На утро Алой Луны я проснулся голодным.

Это не было чем-то необычным. Сколько себя помню, лишь в редких исключениях я ложился спать с полным желудком. Желание заполнить пустоту истязало меня в долгие часы ожидания и сон не давал мне покоя. Ибо снились мне Владыки Ночи, чья кровавая дань должна быть уплачена сегодня.

В моих кошмарах они являлись как огромные крылатые тени, чтобы унести меня, вопящего, к Кровавой Пирамиде. Учителя и взрослые говорили, что жертвы должны гордиться собой, ведь они кормят Бога-во-Плоти, но я знал правду. Только ужас оставался в глазах людей, когда жрецы тащили их к алтарю.

Выберут ли меня этой ночью? Я достиг семнадцатилетия и мой юный возраст больше не мог меня защитить.

Нежный голос Эстли вырвал меня из мрачных мыслей. — Доброе утро, соня. Давай, просыпайся уже.

— Я проснулся, — простонал я, поворачиваясь на кровати. Дверь дома была открыта, и свет снаружи резал глаза. К счастью, тень Эстли заслонила его. Она была уже одета — красный пояс стягивал её хлопковую юбку и блузку. Её отец, Гуатемок, всё ещё храпел на своей постели, так что время было ещё не самое раннее. — Уже время для завтрака?

— Время купаться, — со смехом она швырнула мне в лицо мою хлопковую одежду. — Давай, пока нас Мать не отругала.

С тяжёлым сердцем я последовал за ней на улицу. Река протекала рядом с нашим домом из земли и глины, и по утрам её вода была невероятно освежающая. Мать Эстли, Некауаль, разминала травы в целебный порошок. Она улыбнулась дочери, а на меня даже не взглянула.

Меня не заботило презрение. Её внимание — вот чего я действительно боялся

Под слоями презрения прячется горький страх, ветер шептал мне на ухо. Я делал вид, что не слышу.

Мы с Эстли были противоположностями. Она — невысокая, но стройная молодая девушка с бронзовой кожей, длинными чёрными волосами и глазами, будто выточенными из чистого янтаря. Парни дрались за её внимание, а некоторые уже просили её руки у отца.

А я… в лучшем случае на меня смотрели как на диковинку, в худшем — как на прокаженного. Высокий для своих лет, но детство, проведенное впроголодь, сделало меня худым и изможденным. Короткие, белые и безжизненные волосы, бледно-голубые глаза, словно зимнее небо. Даже моя коричневая кожа была светлее, чем у кого-либо в деревне.

Представляю, как мой покойный отец, в своей "бесконечной мудрости", считал себя невероятно остроумным, назвав меня Ицтак — что означает Белый.

Сбросив одежду на берегу, я нырнул в воду. Эстли последовала за мной, и сразу же со смехом обрызгала меня. Раз уж она начала войну, я ответил яростной волной, залив ей лицо. Под бдительным присмотром матерей, выше по течению играли такие же мальчишки с девчонками, и вдохновившись нашим примером, тоже начали плескаться в воде. Я частенько с восхищением засматривался на тела девушек постарше, но Эстли неизменно наказывала меня внезапной атакой за невнимательность.

В конце концов мой дорогой соперник выиграл в этом раунде, но я не расстроился. Нам двоим было весело.

— Празднества начинаются в полдень, — сказала Эстли, после того, как мы заключили перемирие. — Как думаешь, пойдём посмотрим на игру в мяч или послушаем певцов?

— Ни то, ни другое, — ответил я, умывая лицо. Ветерок с северного леса касался моего лица, удивительно тёплый для дня зимнего солнцестояния. — Я не пойду.

Она недовольно нахмурилась. — Почему же?

Потому что твои боги — ложь, прошептал мне ветер. Никакое истинное божество не увянет под лучами сияющего рассвета. Даже звёзды бегут от подлинного мрака.

— Не хочу чувствовать себя виноватым. — В этом году так много пленников, что жрецы с красными глазами приносят жертву дважды в минуту. — Мы не должны радоваться, когда люди умирают.

Эстли села на камень у берега. — Это военнопленные, Истак. Наши враги.

— Уверен, среди них я найду как минимум одного хорошего человека. — Она тревожно посмотрела на меня, и я сразу понял, о чём она беспокоится. — Они не выберут меня. Боги отвергнут такую жертву. Во мне так мало крови, что сердце уже высохло.

Дело не во вкусе, ветер насмехался над моей наивностью. Дело в том, чтобы стадо помнило своё место.

— Молюсь, чтобы ты был прав. — Эстли заставила себя улыбнуться, но я видел, что мои слова не уняли её тревоги. — Надеюсь, боги не выберут и Чималли.

— Чималли? — Я усмехнулся. — Он просил твоей руки?

— Да. — Она провела рукой по волосам, как всегда делала, когда была довольна. — Отец считает, что он недостаточно хорош для меня, но мать склонна принять предложение.

