Мин Ю встал над бездыханным телом Со Ён. Красный свет фонаря выхватывал из мрака сюрреалистичную картину: её прекрасное, некогда живое тело теперь представляло собой окровавленную, изуродованную куклу, лежащую в огромной, пульсирующей луже. Лужа была не просто красной. Она была многослойной.

Внизу, впитавшись в полиэтилен, лежал тёмно-бордовый, почти чёрный слой запёкшейся крови. Поверх него — слой свежей, ярко-алой, ещё тёплой. И на самом верху, в углублениях и складках полиэтилена, переливаясь жирным, глянцевым блеском в красном свете, плавали островки и разводы белесой, вязкой спермы, смешанной с кровью. По краям лужи застывала розоватая пена — смесь слюны, пены и других телесных жидкостей, вытолкнутых в агонии.

Наслаждение Мин Ю от акта насилия сменилось холодной, практической необходимостью утилизации. Он наклонился, и в его руке снова оказался длинный, узкий кухонный нож. Он был весь в крови, от кончика до рукояти.

Мин Ю начал не с расчленения, а с… исследования.

Лезвие ножа, всё ещё тёплое, он приложил плашмя к одному из неглубоких порезов на внутренней стороне предплечья Со Ён. Потом с лёгким нажимом провёл вдоль него. Кровь, уже начавшая сворачиваться по краям раны, выдавилась наружу тёмно-красной, густой пастой.

От этого движения, от нового, пусть и слабого, болевого сигнала, тело на полу выдало остаточную нервную реакцию. Пальцы на одной руке дёрнулись, слабо, как у спящей кошки. Из полуоткрытого, исковерканного рта вырвался тихий, хриплый выдох, больше похожий на стон спящего.

— Агх…!

Она была ещё жива. Чудовищно изувечена, истекает кровью, но крошечная искра жизни, упрямая и глупая, ещё тлела где-то в глубине её разрушенного мозга.

— Со Ён! Со Ён! — хриплый, надрывный крик Со Хо пробился сквозь его ступор. Он увидел движение пальцев. Наивная, безумная надежда, словно ядовитый шип, вонзилась в его помутнённое сознание. — Держись! Пожалуйста, держись!

Но его сестра не могла его слышать. Её сознание, если оно ещё где-то существовало, плавало в море тумана, боли и оглушительного шума угасающих нейронов. В её затуманенных глазах, одном целом, другом — ужасной кровавой впадине, не отражалось ничего. Они были стеклянными, мутными, устремлёнными в потолок, но не видящими его.

Она слабо стонала, её губы, разорванные плоскогубцами, шевелились, пытаясь сформировать не то слово, не то просто выпустить последний воздух. Её лицо, когда-то живое и выразительное, было мертвенно-бледным, почти фарфоровым, если не считать запёкшейся крови вокруг рта, носа и пустой глазницы. Кожа приобрела восковой, полупрозрачный оттенок, сквозь который на висках и на шее проступала синеватая сеть сосудов.

— Со Ён!!! — На глазах Со Хо, уже сухих от слёз, снова выступила влага. Но это были не слёзы горя — это были слёзы абсолютной, беспомощной агонии, слёзы свидетеля, который видит, как последние угольки жизни тлеют в том, что он любил больше всего на свете.

Его сестра, казалось, на секунду сфокусировала взгляд. Единственный уцелевший глаз медленно, с невероятным трудом, повернулся в сторону звука его голоса. В его глубине, в этом мутном стекле, мелькнуло что-то — не осознание, а последний, животный инстинкт, последняя попытка связи. Её губы дрогнули. Она хотела что-то сказать. Может быть, его имя. Может быть, «мама». Может быть, просто «больно».

Но она не успела.

Мин Ю, наблюдавший за этой жалкой попыткой с холодным, клиническим интересом, решил, что эксперимент закончен.

Он изменил хват ножа и взял его, как стилет. Остриё, тонкое и острое, он направил к её уцелевшему глазу. Глаз был открыт, зрачок расширен, почти чёрный, отражающий искажённое красное пятно фонаря.

— Нет… — выдохнул Со Хо, но это был уже не крик, а тихий, отчаянный стон.

Мин Ю воткнул кончик ножа прямо в центр радужной оболочки. Раздался тихий, но отчётливый хлюпающий звук, похожий на звук прокалывания очень спелой виноградины. Глазное яблоко сопротивлялось на мгновение, затем лезвие проникло внутрь. Прозрачная жидкость — стекловидное тело — смешанная с каплями крови, вытекла тонкой струйкой из прокола, и потекла по её виску.

Со Ён не закричала. Её тело напряглось в последней, судорожной дуге, потом замерло, а затем обмякло окончательно. Единственный звук, который она издала, был коротким, прерывистым выдохом — «А-ах…» — больше похожим на облегчение, чем на боль. И затем — абсолютная, окончательная тишина от неё. Грудная клетка больше не вздымалась. Мелкая дрожь утихла, и последняя искра погасла.

