Удар. Хлюп. Хруст. Удар.

Каждый новый пинок сопровождался новым, всё более влажным и раздавленным звуком. Чан У не смотрел, но его мозг, воспалённый ужасом, дорисовывал картину: как рвётся нежная кожа, как ломаются тонкие, как спички, рёбрышки, как внутренности, тёплые и мягкие, выходят наружу под давлением грубой подошвы.

Чан Ён, его жена, смотрела. Её сознание, уже находившееся на грани, не могло обработать это. Она видела, как нога бывшего ученика Чан У машинально опускается и поднимается. Видела, как от ребёнка отделяются тёмные, бесформенные куски. Видела, как кроссовки Мин Ю постепенно становятся липкими, багрово-чёрными. Её тело начало биться в тихой, беспорядочной судороге. Изо рта вырвалась пена, смешанная со слюной и жёлчью. Она не кричала больше. Она просто тряслась, глаза закатывались, показывая белки, а тело выгибалось в неестественной дуге, скованное верёвками и конвульсиями.

Когда Мин Ю наконец остановился, от ребёнка осталось нечто бесформенное. Не тело, не труп. А просто масса. Кусок мяса, размазанный по полиэтилену, перемешанный с ошмётками ткани комбинезона и тёмными, волокнистыми сгустками. В воздухе повис тяжёлый, медный запах крови и чего-то сладковато-кислого, кишечного.

Мин Ю наклонился, зачерпнул горсть этой тёплой, липкой массы. Она сочилась сквозь его пальцы, капала на полиэтилен на полу. Он подошёл к Чан У, который лежал, прижавшись лбом к холодному столбу, его тело била крупная дрожь.

— Ну что, Чан У, я правильно бросок сделал? — спросил Мин Ю своим ровным, бесцветным голосом. Он повертел окровавленную горсть перед лицом тренера, как повар, демонстрирующий ингредиент. — Ой, точно. Ногами же нельзя в баскетбол. Вот блин, какая незадача.

Он изобразил на лице наигранное, карикатурное сожаление. Затем, не меняя выражения, швырнул эту кровавую кашицу прямо в лицо Чан У.

Тёплая, липкая, невыразимо вонючая масса ударила ему в лоб, залила глаза, залепила рот. Запах — железный, солёный, с нотками фекалий и желудочного сока — ворвался в ноздри и ударил прямо в мозг. Чан У не успел даже среагировать, как его желудок, уже и так сведённый спазмом ужаса, вывернуло наизнанку.

Его вырвало судорожно, обильно, прямо на себя. Желтовато-коричневая жижа с кусочками непереваренной пищи хлынула на его грудь, на брюки, смешалась с кровью сына на его лице. Он давился, кашлял, слепой от рвоты и слёз, пытаясь выплюнуть гадость изо рта, но её было слишком много. Он блевал снова и снова, пока из горла не пошла одна горькая желчь. Тело его обмякло, он повис на верёвках, беззвучно рыдая, с закрытыми глазами, с лицом, превратившимся в маску из грязи, крови и собственных телесных отходов.

Напротив, его жена Чан Ён уже не судорожно дёргалась. Её трясло мелкой, непрекращающейся дрожью, будто её поместили в ледяную воду. Из её приоткрытого рта текла слюна, смешанная с пеной, глаза были остекленевшими, устремлёнными в никуда. Сознание, не выдержав нагрузки, отступило, оставив лишь автономные функции тела, которые тоже давали сбой.

Мин Ю смотрел на них, вытирая окровавленную руку о штаны. На его лице не было ни удовлетворения, ни отвращения. Была лишь концентрация.

— Мне кажется, или я кого-то забыл… — пробормотал он, поворачиваясь. Его взгляд упал на привязанную девочку. Чан Су Ён. Двенадцатилетняя дочь. Она всё ещё была без сознания, её голова безвольно склонялась на грудь. — Ах, точно. Твоя дочь. А она… привлекательна. Хе-хе.

Он сделал несколько шагов и остановился перед ней. Окровавленной рукой он потянулся и провёл тыльной стороной пальцев по её щеке. На бледной, почти прозрачной детской коже остался алый, грубый след.

— Н-нет… — хриплый шёпот вырвался у Чан У. Он заставил себя открыть глаза, сквозь пелену грязи и слёз увидев, как рука Мин Ю касается его дочери. — П-прошу тебя… не…

Мин Ю посмотрел на него. Взгляд был как всегда пустым.

— Не переживай. Я не собираюсь её насиловать, — сказал он с лёгкой, почти интеллигентной интонацией. — По крайней мере, своим телом.

Он засунул руку в карман и вытащил не нож, а большие, стальные ножницы. Обычные хозяйственные, с чёрными пластиковыми ручками. Он щёлкнул ими в воздухе. Звук был резким, металлическим.

— С-стой… аа… ааАААА!!! ОСТАНОВИСЬ! — Чан У нашёл в себе силы крикнуть, бился в верёвках, но это было бесполезно.

Мин Ю повернулся к девочке. Он не стал задирать её школьную юбку. Вместо этого он ловко, почти профессионально, подцепил резинку её трусиков большим пальцем и стащил их вниз, до лодыжек. Тонкая хлопковая ткань повисла на её связанных ногах. Затем он раздвинул лезвия ножниц и медленно, с лёгким нажимом, ввёл их под юбку, в тёмное пространство между её бёдер.

