Владыки Ночи короновали меня на вершине Кровавой Пирамиды.

Жрецы облачили меня в роскошные одеяния, включая великолепную накидку из бирюзы, которую мог носить только император. Никогда ещё мою кожу не касалась ткань столь мягкая. Нефрит, золото и раковины были вплетены в волокна — на мне красовалось богатство, достаточное, чтобы купить целый город. Плащ из перьев согревал в холодную ночь, а удобные сандалии защищали ноги. Эти одежды укутывали меня, как саван обволакивает мертвеца.

Затем Владыки возложили на мою голову императорскую корону — великолепный золотой головной убор, украшенный драгоценными камнями и перьями легендарных крылатых змеев. Кожаные ремни плотно фиксировали её на голове, словно цепи. Вся империя, казалось, затаила дыхание, наблюдая за мной с площади внизу.

Как только коронация завершилась, Сухей, Птица Войны, одним движением оторвала голову моего предшественника. Оцелоциуатль, Женщина-Ягуар, коснулась кровавого трофея. Бывший император сгнил за секунды — глаза выпали из орбит, кожа и плоть обратились в клубы дыма. Лишь безупречный череп остался нетронутым.

— Теперь, Истак Се Эекатль, — Женщина-Ягуар бережно вложила череп предшественника в мои руки, — отнеси его к месту упокоения, дабы его дух наблюдал за тобой… как и ты будешь хранить своего преемника.

Череп оказался тяжелее, чем я ожидал. Никогда прежде я не держал их в руках. Внезапно я осознал, сколько мышц требуется нашей шее, чтобы удерживать эти массивные головы. И всё же я предполагал, что "вес" целой жизни окажется больше. Ночтли Четырнадцатый умер в расцвете сил, и теперь он смотрел на меня пустыми глазницами. Я вглядывался в черноту внутри них.

В отражение моего будущего.

— Император Истак.

Я поднял взгляд на Женщину-Ягуар, чьи глаза пылали алым в багровом свете ночи. Хотя маска и капюшон скрывали большую часть её лица, я мгновенно узнал этот взгляд. Некауаль бросала его на меня так часто.

Чистое презрение.

Моё сердце учащенно забилось, пробудив годы скрытой ярости. Вспомнились все оскорбления, все взгляды, все насмешки, которые мне довелось вынести. Пальцы дрожали от гнева. Я уставился на эту так называемую богиню, считавшую меня червём, которого можно раздавить, а не человеком. Мои губы сами собой, вопреки разуму и инстинкту самосохранения, ответили ей одним словом.

— Нет

На вершине Кровавой Пирамиды воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Остальные Владыки, до этого наблюдавшие за церемонией с откровенной скукой, вглянули на меня с внезапно вспыхнувшим интересом. Их Дети Ночи и жрецы замерли. Моя собственная кровь застыла в жилах. Я разбудил спящего зверя — и знал, что это дорого мне обойдётся.

Губы Женщины-Ягуар сжались от гнева. — Нет?

Я знал — одно движение её руки может навсегда оборвать мою жизнь. Но какая разница, умереть сейчас или через год? Никто не будет смотреть на меня свысока — даже если это богиня. Терять мне осталось нечего, и в отчаянии я нашёл в себе смелость.

— Вы убили этого человека. — Я сунул череп обратно в руки Оцелоциуатль. Женщина-Ягуар даже не попыталась остановить меня, ведь она была слишком зла, чтобы отреагировать на мой бунт. — Сами и похороните его!

Я не знал, сколько людей услышали мои слова. Владычицы использовали магию, чтобы усилить свои голоса во время проповедей. Логично было бы предположить, что они могут так же заглушить меня.

Не бойся, прошептал ветер у моего уха. Мы донесём твои слова до тех, кто услышит.

От этого не становилось менее больно.

Ледяные пальцы сжали моё горло с силой десяти мужчин. В одно мгновение мои лёгкие опустели. Плоть сдавило магией так быстро, что я даже не успел захрипеть.

Я был знаком с болью. Меня била Некауаль, в меня кидали камни, я получал удары во время тренировок в школе. Но всё это меркло перед агонией удушья. Я рухнул на колени, руками хватая себя за горло, отчаянно пытаясь нащупать несуществующую петлю.

— Я не потерплю твоего дерзкого языка. — Женщина-Ягуар даже на сантиметр не сдвинулась, пока я корчился у её ног. Её настоящие руки по-прежнему держали череп, но призрачные пальцы душили меня безжалостно. Её алые глаза смотрели на меня с убийственным холодом. — Наглый раб.

Исчезли лживые речи о чести и славе. Женщина-Ягуар говорила то, что думала. Истакоатль, Белая Змея, прикрыла рот рукой, подавляя смех. Сухей казалась слегка позабавленной, а Йолошочитль наблюдала за моей агонией с сочувственным вздохом.

— Прости его, сестра, он ещё молод, — обратилась Йолошочитль к Женщине-Ягуар, наблюдая, как я корчусь в попытке вдохнуть. — Он пока не осознаёт своих обязанностей.

— О, полагаю, он осознаёт, — прозвенел мелодичный голос Истакоатль, прерываемый сдерживаемым смехом. — Лучше, чем те глупцы внизу.