— Со Ён!!! Ублюдок, тебе это с рук не сойдёт!!! Я найду тебя! Я буду преследовать тебя в каждом сне! Я выскребу твою душу из ада!!! — Со Хо кричал, но в его проклятиях не было уже силы, только пустое, ритуальное отчаяние.

Он видел, как свет окончательно покинул глаза его сестры. И в этот момент внутри него что-то оборвалось, не с грохотом, а с тихим, холодным щелчком. Осталась лишь огромная, бездонная пустота, заполненная одним-единственным образом: остриё ножа, входящее в глаз.

Мин Ю не слушал его. Сейчас в его уме была следующая, практическая задача: расчленение и утилизация.

Он отложил нож в сторону и подошёл к своей сумке. Оттуда он достал большой, тяжёлый секач. Его широкое, массивное лезвие было предназначено для рубки костей и сухожилий. Оно блестело тускло, безжалостно.

Мин Ю вернулся к телу. Он встал над ним, оценивая, с чего начать. Его взгляд был расчётливым, как у мясника. Он решил начать с конечностей.

Мин Ю приставил лезвие секача к коже на внутренней стороне её левого бедра, высоко, почти у паха. Место было уже покрыто кровью и порезами, но это не имело значения. Он поднял секач и с коротким, резким усилием опустил вниз.

ЧУФФ-ХРУСТ!

Звук был не таким чистым, как в фильмах. Это был влажный, тяжёлый, дробящий звук. Лезвие погрузилось в плоть, легко разрезая мышцы и жир, но наткнулось на бедренную кость. Мин Ю навалился весом, прижимая рукоять. Раздался отвратительный, скрежещущий хруст — кость, не перерубленная с первого раза, раскололась, осколки впились в окружающие ткани.

Он вытащил секач, и занёс его для второго удара. Кровь, тёмная и густая, хлестнула из раны, забрызгав его ботинки и брюки. Со второго удара нога отделилась почти полностью, держась лишь на лоскуте кожи и сухожилиях. Он отложил секач, взял нож и аккуратно, как разделывая тушу, дорезал оставшиеся связи. Отсечённая нога с маленькой изящной стопой упала на полиэтилен с глухим, мягким стуком.

— ААА!!! — крик Со Хо был уже не осознанным. Это был рефлекторный вопль, вырывавшийся из его глотки каждый раз, когда секач опускался.

Его тело сотрясали спазмы. Он больше не мог это выносить. Его желудок, и так пустой, сжался в тугой, болезненный узел, а затем вывернулся наизнанку. Его вырвало — сначала жёлтой, горькой желчью, потом просто сухими, мучительными спазмами. Запах желудочного сока смешался со всепоглощающей вонью крови и смерти.

Мин Ю на этом не остановился. Он без малейшей поспешности отсек вторую ногу, затем обе руки в районе плечевых суставов. Каждый удар сопровождался своим звуковым сопровождением: сочный хлюп при разрезании мышц, тупой стук при ударе по кости, скрежет и хруст при её разрушении. Отрубленные конечности он аккуратно складывал в стороне, на свежий кусок полиэтилена.

Затем он взялся за туловище. Секач был слишком грубым инструментом для точной работы. Он снова взял нож, после чего перевернул окровавленный торс на спину. Грудь с уже посиневшей, обвисшей грудью, и разорванный живот. Он вонзил кончик ножа в мягкую ткань чуть ниже грудины и провёл разрез вниз, до лобковой кости. Кожа, подкожный жир, мышцы брюшной стенки — всё расступилось под острым лезвием с тихим, шелковистым шипением. Брюшная полость раскрылась, как ужасный, тёплый цветок.

И хлынули кровь и запахи. Если раньше пахло в основном кровью, то теперь воздух наполнился густым, сладковато-гнилостным, неописуемо тошнотворным запахом вскрытых внутренностей. Запах полупереваренной пищи из желудка, резкий запах желчи, металлический дух селезёнки, сладковатый, плотный аромат печени и что-то ещё, тёплое, органическое, непередаваемо мерзкое.

Мин Ю, не моргнув глазом, засучил рукава выше локтей, его перчатки уже были по локоть в крови. Он запустил руки внутрь разреза. Его пальцы утонули в тёплой, скользкой массе. Он нащупал рёбра, раздвинул их в стороны, расширив доступ. Затем начал извлекать органы, один за другим, с аккуратностью патологоанатома.

Первым он вытащил желудок — серо-розовый, дряблый мешок, частично заполненный жидкостью. Мин Ю положил его на полиэтилен. Затем потянул за кишечник. Петли скользкой, бледно-розовой кишки, длинной в несколько метров, стали выползать из разреза, как огромные, отвратительные змеи. Они были теплыми, пульсировали остаточной перистальтикой. Мин Ю вытягивал их и складывал кольцами.

Потом печень — тёмно-бордовый, плотный орган, всё ещё тёплый и сочащийся тёмной кровью. Селезёнка, почки, поджелудочная железа… Каждый орган он извлекал, внимательно изучал на секунду, как будто проверяя качество товара, а затем откладывал в сторону.