Чан Су Ён, всё ещё без сознания, не почувствовала первого касания холодной стали. Но когда остриё одного лезвия упёрлось во вход во влагалище, а другое — ниже, её тело инстинктивно дёрнулось. Веки резко дрогнули.

Мин Ю почувствовал сопротивление. Он надавил сильнее. Лезвия, острые и безжалостные, начали входить в плоть. Сначала это было просто давление. Потом — разрыв.

Девочка очнулась не от крика, а от боли. Глухой, раздирающей, чудовищной боли там, где боли быть не должно в её возрасте. Её глаза распахнулись. Они встретились с пустым взглядом Мин Ю, склонившегося над ней. Непонимание. Шок. И затем — осознание. Оно пришло не как мысль, а как физическое чувство — чувство того, что внутри её, в самом интимном, самом уязвимом месте, находится что-то холодное, железное и чужое, что рвёт её на части.

Ножницы вошли глубоко, до самого основания, до металлического винта, скрепляющего лезвия. Мин Ю почувствовал, как его пальцы сливаются с пластмассовыми ручками. Его суставы побелели от напряжения. Он сделал глубокий вдох.

И сомкнул лезвия.

Хруст был ужасающим. Это был не костный хруст. Это был звук рвущейся плоти, мышечных волокон. Звук того, как два стальных лезвия встречаются внутри человеческого тела, разрезая, дробя, уничтожая всё на своём пути.

На миг воцарилась тишина. Потом из-под юбки девочки хлынул поток. Не просто кровь. Тёмная, алая река, смешанная с другими, более тёмными выделениями. Она хлестнула на пол, на ноги Мин Ю, залила полиэтилен под ней. Юбка мгновенно пропиталась, почернела и прилипла к бёдрам.

И тогда крик, наконец, вырвался.

— АААААААААА!!!

Это был не человеческий крик. Это был звук разрывающейся души, вопль чистой, беспримесной агонии, вывернутой наизнанку физической муки. Крик, от которого задрожал воздух и, казалось, осыпалась штукатурка с далёких стен.

Тело Чан Су Ён выгнулось в неестественной, кошмарной дуге. Верёвки впились в плоть, но не могли сдержать судорожных конвульсий. Её руки, скрученные за спиной, вывернулись так, что казалось, кости вот-вот вылезут из суставов. Ноги дрыгались, сдирая кожу о бетонный столб.

Из её рта, помимо непрекращающегося воя, хлынула рвота — жёлтая, зелёная, с кусками ужина, затем просто вода, затем пена. Пена выходила пузырями, смешивалась со слюной и кровью, стекала по подбородку на грудь. Мочевой пузырь и кишечник опорожнились самопроизвольно, добавив к луже под ней новые оттенки вони и ужаса.

Она не кричала слова. Она просто кричала. Один долгий, бесконечный, хриплый визг, прерываемый лишь судорожными всхлипами и рвотными спазмами. Её глаза закатились так, что были видны только кровавые белки, усеянные лопнувшими сосудами.

Мин Ю вытащил ножницы. Они вышли с сопротивлением, с противным, сочащимся звуком. Лезвия были тёмно-красными, блестящими. Он посмотрел на них, потом на бьющуюся в агонии девочку, потом на тренера.

Чан У не кричал. Он смотрел. Он видел всё. Видел, как его дочь, его маленькую Су Ён, разрывают на части. Видел эту лужу из крови, мочи, кала и рвоты, растущую под ней. Видел её лицо, искажённое такой болью, о которой он не мог и помыслить. Его собственное тело перестало его слушаться. Он просто висел на верёвках, с открытым ртом, из которого беззвучно вытекала слюна. Его разум, уже отравленный смертью сына, теперь просто… отключился. В глазах не было ничего. Ни ярости, ни страха, ни боли. Пустота. Полная, окончательная, мёртвая пустота. Он превратился в овощ, в оболочку, из которой ушла душа, не выдержав представшего зрелища.

Чан Ён, жена, уже не дрожала. Она затихла. Её глаза были открыты и смотрели на дочь, но в них не было осознания. Мозг, чтобы выжить, просто оборвал связь. Она впала в кататонический ступор.

Мин Ю отошёл, бросил окровавленные ножницы на пол с металлическим лязгом. Он обошёл полиэтиленовый периметр, осматривая свою работу. Тренер — сломанный, пустой. Жена — уничтоженная, отключённая. Дочь — умирающая в невообразимых муках, её крики уже становились тише, хриплее, переходя в булькающий стон. Сын… сына больше не было. Была только тёмная, липкая масса, размазанная по плёнке.

Мин Ю удовлетворенно кивнул сам себе, после чего подошёл к своему рюкзаку, достал бутылку с водой, отпил, и вытер рот. Затем начал готовиться к следующему этапу. К уборке. К тому, чтобы это место, эти столбы, этот полиэтилен с его ужасным содержимым снова стали просто пустым пространством в заброшенном здании.

А в центре его шедевра, в центре этого ада, сделанного человеческими руками, продолжала тихо хрипеть, захлёбываясь собственной кровью, девочка по имени Чан Су Ён. Её жизнь медленно, мучительно утекала в грязную лужу на полу, под безразличным взглядом того, кто когда-то был в команде у её отца. И под остекленевшим взором самого отца, который больше не был отцом, мужем или тренером. Он был просто ничем.