прямо на грудь Чан У, прилип к его майке, и соскользнул в лужу рвоты у его ног.

Чан У не закричал. Он смотрел на этот кусок мяса, который ещё минуту назад был частью его жены. Его желудок, пустой и спазмированный, судорожно сжался, выжав из себя последние капли жёлчи. Она выплеснулась ему в рот, обожгла язык. Он сглотнул её, чувствуя, как жжёт всё внутри.

Мин Ю уже вернулся к женщине. Она была ещё жива. Её тело билось в агонии, из разрушенного рта вырывались хриплые, клокочущие звуки. Кровь пузырилась в её горле, выливалась через края рта широким, алым потоком. Он схватил её за волосы, запрокинул голову ещё сильнее, обнажив шею, уже залитую багрянцем.

Секач блеснул.

Удар был не рубящим, а толкающим. Остриё с силой вошло ей под горло, пробив кожу, подкожный жир, мышцы. Лезвие упёрлось в шейные позвонки с глухим, костным стуком. Мин Ю провернул его, расширяя рану. Затем, упираясь ей головой в колонну, начал пилить.

Это был уже не быстрый удар, а медленное, мучительное уничтожение. Лезвие скребло по позвонкам, перерезало трахею — раздался хриплый, свистящий звук вырывающегося наружу воздуха. Перерезало пищевод — из раны вылились полупереваренные остатки ужина, смешиваясь с кровью в отвратительную кашу. Перерезало сонные артерии — и тогда кровь хлынула уже не струёй, а мощным, пульсирующим фонтаном, бьющем в такт угасающему сердцу.

Он пилил, пока голова не отклонилась назад под неестественным углом, держась лишь на клочках кожи и мышц. Тело Чан Ён дергалось всё слабее. Её ноги судорожно дёргались, затем замерли. Глаза, ещё секунду назад полые от ужаса, остекленели. Из разрушенного горла вырвался последний, булькающий выдох.

Мин Ю вытащил секач. Женщина безвольно повисла на верёвках. Её голова откинулась на грудь, из страшной раны на шее всё ещё сочилась алая жидкость, но уже без прежней силы.

— Ублюдок! — хриплый шёпот вырвался у Чан У. Он смотрел на тело жены, на эту обезглавленную в прямом смысле женщину. — Тебе это с рук не сойдёт… Полиция… на такое глаза не закроет… Это уже не игры, это…

— Завались.