— Он храбрее своего предшественника, — с неожиданным одобрением заметила Сухей. — Мне это нравится. Из этой глупой шавки выйдет прекрасный боевой пёс, если его как следует приручить.

Я бы назвал её куда худшим словом, чем "шавка", если бы мог хоть что-то выговорить. Мои лёгкие горели огнём. Горло отказывалось пропускать воздух, кровь пульсировала в висках, взгляд потускнел.

— Прощать нечего, сёстры. Алтарь нашего отца не примет иной пищи. — Женщина-Ягуар опустилась рядом со мной, положив ладонь на мою щёку, будто наблюдая за тем, как я медленно теряю сознание. — Пусть это станет для тебя суровым уроком, смертный. Осмелься ослушаться нас вновь — и пожалеешь.

Я потерял сознание под светом багровой луны — тело побеждено, но гордость несломленна.

Солнечный свет разбудил меня.

Я простонал, пока мои глаза боролись с яркостью. В ноздри ударил сладковатый аромат, а лёгкие жадно втянули воздух. Моя обнажённая спина утопала в мягчайшем матрасе, какого я никогда не касался, а тонкая хлопковая простыня прикрывала остальное тело. Что-то обдувало лицо прохладным ветерком.

Когда мне наконец удалось открыть веки, тяжелык, как камни, я увидел роскошное окно — шире, чем весь дом Гуатемока, — прорезанное в мраморной стене с позолоченными орлами и изумрудными змеями. Оно было сделано из прозрачнейшего обсидианового стекла, сквозь которое солнечные лучи мягко лились в комнату, открывая вид на столицу. Кровавая Пирамида возвышалась в центре, как алый кинжал, направленный на рассвет

От этого зрелища моя рука непроизвольно потянулась к горлу — оно всё ещё ныло там, где коснулась магия Женщины-Ягуар. Оглядевшись, я затаил дыхание от шока.

Я очнулся в роскошных... покоях? Пространство площадью в тысячу квадратных футов, больше чем всё наше поле. Моя кровать, набитая скорее перьями, чем хлопком, была размером с дом Гуатемока. Пол устлан отполированной штукатуркой, покрытой тонкими циновками и шкурами — в основном ягуаров и кроликов. Грандиозные гобелены из яркой ткани и перьев изображали эпические сцены: восход Последнего Солнца, победы Империи, сотворение мира.

Богатства вокруг ослепляли. Курильницы наполняли воздух цветочным ароматом. В гардеробе ждали сотни плащей из перьев. Резной чёрный стол блистал изысканной посудой и чашками с тёплым шоколадом — каждая стоила годового урожая.

И тогда я понял, что здесь не один. Две полуобнажённых девушки, едва ли старше меня, обмахивали меня листьями с гигантского дерева. Они были прекрасны — может, даже прекраснее Эстли: упругие груди, безупречная кожа, руки, не знавшие труда. Их длинные волосы струились под головными повязками с перьями. Но их глаз я не видел — они старательно избегали моего взгляда.

Я мог бы принять это место за рай... если бы не череп, покоившийся на подушке прямо возле моей головы.

— Где… где я? — прошептал я, с трудом собирая мысли воедино. Мой предшественник, наблюдавший за моим сном, не ответил. Как и девушки. — Эй, вы. Где я?

Лишь после прямого вопроса одна из женщин наконец заговорила. — В ваших царских покоях, о великий император.

— Ваши желания — наш закон, — добавила вторая, всё так же избегая моего взгляда, хотя я успел заметить тёмные глаза. — Всё, что пожелаете — стоит лишь попросить.

Значит, я ещё не мёртв. Я приподнялся и тут же вздрогнул, почувствовав жжение на груди. Небольшая татуировка украшала кожу прямо над сердцем — красный крест в круге. В каждом секторе рисунка были изображены: голова чёрного ягуара, белая пернатая змея, белый цветок и синяя колибри. Личные символы Владык Ночи.

Боги-во-Плоти пометили меня как свою собственность. Своего раба. Я зарычал от ярости и попытался содрать метку ногтями — бесполезно. Проклятье.

Шум заставил меня резко повернуть голову. На противоположной стороне покоев распахнулись массивные деревянные двери, и в комнату вошёл мужчина в головном уборе из чёрных перьев. Высокий, выше Гуатемока и силён как трирог. Несмотря на полноту и второй подбородок, его мускулы казались высеченными из камня. На нём был царский багровый плащ до колен, а глаза — тёмно-алого оттенка. Его кожа была неестественно гладкой, без единого волоска, а шаги крепки и практически бесшумными. Лицо приятное, но глаза не улыбались, когда улыбались губы.

За ним следовали двое стражей в шкурах ягуара с обсидиановыми дубинками. Но главное — в отличие от опустивших взгляд охранников, красноглазый смотрел на меня прямо. Я мгновенно насторожился.

— О, мой император, — жрец склонился в поклоне. Его голос был удивительно высоким для мужчины. — Для скромного Тлакаэлеля это великая честь приветствовать вас в божественном дворце.

Для меня же — что угодно, но точно не честь. Я взглянул на обсидиановое окно, купаясь в комфортных лучах затемнённого солнца. Пока оно на небе, Владыки не тронут меня. Надеюсь.

