Затем очередь дошла до ног. Мин Ю подошёл ближе. Он приставил лезвие секача к паховой складке на левой ноге, прямо там, где бедро соединяется с тазом. Это было сложное место — крупные артерии, мощные мышцы, тазобедренный сустав, самый крепкий в теле. Он занёс секач, сделав небольшой замах, и обрушил его вниз с силой, от которой его собственные мышцы на руках и спине напряглись до предела.

ТУУУМП-КРРРААК!

Удар пришёлся не только по мягким тканям. Лезвие с силой врезалось в сам тазобедренный сустав, в шейку бедренной кости. Звук был оглушительным в тишине подвала — глухой удар, переходящий в громкий, раскатистый хруст ломающейся кости. Бедренная кость не перерубилась, а раскололась, осколки кости, острые, как бритва, вонзились в окружающие мышцы и вылетели наружу, упав с лёгким звоном на полиэтилен.

Из раны хлынула настоящая река крови. Бедренная артерия, диаметром с палец, была перерезана полностью. Струя била под таким давлением, что достигла потолка, оставив на нём тёмные, быстро расплывающиеся брызги. Кровь заливала не только пол, но и самого Мин Ю. Тёплая, липкая волна окатила его с ног до головы. Он стоял, не обращая внимания на это, наблюдая, как агонизирующее тело Со Хо (нервная система ещё подавала сигналы) дёргает оставшейся ногой.

Он отсек и её, потратив на это два мощных удара. Вторая нога, тоже мускулистая, с икроножными мышцами бегуна, присоединилась к груде отделённых конечностей.

Теперь от Со Хо оставался только торс с головой, жутко болтающийся на хомутах. Грудь и живот были залиты кровью, шея — источником медленного, но всё ещё непрекращающегося кровотечения.

Мин Ю снова взял нож. Он вонзил его в солнечное сплетение и провёл вниз, до лобка, повторяя разрез, сделанный на сестре. Кожа, плотная и упругая на животе, сопротивлялась сильнее. Мин Ю пришлось нажимать. Наконец, брюшная полость раскрылась. И снова, как и ранее, но теперь уже от мужского тела, в воздух ударила волна запахов. Более резкая и пряная. Запах полупереваренного протеинового коктейля и риса из желудка, кисловатый запах кишечника, металлический дух крови и что-то ещё, специфически мужское, мускусное.

Не задумываясь, Мин Ю запустил руки внутрь. Его перчатки скользнули по тёплым, склизким поверхностям органов. Он нащупал рёберную дугу, раздвинул её. Его пальцы уткнулись в плотную, упругую массу — печень. Он обхватил её, почувствовав её вес и тепло, и вытащил наружу. Орган был тёмно-красным, с гладкой, блестящей капсулой, испещрённой кровеносными сосудами. Он положил его рядом с печенью Со Ён — контраст был разительным: её печень была меньше, нежнее.

Затем он принялся за кишечник, потянув за петли тонкой кишки. Они выходили тяжело, длинные, бледно-розовые, переплетённые между собой, покрытые скользкой, полупрозрачной брыжейкой с жировыми отложениями. Мин Ю вытягивал их метр за метром, аккуратно раскладывая на свободном участке полиэтилена. Из разрезанных петель вытекало полужидкое, коричневато-жёлтое содержимое, распространяя ещё более тошнотворный запах. Он не обращал внимания. Вытащил желудок — растянутый мешок, селезёнку, почки, мочевой пузырь, предстательную железу.

Потом он взялся за грудную клетку. Ножом он прорезал диафрагму, отделяющую брюшную полость от грудной. Вскрыл грудную клетку, перерезав рёберные хрящи у грудины. Грудная кость с хрустом отвалилась, открыв вид на лёгкие — два розовато-серых мешка, всё ещё слегка опадавших и расправлявшихся от остаточного давления.

И сердце. Оно лежало между лёгкими, размером с крепкий кулак. Оно уже не билось, но было ещё тёплым. Мин Ю аккуратно, почти с почтением, перерезал крупные сосуды — аорту, лёгочную артерию — и извлёк его. Сердце Со Хо было тяжёлым, плотным, в его мускулатуре чувствовалась сила. Мин Ю положил его отдельно, на чистый кусок полиэтилена, словно это был трофей.

Затем началась разделка. Он взял нож и начал срезать мышечную ткань с костей. С бёдер, с плеч, со спины. Длинные, ровные полосы красного мяса, испещрённые белыми прожилками жира и соединительной ткани, ложились стопками. Он работал быстро, эффективно, зная анатомию. Каждый удар ножа, каждый разрез был осмысленным. Он отделил филе, вырезал мышцы пресса, срезал мышечный пласт с грудной клетки. Под ним обнажились рёбра, белые и чистые, как у мясной туши.

Кости, крупные и мелкие, он дробил молотком. Череп потребовал особого подхода. Он отсек голову, перепилив позвоночник ножовкой, которую достал из сумки. Затем, поставив голову на полиэтилен, затылком вниз, нанёс несколько сильных ударов молотком по теменным костям. Череп треснул с сухим, как удар по фарфору, звуком, затем раскололся. Из трещин вытекли сгустки крови и сероватая, желеобразная масса мозга. Мин Ю крючком ножа выскоблил содержимое черепной коробки в отдельный мешок.

Всё это — мясо, органы, кости, внутренности — он сортировал и упаковывал. Часть — в те же мешки, что и останки Со Ён, часть — в отдельные. Особо пахнущие отходы (кишечник с содержимым, половые органы, которые он также удалил и измельчил) упаковал в двойные мешки, пересыпав хлорной известью из небольшого пакета.

