Возвращение к сознанию было не восходом, а падением в ледяной колодец. Тренер Чан У пришёл в себя с ощущением, что череп его наполнен горячим свинцом, а виски сдавлены тисками. Гул в ушах медленно рассеялся, уступая место тишине такой густой и плотной, что её можно было резать ножом. Он попытался пошевелиться — и тело ответило ему тупой, сковывающей болью. Верёвка впивалась в грудь, запястья, лодыжки, сливаясь с пульсацией в раненой голове в один сплошной ковёр страдания.

— Какого чёрта!? Где я!? — его собственный крик прозвучал оглушительно громко в этой мёртвой тишине, отдался эхом где-то в высоте бетонного свода. Паника, острая и слепая, вонзилась в горло.

Рядом зашевелилась жена. Чан Ён — её имя всплыло в сознании первым ясным островком. Он услышал её прерывистый вдох, слабый стон, затем — резкое, паническое дёрганье тела, пробующего порвать узы.

— Что происходит!? Где мы!? — её голос, всегда такой мягкий и успокаивающий, был пронзительным, срывающимся на визг.

— Чан Ён! Дорогая! — Чан У закричал в темноту, отчаянно ворочая головой, пытаясь что-то разглядеть. Глаза медленно адаптировались. Не было полной тьмы — где-то сверху, сквозь пустые глазницы окон, сочился грязноватый лунный свет. Он выхватывал из мрака контуры — груды хлама, колонны, и… полиэтилен. Всюду полиэтилен. Он мерцал, как гигантская паутина, обволакивая пространство перед ним призрачным, шелестящим коконом. И внутри него — силуэты.

Его жена. Привязанная к столбу в двух метрах от него. Её голова бессильно склонялась на грудь, потом резко дёргалась вверх, глаза искали его в полумраке.

— Чан Ми! Чан Су Ён! — заорал он снова, и его взгляд, метнувшись вправо, нашёл дочь. Она висела на верёвках, как сломанная марионетка, её тело было совершенно расслабленно, голова запрокинута, длинные волосы скрывали лицо. Двенадцатилетняя Чан Су Ён. Девочка, которая час назад смеялась за ужином.

— Дорогой, что здесь происходит!? — голос Чан Ён дрожал, переходя на истеричную трель. — Чан Су Ён, Су Ён! Маленькая Су Ён! Очнись, детка!

Она смотрела на дочь, привязанную к столбу на два метра справа от неё, и её дыхание стало частым, поверхностным, предвещающим гипервентиляцию.

Чан У чувствовал, как разум его скользит по краю пропасти. Он тряс головой, пытаясь выдавить из затуманенного мозга хоть крупицу понимания. Задним числом всплыли обрывки: ужин, выход из ресторана, тёмный переулок… удар. Вспышка боли. И всё.

И тут, как ледяной нож в солнечное сплетение, в сознание вонзилась новая, всепоглощающая мысль.

— Чан Ми!!! Где он!? — он завопил, дико озираясь, вертя головой так, что верёвка впивалась в шею. — Чан Ми!!!

— Чан Ми!!! — крик жены слился с его криком в единый пронзительный дуэт ужаса.

Младенец. Их сын. Чан Ми. Маленький, тёплый комочек, который только что спал в переноске.

— Чан Су Ён… Чан Ми… Любимая… Любимые… — Чан У пробормотал, и отчаяние нахлынуло такой тяжёлой, удушающей волной, что он едва не потерял сознание снова.

Он видел, как жена его, Чан Ён, заходилась в крике, в мольбах, в бессвязных призывах о помощи, которые разбивались о безразличные бетонные стены. Но с каждой минутой её силы иссякали. Её крики становились всё тише, переходя в хриплые всхлипы, затем в беззвучное движение губ. Глаза её остекленели, уставились в пустоту. Она впала в состояние шока, глубокого и беспросветного, где боль была уже слишком велика, чтобы её ощущать.

Именно в эту гробовую тишину, нарушаемую лишь их прерывистыми всхлипами, шагнула тень.

Из-за колонны, из густого мрака за пределами полиэтиленового пузыря, вышел Мин Ю. Он двигался бесшумно, как призрак. Его лицо, освещённое косым лучом лунного света, было пустым. Ни злобы, ни ярости, ни даже удовольствия. Просто пустота, более страшная, чем любая гримаса ненависти. Казалось, он не видел перед собой людей, а лишь расставленные на шахматной доске фигуры, которые предстояло убрать с пути.

Он подошёл ближе к краю полиэтиленового поля. Шуршание его одежды по плёнке было единственным звуком. Мин Ю остановился, глядя на них сверху вниз.

— По правде говоря, помеха здесь только тренер, Чан У, если точнее, — его голос был ровным, спокойным, почти задумчивым. — Но к сожалению, точнее к сожалению моему потраченному времени, вас всех придётся забрать вместе с ним. Как никак, когда вы женились, вы дали клятву умереть вместе. Так что считайте, что клятва будет сдержана.

Слова прозвучали с такой леденящей, бытовой простотой, что у Чан У на мгновение отнялся дар речи. Затем мозг, наконец, обработал информацию. Узнал. Ученик. Проблемный, исключённый из баскетбольного клуба Йошидо хулиган. Мин Ю.

Ярость, бессильная и оттого ещё более жгучая, смешалась с леденящим душу страхом. Чан У поднял голову, и его взгляд, полный немого вопроса и ужаса, встретился с пустыми глазами юноши.

— Мин Ю… подонок! — вырвалось у него, голос сорвался на хрип. — Какого чёрта ты творишь!? Неужели ты скатился до такого уровня отбросов!? Зачем тебе это!? Зачем!?