— Рассвет уже наступил, — настороженно произнёс я, пытаясь собраться с мыслями. Я чувствовал себя в безопасности примерно как индюк, почуявший хищника у загона.

— Да, с момента вашей коронации прошло много часов, — ответил жрец с алыми глазами. — Честь оказалась столь велика, что вы лишились чувств на полпути.

Я взглянул на него. Он действительно верил в эту чушь или просто кормил меня вежливой ложью? Притворяться я не собирался. — Да, честь — как петля на шее, — сухо бросил я. — Нет большей радости, чем быть задушенным богиней. Буквально захватывает дух.

Его улыбка не дрогнула. — Уверен, со временем вы всё вспомните, ваше величество.

Он знал правду — и всё равно ожидал, что я буду поддерживать ложь. Я уже ненавидел его.

Нет, Истак, успокойся. Вспомни уроки боевой подготовки в школе. Учителя говорили: сначала изучи врага, потом действуй. Глупость — не храбрость. Нужно быть осторожным. Играть роль и ждать шанса. Искать, есть ли выход.

Владыки Ночи показали своё истинное лицо прошлой ночью. Они были как Некауаль, только куда более жестоки. Расслабляться нельзя.

— Кто ты? — спросил я жреца. — Зачем пришёл? Владыки прислали следить за мной?

— Я бы не выразился так прямо, ваше величество, — ответил Тлакаэлель, что на светском языке означало "да". — Я служил советником и управителем дворца всем императорам Двенадцатого Цикла.

Я фыркнул, — Так ты теперь мой поводок.

— Я ваш советник и верный слуга. Выражение лица Тлакаэлеля не менялось, что бы он ни говорил. Он напомнил мне школьного жреца, который тоже улыбался, объясняя, как лучше содрать кожу с ещё живого человека. — Но, возможно, нам стоит обсудить соответствующие обязанности за завтраком, ваше величество?

— Зачем? — я с подозрением посмотрел на стол. — Напитки там с дурманом?

— Хотите, чтобы в шоколад добавили дурман? — Тлакаэлель искренне удивился. — Обычно его подают чистым, но по желанию можем приправить.

Теперь я осознал, насколько глупым был мой вопрос. Им не нужен был предлог, чтобы подмешать мне дурмана. — Обойдусь, спасибо.

Я попытался сдвинуться к краю кровати — утомительная задача, учитывая его размеры, — но Тлакаэлель лишь щёлкнул пальцами. К моему удивлению, в комнату вошли ещё две обнажённые до пояса девушки, взяли плащ из гардероба и тут же начали облачать меня в роскошные одежды. Я был настолько ошеломлён, что даже не сопротивлялся.

Новые служанки накрыли стол для меня и Тлакаэлеля, постелив белоснежные скатерти, в то время как прежние продолжали обмахивать меня листьями, пока я сидел на подушке. Одна из женщин подала великолепно пахнущее блюдо — огромную рыбу с изумрудной чешуёй на подушке из тыквы, томатов и с полдюжиной незнакомых мне овощей. Та мелкая рыбёшка, что я поймал вчера в реке, казалась жалкой по сравнению с этим мясистым созданием.

Что касается шоколадного напитка, его налили в золотую чашу, приправив ванилью, чили и специями, аромат которых я раньше лишь улавливал на городском рынке. В набор также входила глиняная трубка для табака и свежеиспечённые лепёшки.\

Несмотря на попытки сохранить невозмутимость, я не мог сдержать слюноотделения. В жизни я не видел столько мяса. Тлакаэлель не делал ни движения, и я вдруг осознал, что он вежливо ждёт, когда я начну. Немного помедлив, я положил кусок рыбы с томатами на лепёшку и осторожно откусил.

Вся осторожность испарилась в тот момент, когда вкус ударил в язык. Это было... невероятно. Мягко, насыщенно, сочно! Этот простой вкус вытеснил из памяти тысячу других блюд, оставив лишь себя. Я откусил ещё раз, потом ещё — не в силах остановиться, не в силах себя контролировать.

— Рад, что вам понравилось первое блюдо, ваше величество, — произнёс Тлакаэлель, пока я жадно уплетал еду. — Мне сообщили, что в юности вы страдали от голода, поэтому я велел поварам сделать упор на мясо. К следующей луне вы будете крепки, как пернатый тиран.

— Я был слишком занят, навёрстывая годы лишений, чтобы ответить. Мой желудок, непривыкший к такой пище, одновременно урчал и болел. Ни руки, ни зубы не желали останавливаться. Когда во рту пересыхало, я делал глоток шоколада — и на кончик языка попадала капля рая, сладкого, как мёд. В напиток подмешали неведомые мне специи, вкус которых невозможно описать, ибо мне было не с чем сравнить.

— Это... — мне пришлось отставить чашу, чтобы прийти в себя. — Это божественно.

— Ваши кладовые ломятся от яств со всей империи, а готовят лучшие повара, — почти пропел Тлакаэлель. — Вам не на что будет жаловаться, клянусь.