Когда Мин Ю выпрямился, чтобы размять спину, его тело было одним сплошным багровым пятном от засохшей и свежей крови. Перчатки были липкими и тяжёлыми. Воздух в подвале стал невыносимым, густым, вязким, сладковато-гнилостным с примесью хлорки, которой он позже протёр пол.

Он собрал все чёрные, бесформенные, отяжелевшие от влажного содержимого мешки. Всего их было шесть. Четыре — самые тяжёлые и объёмные — с останками. В них лежало всё, что осталось от Со Хо и Со Ён: лоскуты кожи с характерными родинками, спрессованные мышцы, осколки костей, белые, с розовыми прожилками костного мозга, органы, уже начавшие терять свою форму и слипаться в однородную тёплую массу, — всё это было щедро пересыпано хлорной известью и едким химикатом, который должен был замедлить разложение и отбить запах. Пластик изнутри был запотевшим от испарений, а на ощупь мешки казались тёплыми, почти живыми, слегка пульсирующими от внутреннего давления газов.

Два других мешка поменьше — в них были их вещи: разрезанная одежда, превратившаяся в окровавленные тряпки, кроссовки Со Ён с фирменным розовым логотипом, теперь коричневые от запёкшейся крови, рюкзак Со Хо, его часы со сломанным стеклом, остановившиеся в 3:17, телефон, предварительно разобранный молотком на платы и осколки стекла, а также верхние, самые пропитанные кровью и жиром слои полиэтилена, свернутые в плотные рулоны.

Прежде чем вынести мешки, Мин Ю сделал паузу. Он стоял посреди кровавого хаоса, но его лицо выражало лишь лёгкую усталость, как после тяжёлой, но удовлетворительной тренировки. Он подошёл к своему рюкзаку, где, помимо инструментов, лежала небольшая сумка с чистым бельём. Достал оттуда полуторалитровую бутылку с чистой, холодной водой и открутил крышку.

Мин Ю начал с рук. Он поднял бутылку и вылил воду на свои запястья и предплечья, залитые до локтя бурой коркой засохшей крови, спермы и жира. Вода, прозрачная и холодная, смывала самые верхние слои грязи, обнажая на мгновение его собственную, бледную кожу, прежде чем снова окраситься в розовый цвет и стечь на пол. Он тёр одну руку о другую, сдирая липкую плёнку. Пальцы, долго сжимавшие рукояти инструментов, были скрючены и одеревенели. Он разминал их, пока вода лилась на них.

Затем он поднял бутылку выше и вылил себе на лицо и шею. Холодная влага заставила его слегка вздрогнуть. Он провёл мокрыми ладонями по лицу, смывая брызги, засохшие полосы, крошечные ошмётки, прилипшие к коже у рта и на висках. Вода стекала по его шее, под капюшон, смешиваясь с потом. Он ощущал, как грязь отходит, оставляя после себя лишь ощущение прохлады и почти стерильной чистоты. Вылил остатки воды на макушку, позволив ей промочить волосы и смыть с них туманную красноватую пыль, витавшую в воздухе подвала.

Он вытер лицо и шею чистым, серым полотенцем из сумки. Полотенце мгновенно пропиталось грязно-розовой влагой. Он бросил его в один из мешков с отходами.

Затем он приступил к переодеванию. Расстегнул и стянул с себя окровавленную, пропитанную потом и прочими жидкостями чёрную кофту с капюшоном. Под ней оказалась чёрная майка, тоже запачканная, но уже меньше. Он снял и её. Его кожа на фоне подвала была мертвенно-бледной, почти фарфоровой, без единой татуировки или заметного шрама — чистый лист. На ней кое-где остались розовые разводы от воды, но в целом он был уже почти чист.

Он снял штаны — те самые, поношенные хаки, превратившиеся в тяжёлый, липкий от крови комок ткани. Под ними были простые боксеры. Всё грязное бельё он тут же затолкал в мешок с вещами, стараясь не касаться их чистыми участками кожи.

Потом он достал из сумки свежую, чёрную, плотную хлопковую футболку без каких-либо опознавательных знаков. Надел её. Ткань была прохладной и приятно пахла стиральным порошком — резкий, искусственный, но чистый запах, так непохожий на миазмы подвала. Затем он натянул новые чёрные спортивные штаны из мягкой, эластичной ткани. На боковых частях бёдер и вдоль внешних сторон ног тянулись три тонкие, белые полоски — единственное украшение на абсолютно чёрном фоне. Он затянул шнурок, завёл концы штанин в носки, которые тоже были чёрными.

Новая одежда сидела на нём идеально, скрывая очертания тела, делая его силуэт неопределённым, размытым. Он стал похож на любого парня, вышедшего на ночную пробежку или возвращающегося с дешёвой тренировки.

Он обул чистые, тёмно-серые кроссовки, тоже из сумки. Всю старую, грязную обувь он упаковал отдельно, в небольшой пластиковый пакет, который затем поместил в общий мешок с вещами.

Теперь он был чист. Снаружи. Внутри — всё тот же холодный порядок. Он взвалил первые два самых тяжёлых мешка на плечи. Они были ужасно тяжёлыми, влажными на ощупь, изнутри доносилось мягкое, шевелящееся хлюпанье. Он отнёс их к двери, вышел наружу, ступив в предрассветный мир.