Чан Ён, услышав имя, с трудом отвела взгляд от дочери. Её глаза, полные слёз и непонимания, метнулись от мужа к стоящему юноше.

Мин Ю не моргнул. Он медленно наклонился, приблизив своё лицо к лицу тренера. От него пахло холодом, пылью и чем-то металлическим.

— Пойми уже наконец, — произнёс он тихо, почти шёпотом, но каждое слово било по сознанию, как молот. — Ты мешаешь мне побеждать. Следовательно, тебя придётся устранить.

Чан У почувствовал, как по спине, несмотря на холод, струится липкий пот. Его разум лихорадочно искал выход, крючок, слабину.

— А где… — он начал и замолчал, страх перекрыл горло. Он заставил себя выдохнуть. — Чан Ми!!! — крикнул он, не в силах вынести неизвестность.

И словно в ответ на его крик, Мин Ю сделал шаг назад, в тень, и вернулся, держа в руках что-то небольшое, свёрнутое в одеяльце. Детскую переноску.

— Это ищешь, да? — спросил он, и в его голосе впервые прозвучали нотки чего-то, отдалённо напоминающего интерес.

Мин Ю взял младенца одной рукой, высвободив из переноски. Крошечное тельце в голубом комбинезоне безвольно обвисло. Мин Ю подержал его на ладони, оценивая вес, затем слегка подбросил вверх, поймал. Движение было таким же бездумным, как подбрасывание теннисного мяча.

— Чан Ми!!! — душераздирающий вопль жены, полный такой первобытной муки, что даже Мин Ю на мгновение замер, будто прислушиваясь к незнакомому звуку.

— Мин Ю!!! — закричал Чан У, и слёзы, горячие и солёные, хлынули из его глаз, смешиваясь с потом на лице. — Прошу тебя, не трогай мою семью! Да! Ты прав! Это я виноват, что выгнал тебя из баскетбольного клуба! Я! Только я! Так что не трогай их! Убей меня, сделай со мной что угодно, но отпусти их! Прошу!

Он молил. Унижался. Рыдал. Каждая клетка его существа кричала от беспомощности.

Мин Ю посмотрел на плачущего младенца в своей руке. Лицо ребёнка было сморщено, крошечный ротик широко открыт в беззвучном теперь, от испуга, плаче. Он перевёл взгляд на тренера, потом обратно на ребёнка. На его лице промелькнула тень чего-то — не сожаления, нет. Скорее, профессиональной оценки.

— Кстати, тренер Чан У, — сказал он задумчиво, — я тут решил вспомнить твои наставления по поводу бросков мяча. Кисть, локоть, последовательность. — он переложил ребёнка в обе руки, расположил его вдоль предплечья, прижал к себе, затем выпрямил руки перед собой, будто собираясь сделать пас или бросок из-за головы. — Я ведь правильно его держу, да, тренер?

— Мин Ю! Нет! Остановись! Я сделаю всё что хочешь! Всё! Вернёшься в команду! Будешь капитаном! Тренером! Что угодно! Только не трогай его! — Чан У бился в верёвках, тщетно пытаясь сорваться, кожа на запястьях слезала кровавыми лоскутами.

— Мой сыночек! — голос Чан Ён был уже едва слышен, хриплый от непрерывного крика.

Но Мин Ю не слышал. Или слышал, но это был просто фоновый шум, не имеющий значения. Его внимание было полностью сосредоточено на объекте в его руках и на воображаемой цели где-то в темноте. Его лицо оставалось бесстрастным, как маска. Он даже не удостоил родителей взглядом, лишь прищурился, оценивая расстояние до потолка, до голых бетонных балок, между которыми висели клочья полиэтиленовой плёнки.

Затем, с лёгкостью, он слегка согнул колени и подбросил ребёнка вверх. Не сильно. Не со всей дури. А именно так, как бросают баскетбольный мяч, чтобы он описал высокую дугу и точно упал в кольцо.

Малыш Чан Ми, не успев даже вскрикнуть, взлетел в сырой, холодный воздух. Его крошечное тельце, завернутое в голубое, на мгновение замерло в верхней точке, почти касаясь потолочной балки. А затем рухнуло вниз.

Звук был негромким. Глухой, влажный стук, как падает на землю спелая дыня. Тельце ударилось о бетонный пол, застеленный полиэтиленом, отскочило, перевернулось и замерло. На мгновение воцарилась тишина. Потом из-под головы, из-под тонких светлых волос, медленно, неспешно, начала растекаться тёмная лужа. Она растекалась по прозрачной плёнке, ветвилась алыми ручейками, отражая мерцающий лунный свет.

— Чан Ми!!! — крик Чан У был уже не криком, а каким-то животным рёвом, вырвавшимся из самой глубины разорванной души. Его жена не кричала. Она просто смотрела, широко раскрыв глаза, из которых текли бесконечные слёзы, а рот был открыт в беззвучном стоне.

Мин Ю на этом не остановился. Он подошёл к маленькому, неподвижному тельцу и остановился над ним. Его тень накрыла ребёнка. Он смотрел вниз несколько секунд, словно раздумывая. Потом поднял ногу. На нём были обычные кроссовки, подошва в мелком узоре, по краям — засохшие комки грязи.

Удар был не яростным, а методичным. Он прицелился и наступил. Ботинок с глухим, хлюпающим звуком врезался в грудную клетку младенца. Хруст был отвратительным — не громким, а каким-то внутренним, мокрым, будто ломали не кости, а связки влажного хряща. Тельце дёрнулось, из разорванной кожи на груди брызнула алая струйка, попавшая на штанину Мин Ю.

— ААА!!! — Чан У зажмурился, отвернулся, но не мог не слышать. Не мог не слышать этот мерзкий, чавкающий звук, повторявшийся снова и снова.