Признаться, еда действительно смягчила моё скверное настроение. — Ваш голос звучит... — я нахмурился, подбирая слова. Опыта светских бесед, особенно с жрецами, у меня не было. — Необычно.

— Поскольку мои обязанности требуют присмотра за жёнами императора, мою мужскую часть удалили много-много лун назад, — Тлакаэлель усмехнулся. — Как говорится, никто не должен приближаться к благословенным женщинам с оружием.

Евнух. Мне вдруг стало его слегка жаль. — И вы не... скучаете?

— Нет, я сам вызвался на процедуру, — спокойно ответил он. Его невозмутимость пугала. — Всегда мечтал служить в этой должности.

— Я... не понимаю вас. — Неужели он действительно рад кастрации? — Почему никто, кроме тебя не смотрит на меня?

— Потому что вы живой бог, ваше величество. Несущий Рассвет. Разве смертные могут смотреть на солнце, не опасаясь ослепнуть?

Я вспомнил свою первую неделю в школе. Группа мальчишек подошла ко мне, восхищаясь моими оценками, называя другом, рассказывали мне какой я умный и зазывали в свою компанию. В конце концов они пригласили на тайное ночное празднество. Я пошёл, как дурак. У меня никогда не было друзей, поэтому я не разглядел зубов за улыбками.

В итоге они швырнули меня в выгребную яму и закидывали дерьмом, пока я не выполз. Я не забыл унижения и с тех пор не доверял сладким речам. Большинство людей, кроме Эстли, были добры ко мне, только когда им что-то нужно было. Даже Гуатемок хорошо относился лишь потому, что я работал на его поле.

Если Тлакаэлель надеялся меня размягчить, то промахнулся. Лесть для мужчин — что крючок для рыбы. Я не клюну.

— Никто, кроме Владык и их слуг, не смеет смотреть на ваше лицо без дозволения, — сказал Тлакаэлель. — Осмелившимся вырвут глаз.

— Даже моей семье? — Я вдруг задумался, что сталось с Эстли и её родителями после коронации. — Они...

— Простите мою прямоту, ваше величество, но вам следует забыть о прежней, смертной жизни, — Тлакаэлель снисходительно усмехнулся. — Это был всего лишь сон, а ваша истинная жизнь начинается сейчас. Те мелкие люди, что приютили вас, были благословлены вашим присутствием какое-то время, но теперь недостойны вашего внимания.

Он говорил так, будто действительно в это верил. Я ждал, что голоса в голове высмеют его, но они молчали. Окно не пропускает ветер, понял я, глядя на чистое голубое небо. Странно. В моем прошлом доме он всегда находил лазейку, проникая внутрь.

— Если только вы не пожелаете больше слуг, — предположил Тлакаэлель, приняв моё молчание за приглашение продолжить. — Мне говорили, что мужчина трудолюбив, а женщины весьма привлекательны. Ваш гарем нуждается в свежей крови, да и смотритель зверинца просил пару дополнительных рук после того, как ваши ягуары покалечили двух слуг.

— Мой... мой гарем? — И что он имел в виду под "зверинцем"? Что это вообще такое?

— Как Первого Императора сопровождали Владычицы, для вас были избраны четыре жены, чтобы советовать в эти трудные времена... и, конечно, последовать за вами в вечный покой по окончании правления. — Тлакаэлель почти сумел сделать убийство звучащим приятно. Почти. — Помимо почтенных супруг, во дворце проживает множество наложниц, жаждущих услужить вам. Ваш предшественник никогда не спал с одной женщиной дважды, если верить его хвастовству.

Слухи о похотливости прежнего императора не были преувеличением. Я взглянул на обнажённых девушек с опахалами. Сколько же их бродит по этому дворцу?

— Так у него было, что, триста женщин? — спросил я, с трудом представляя такое число. — Четыреста?

— Императорский гарем достигал трёх тысяч наложниц в лучшие времена, — невозмутимо ответил Тлакаэлель, заставив меня поперхнуться. — Хотя нам пришлось принести в жертву тех, кто вышел из детородного возраста, а также больных, бесполезных и немощных перед вашей коронацией.

Последнюю часть он произнёс с такой леденящей небрежностью, что по спине пробежали мурашки. Я не осмелился спрашивать подробностей.

— Вы также можете требовать первую ночь любой невесты, — продолжал Тлакаэлель. — Если пожелаете включить любую женщину в свой гарем на постоянной основе — будь то чужая жена или девственница — достаточно просто попросить.

— Вот так просто? — поразился я.

Тлакаэлель одарил меня тёплой, добродушной улыбкой: — Граждане Йоуачанки — ваши рабы, мой император. Вы можете распоряжаться ими по своему усмотрению. Всё, что вы пожелаете от них, станет вашим.

— Значит, если я скажу тебе... — я поймал его взгляд, проверяя, готов ли он следовать собственным словам, — убить себя. Ты выполнишь?

— Вы можете просить богов исполнить ваши молитвы, — алые глаза Тлакаэлеля вспыхнули, как огоньки. — Вы — уста Владык, а мы, жрецы с красными глазами — их рабы. Наши жизни заканчиваются по их воле, но я уверен, они рассмотрят вашу просьбу.

Так я и знал. Власть у меня ровно столько, сколько Владыки соизволят дать. Они машут перед моим носом удовольствиями, чтобы петля казалась терпимее.

Тлакаэлель продолжил пояснения. — Ваши предшественники истребляли целые племена и дома, посмевшие оскорбить их честь. Как Хуэй Тлатоани, вы также можете объявлять войну варварам и вершить просудие небес. Конечно, нашим госпожам требуется пропитание, так что слишком усердствовать с истреблением не стоит.

Я взглянул на череп предшественника — Да неужели.

— Как император, вы должны вести наши армии к победам, усмирять соседей, надзирать за ритуалами и вершить божий суд над просителями, — объяснил Тлакаэлель. — Каждая из ваших жён будет советовать вам в одном из этих аспектов, но я представлю вас после того, как вы упокоите предшественника.

Конечно. Владыки слишком высокомерны для смертных дел. Я бережно взял череп и заглянул в пустые глазницы. Он смотрел на меня, оскалившись в искаженной, полной ненависти усмешке.

— На крыше есть реликварий, доступный только императорам, — сказал Тлакаэлель. — Многие ваши предшественники использовали его для медитаций. Возможно, упокоив Ночтли Четырнадцатого, он поделится с вами своей мудростью.

— Какая там мудрость? — спросил я. — Он умер в муках, в одиночестве.

— После блистательной жизни набралось достаточно, мой Император. Его Величество Ночтли оставил нам богатое наследие. Завоёванные земли, победы, которые мы празднуем, и детей, которые его чтут. Немногие императоры так расширили наши границы, как он.

— Он не выглядел воином — жирный, неповоротливый...

— Его Величество позволил себе расслабиться в последние месяцы правления, — ответил Тлакаэлель. — Изнурив себя трудами весь год, он решил провести финальные месяцы в удовольствиях. Уверяю вас, в свои лучшие дни он был грозной силой.

Сдался ли мой предшественник удовольствиям — или отчаянию? Возможно, и тому, и другому. — Я не воин, — прямо сказал я. Когда-то эта истина меня грызла, но я смирился. — Учителя говорили, что из меня выйдет не больше, чем носильщик. Как я могу вести армии?

— Грязная работа прямой битвы недостойна вас, ваше величество. Вы должны вести простых воинов, а не сражаться с ними плечом к плечу в грязи. — Тлакаэлель усмехнулся. — Вы себя недооцениваете. Мы допросили ваших учителей — они говорили о вашей начитанности, красноречии, успехах в истории, астрономии и письме.

Мне приходилось. Я готовился стать торговцем, а будь я знатнее, учителя бы сделали меня жрецом. Поскольку военное искусство мне не давалось, я вложил все силы в учёбу. Переписка текстов хорошо оплачивалась, а продавать что-то незнакомцам без умения подбирать слова безнадёжно.

— Эти успехи не делает меня полководцем.

— Вы удивитесь своим способностям — уклончиво ответил Тлакаэлель. — Возвращаясь к вашему вопросу: все жизни заканчиваются, но если они прожиты хорошо — то без сожалений. Мне хочется верить, что Его Величество Ночтли умер в полной мере удовлетворённым.

Я сомневался в этом, вспоминая его вопли на алтаре, но слова Тлакаэлеля заставили задуматься. Жизнь без сожалений...

Впервые с момента прибытия я попытался представить, как играю по их правилам. Взгляд скользнул к пустому блюду. Одного такого яства в день хватило бы для счастья. А судя по словам Тлакаэлеля, мне вообще не придётся голодать или в чём-то нуждаться.

Я посмотрел на служанку — и невольно представил на её месте Эстли. Каково это — прикоснуться к ней, поцеловать, взять её так, как Гуатемок берёт Некауаль по ночам? До сегодняшнего дня мысль о женитьбе казалась почти нелепой — не говоря уже о трёх тысячах наложниц. Хотя одноклассники много болтали об этом, я никогда не знал женщин. Если это хотя бы наполовину так приятно, как они описывали — год пройдёт в блаженстве.

— Какие ещё развлечения может предоставить дворец? — спросил я.

Тлакаэлель поднял руки, загибая пальцы при перечислении — Горячие бани, игорный дом, арена, площадка для игры в мяч, танцевальный зал, театр, охотничьи угодья, цветочные сады...

— Так много? — удивился я. Неужели это целый город в городе? — Как всё это умещается?

— Дворец имеет пять этажей, не считая подземелья. По великолепию он уступает лишь Кровавой Пирамиде. — Тлакаэлель повернулся к обсидиановому окну. — И наконец, зверинец. Вы можете увидеть его внизу.

Я взглянул в окно на мир подо мной.

Тлакаэлель не лгал. Дворец действительно возвышался над всем вокруг, а мои покои располагались на самом верху. Внизу раскинулся роскошный сад с плодородной чёрной почвой — цветочные клумбы, изысканные фигуры из кустарников, фруктовые деревья и незнакомые растения. Я узнал те, что Некауаль использовала для зелий, но большинство были мне неведомы. Между деревьями и каменными вольерами с животными извивался ручей: трироги, детёныши длинношеих, оцелоты, обезьяны... и даже пара ягуаров.

Я видел ягуара лишь раз — охотники принесли тушу в Акампу. Как впечатляюще выглядел мёртвый зверь с его когтями и мощными мышцами. Тот, должно быть, был детёнышем по сравнению с двумя внизу. Какие они великолепные — пятнистая шкура, грациозные движения...

— Прекрасны, не правда ли? — весело спросил Тлакаэлель. — Могу организовать экскурсию к вечеру, если желаете.

— Да... — прошептал я, поражённый. — Да, давайте... давайте так и сделаем.

Возможно... Возможно, это не такая уж плохая сделка. Год блаженства вместо жизни в тяжком труде. Я никогда не хотел стать императором, но раз уж так вышло — почему бы не воспользоваться положением? Некоторые убивали бы за такую возможность.

Я дотронулся до лба — там, где камни Некауаль оставили шрам. Она была не единственной, кто в меня швырялся, просто делала это чаще всех. Даже успехи в учёбе не сделали меня своим среди одноклассников. Стань я торговцем — сомневаюсь, что люди стали бы добрее. А теперь они обязаны поклоняться мне. Долгая жизнь не кажется такой уж ценной, когда она полна страданий.

Может, стоит просто плыть по течению? задумался я. Какая радость в свободе, если она так горька на вкус? Год наслаждений действительно звучал лучше, чем жизнь, полная презрения.

Это впечатление длилось ровно до тех пор, пока я не заметил стены за садом.

Толстые красные каменные укрепления окружали зверинец — да и весь дворец. Трёхэтажные, с солдатами наверху, вооружёнными копьями и луками. Одни смотрели наружу, на город, другие — внутрь, на дворцовые земли.

— Зачем стены? — голос предательски дрогнул. — Почему они такие высокие?

Тлакаэлель снисходительно усмехнулся — О император, вы — владыка земли. Столько врагов империи и неблагодарной черни мечтают вам навредить без защиты.

Это была лишь полуправда. Загоны действительно защищали животных от опасности. Но также удерживали их внутри до ужина. Мой загон просто включал в себя множество маленьких.

Внезапно я начал сомневаться во всём. Взгляд скользнул к служанкам, и в голове возник странный вопрос — Ты не упомянул мужчин, Тлакаэлель.

— Не понимаю вас, ваше величество.

— Ты сказал, что любая женщина может стать моей. На ночь или навсегда. Но ни слова о мужчинах.

Впервые за весь разговор Тлакаэлель посмотрел на меня с искренним недоумением — Вы хотите разделить ложе с мужчиной, ваше величество?

Не совсем. Я знал, что некоторые мальчики в школе были близки друг с другом, но меня всегда влекли лишь девушки. — Мне просто интересно, почему ты их не упомянул.

— А, понимаю. — Он усмехнулся, будто с него сняли груз. — Ваше величество, боги дали нам жизнь, чтобы мы вернули её им в положенный срок. Два мужчины не могут произвести на свет новых воинов, как и две женщины — ремесленников. А Империя остро нуждается в обоих.

Я скривился в отвращении. — Так моё семя годится лишь для выращивания новых жертв? Это ты хочешь сказать?

— Все семена и лона созданы для этой цели, разве нет?

И в тот же миг ненависть к нему вспыхнула вновь. Я взглянул на небо, на мир за стенами. Вспомнил свою мечту — купить лодку, уплыть за горизонт...

— Я вообще когда-нибудь покину этот дворец? — пробормотал я. — Увижу море?

— Если Владыки пожелают, вы сможете благословить армии на поле боя или посетить дипломатические миссии, — ответил Тлакаэлель с фальшивой добротой. — Возможно, вас даже отвезут к побережью.

Если Владыки пожелают.

Мне подарили золотую клетку, чтобы я тихо угасал в ней. Без их разрешения я не смогу уйти, целый год готовясь к пиршеству. Все эти удовольствия — просто дурман, притупляющий разум.

Я не индюк, радующийся откорму перед забоем. Не раб, довольный своим ярмом. Я не покорюсь.

Я прижал эти мятежные мысли к груди, пока Тлакаэлель и вооружённые стражи вели меня из покоев, с черепом предшественника в руках. Внимательно изучал солдат. Хотя они избегали моего взгляда, мне удалось разглядеть цвет их глаз.

Тёмно-алый оттенок.

За резными дверями покоев и мраморными коридорами ждали другие стражи — все жрецы, связанные с Владыками. Похоже, каждый вооружённый человек здесь служил лишь богам. Ни союзников, ни сочувствующих мятежу я не найду. Учитывая размеры дворца, штат прислуги и высоту стен, побег казался немыслимым.

Нет, ещё не время сдаваться, — думал я, пока служанки обмахивали меня, остужая моё тело. Мы прошли через ряд деревянных дверей и золотых занавесей, пока Тлакаэлель не привёл меня на роскошный балкон на крыше дворца. Должен быть выход.

Теперь, когда стены не мешали, ветер ответил на мои мысли ободряюще: Дорога к свободе есть, но откроется она лишь храброму.

Впервые его слова звучали почти утешительно.

Просторный балкон, выходивший к Кровавой Пирамиде, вмещал странную пирамидку из чёрнейшего обсидиана — размером с мой старый дом. Вход прикрывали ниспадающие красные нити, узор которых напоминал водопад. Чёрная пирамида мерцала в солнечном свете, будто пожирая его.

— Никто, кроме императора, не может войти в священный реликварий, — Тлакаэлель остановился у порога. — Никто не потревожит медитацию вашего величества.

— Даже стража?

— Вы можете позвать на помощь, если потребуется, но без приглашения никто не войдёт.

Никто, кроме мёртвых, подумал я. Взглянув на череп в руках, я шагнул за мерцающую завесу — в обитель прежних императоров. Они ждали меня внутри. Все шестьсот с лишним.

Столб из черепов возвышался в центре кубического помещения, так далеко от входа, что солнечный свет не достигал его. Пол, как и стены, был выложен обсидианом, погружая пространство в почти полную тьму. Черепа громоздились друг на друге хаотичной грудой — одни крупные и потрескавшиеся, другие маленькие и нетронутые. Время сплавило их в единое целое, срастив кость с костью в причудливый белый ствол, уходящий к потолку.

Не знаю, сколько я простоял, созерцая эту пирамиду, в компании лишь зловещей тишины. Я пытался представить, как будет выглядеть моя собственная голова, пополнившая коллекцию. Не было возможности отличить одного императора от другого — в смерти все одинаковы. Я не стану исключением. Просто ещё один труп, делающий этот жуткий монумент чуть выше.

— Где бы ты хотел покоиться, Ночтли Четырнадцатый? — спросил я череп в руках. Взгляд скользил по столбу в поисках места для предшественника. — Лицом к свету или к тьме?

В конечном счёте, желания мёртвых не имели значения. Все места у "солнечной" стороны были заняты древними черепами, но у тыльной стороны столба оставались небольшие промежутки. Я прикоснулся к одному из них, проверяя, поместится ли ещё одна голова.

Что-то укололо мой палец, и я ощутил острую боль.

Я дёрнул руку назад. Капли крови упали на пол, нарушив тишину. Я почти окликнул стражу, но сдержался, спешно прикусив язык я проглотил боль. Осмотрев место укола, я увидел алую каплю, повисшую на чёрном лезвии.

Обсидиановый нож, тонкий как игла и острее топора, был вмурован в столб. Тени делали тёмное стекло почти невидимым.

Потребовалась минута осторожных поисков, прежде чем я нашёл рукоять и смог извлечь оружие из его тайника. Зачем оно здесь? Если Тлакаэлель говорил правду, только императоры имели доступ в эту комнату. Значит, мой предшественник оставил его здесь перед смертью. Я внимательно осмотрел клинок, пытаясь понять его предназначение. На поверхности были выгравированы слова:

Презрения ради.

Я горько усмехнулся. "Дорога к свободе есть, но откроется лишь храброму". Теперь я понял.

— Ты перепробовал всё, не так ли? — я заглянул в пустые глазницы черепа. — Когда не смог сбежать, оставил это преемнику. Прощальный подарок.

Могу поклясться, что череп ухмыльнулся в ответ. Я поместил его в освободившееся место, гадая, почему он не воспользовался ножом сам. Может, планировал покончить с собой в последний день, насладившись жизнью, но Владыки опередили его? Или в итоге не хватило смелости? Я никогда не узнаю.

Воинам полагалось сводить счёты с жизнью, чтобы избежать плена и бесчестья. Учителя говорили, что такие попадают в рай — вместе с павшими в бою и умершими при родах женщинами. Откроются ли врата рая для меня?

Не знаю, сколько минут я простоял с ножом в руке. Была ли это ловушка Владык, чьи незримые руки вот-вот вырвутся из тьмы? Жестокая шутка? Я провёл лезвием по руке, проверяя его остроту. Тонкая алая полоска тут же выступила на коже.

Оружие было настоящим. Мог ли я сражаться им? Нет, это безумие. Я не пройду и мимо стражи, не то что через стены. Но перерезать себе глотку или вонзить нож в сердце... это куда быстрее, чем смерть, ожидающая меня через год.

— Но что это изменит? Ничего, — пробормотал я, и в голосе прозвучало сомнение. — Абсолютно ничего. Они просто найдут другого. Какого-нибудь бедняка, который не станет возражать. Какая разница?

Слова Женщины-Ягуара эхом отозвались в памяти: "Алтарь нашего отца не примет иной пищи".

Я посмотрел на метку у себя на груди — клеймо, отмечающее меня как жертву богам. Если вдуматься, моя ранняя смерть действительно может что-то изменить. Что говорили жрецы в школе?

"Это солнце — последнее. Боги много раз пересоздавали человечество и всякий раз находили его недостойным. Если наша вера и жертвы не угодят им, в этот раз не будет нового шанса. Первый Император низвергнется с небес, испепелив всё огнём, пока не останется лишь пепел."

Мой отец и Гуатемок сомневались в этих историях, как и я. Насколько я знал, народ Сапа никого не приносил в жертву — и никакое карающее солнце не испепелило их. Что, если я умру — и ничего не случится? Это докажет, что боги — ложь, как и говорил ветер.

Но если они правдивы... если жрецы говорят истину, если эти жертвоприношения действительно поддерживают миропорядок... тогда все умрут. Все погибнут из-за меня. Мысль о том, что Эстли сгорит в божественном пламени, заставила меня содрогнуться.

Я мог заставить себя думать, что мне ещё есть ради чего жить: Эстли, мечты о дальних странах, надежда найти выход из этой клетки и уплыть за горизонт, подальше от власти ночи. Может, стоит подождать ещё несколько месяцев — вдруг я преуспею там, где провалились все шестьсот моих предшественников? Но эти мысли были глупы. Мудрые учёные и могучие воины одинаково истекали кровью на алтаре. Если предшественник оставил этот нож, значит, все другие пути уже испробованы.

Возможно, стоит просто принять свою судьбу с достоинством, как те, кто был до меня.

"Пустая душа — проклятье для дома. Даже родная мать его не хотела."

Пальцы сжали нож, когда я вспомнил слова Некауаль, её насмешки... и многих других.

"Я не потерплю твоего дерзкого языка, наглый раб."

"О, полагаю, он осознаёт. Лучше, чем те глупцы внизу."

"Я буду скучать по этому. Надеюсь, следующий император принесёт удачу."

Каждое воспоминание было как проклятая игла, вонзающаяся в плоть. Я вспомнил каторжный труд, оскорбления, полные презрения взгляды. Сердце забилось чаще от ярости, пальцы задрожали.

"Никогда не давайте ему мяса, а то разовьёт вкус к человечине." — всплыли в памяти слова прорицателя. И всё же слуги богов подали мне рыбу на завтрак. Они знали о суеверии и проигнорировали его.

Народ Йоуачанки всю жизнь сторонился меня. Брошенный родной матерью, оплёванный, отвергнутый — и всё из-за лжи.

— Ложь, ложь, ложь, — прошипел я, и гнев развеял все сомнения. — Я стану лишь очередным звеном в этой цепи!

Владыки Ночи ожидали, что я, как хороший пёсик, проглочу их ложь. Как Некауаль. Как все остальные. Что понесу их грехи, чтобы они могли закрыть глаза и назвать себя праведными!

Хватит! С меня довольно!

— Хотите моё сердце, королевы ночи? — я сжал оружие обеими руками, направив его на грудь. Ирония судьбы — метка Владычиц указывала идеальное место для удара. — Но вы не найдёте там ничего!

Прорицательница говорила, что моя смерть выпустит в мир зло. Впервые я надеялся, что она права. Пусть мой последний дар будет проклятием свободного человека. Если боги реальны — мир сгорит. Если ложны — их обман раскроется.

По правде?

— Меня устроит любой вариант.

Я собрал всё дыхание и всю храбрость, что у меня были — и резко вонзил лезвие в сердце.

И тут же пожалел об этом.

Нож разрезал кожу и жадно впился в плоть. Остриё скользнуло между рёбер, перерезало артерии и достигло цели. Боль, превосходящая даже хватку Женщины-Ягуара, сжала грудь. Давление распространилось на руки, шею, живот — будто пламя вспыхнуло внутри рёбер и разлилось по телу.

Было больно. Невыносимо больно!

Я бы закричал, если бы мог больше, чем хрипеть. Проклял бы свою поспешность, если бы мысли не путались. Страх затуманил разум, тени исказили зрение. Колени подкосились, и я рухнул на пол, корчась в луже крови.

Дальше всё было как в тумане. Я увидел, как обсидиановый клинок в груди треснул — метка Владычиц обросла кровавыми клыками и завизжала, как новорождённый. Стражники ворвались в комнату. За ними последовал Тлакаэлель — его обычно невозмутимое лицо исказил ужас. Боялся ли он за свою жизнь или мою — не имело значения. Владыки накажут его в любом случае.

Боль была невыносимой, но, к счастью, недолгой. Леденящий холод погасил внутренний огонь. Тело онемело, разум потерял связь с плотью. Я услышал, как ветер ликуя ворвался в комнату.

Горит ли мир снаружи? — успел подумать я. Падает ли солнце?

Нет, ответил ветер.

Всё это была ложь. Я знал. Всё это была ложь. Ещё один зашептал в моё ухо, шипя в своей неполноценной ярости

— Эгоистичный глупый ребёнок, — Тлакаэлель поднял руку над моей грудью. Последнее, что я увидел перед тем, как сознание уплыло — жрец занёс клинок, чтобы перерезать евнуху запястье. — Даже смерть не освободит тебя от долга.

Я плюнул ему в лицо кровью.

Тьма поглотила Тлакаэлеля и стражников. Тени поглотили моё зрение и затушили чувства. Но я больше не боялся, нет, напротив... я чувствовал облегчение

Что-то было заперто внутри меня. Сила, которую выпустил клинок. Нож разрезал не только плоть — он перерезал невидимые путы. Я не мог объяснить. Просто знал.

В темноте горели тысячи глаз. Синие огни на грани между жизнью и смертью.

— Мы приветствуем тебя, почтенный колдун, наш преемник и избранник, — прошептали мёртвые императоры. — Пусть ветра хаоса понесут твои чёрные крылья через Врата Черепов в Землю Мёртвых Солнц.

Это был не конец. Даже близко не конец.

Только начало.