Я не был близок с Чималли, мы редко разговаривали вне школы, но со стороны он казался дружелюбным парнем. Было странно думать о том, что Эстли выйдет замуж, я даже не мог себе это представить. — Надеюсь, он будет хорошо о тебе заботиться.

Она прикусила губу. В её взгляде мелькнула вина. — После свадьбы мне придётся переехать.

Моё сердце сжалось. Осознание, что я останусь один с её родителями, ударило как брошенный камень. Гуатемок и я неплохо ладили, пока жена не видела, но Некауаль? Нет уж.

— Ахх… — Я не знал, что ответить.

— Может, ты съедешь раньше меня, — сказала Эстли, стараясь меня подбодрить.

— Не съеду. — Сваха трижды пыталась устроить мне брак, и все три раза меня отвергали. Никто не хотел беловолосого парня, рождённого в первый день месяца Ветра. Я принесу несчастье в семью жены. — Мне ещё учиться три года, прежде чем я смогу стать торговцем.

Дальние торговые пути были опасны, но прибыльны. Владыки Ночи запрещали войны в своих землях, но чудовища и бандиты всё ещё рыскали по землям Йоуачанки. Как говорили учителя, хороший торговец знает, когда бежать, когда драться и когда торговаться за жизнь. Выжившие наращивали богатство и наслаждались великим уважением. Поскольку физически я был слишком слаб, чтобы заслужить знаки отличия как воин и слишком проклят для жречества, торговля была моим лучшим шансом уехать из деревни, не считая работу ремесленником. Я мог бы зарабатывать, исследовать Империю и повстречать людей которые, надеюсь, не верили бы в глупые суеверия.

Неловкое молчание повисло между нами, пока Эстли не заставила себя улыбнуться. — Тогда я буду навещать тебя каждый день.

— Ты не обязана, — я, конечно любил её доброту, но гордость не позволяла соглашаться. — Не нужно визитов из жалости.

— У тебя не будет выбора. — Она потрепала меня по волосам. — Ты всегда будешь моим драгоценным, маленьким Истаком. Это никогда не изменится.

— Мы одного возраста, и я выше тебя, — проворчал я. — Не обращайся со мной как с ребёнком.

— О, ты надулся? — Она дразняще ухмыльнулась. — Ты такой милый, когда сердишься. Не могу удержаться.

— Ты невыносима. — И всё же… я буду скучать. — Но… если после свадьбы тебе что-то понадобится, ты всегда можешь на меня рассчитывать.

— Спасибо, Истак. И ты тоже. — Она прижала руку к груди. — Клянёшься?

— Клянусь, — сказал я, повторив жест. Не уверен, чем ей может пригодиться проклятый парнишка, но я в любой момент приду к ней на помощь. Без каких либо сомнений.

Мы уже собирались выходить из речки и вытереться, когда я почувствовал, как что-то коснулось моей ноги под водой. Рука двинулась молниеносно, пальцы быстро сомкнулись, схватив и подняв добычу — маленькую рыбёшку с ярко-зелёной чешуёй. Рыба была редкостью в этих краях, так что улов по сути невероятен. Голод зарычал в желудке, как первобытный зов.

— Истак? — нахмурилась Эстли. — Истак, ты в порядке?

Я едва мог разобрать её слова. Мой разум больше не принадлежал мне. Открыв рот, мысли исчезли. Неважно, что мясо было сырым. Мои зубы впились в чешую, с лёгкостью раздавливая кости. Приготовленным было бы лучше, но какая разница — мясо оно и есть мясо.

— Хочешь? — спросил я, прожевав кусок.

— Ииу! — Эстли скривилась. — Ты такой мерзкий, Истак!

— Какая же ты привереда! — рассмеялся я. — Она буквально подплыла к моим ногам! Я считаю, это дар от—

Камень врезался мне в затылок с такой силой, что я пошатнулся. Рыба выпала из моих рук и уплыла по течению.

— Сколько раз я говорила?! — закричала Некауаль с берега, сжимая ещё один камень. Её тощая фигура отбрасывала длинную тень на воду. Она была похожа на дочь, но если Эстли излучала тепло, то мать была холоднее трупа. Ее черные глаза уставились на меня так, словно я только что кого-то убил. — Никогда не ешь мясо, проклятый мальчишка!

— Истак! — Эстли немедленно подплыла ко мне, осматривая рану. Больно, невероятно больно. Клянусь Богами-В-Духе, я почувствовал кровь, стекающую по моему черепу! — Ты его ранила!

— Надо было бить сильнее, — холодно ответила мать. Ребята на берегу реки наблюдали за всем издалека, жалость в их взглядах ранила почти так же сильно, как тот камень. — Он не слушается. Он никогда меня не слушается.

— Потому что это тупая примета! — прошипел я, зажимая рану. Тёплая кровь стекала по пальцам. — Словами не передать, насколько невероятная глупость!

В день моего рождения, как и полагается любому новорождённому, прорицательница обратилась к звёздам. Ввиду того, что родился я первого дня месяца Ветра вместе с белыми волосами и голубыми глазами, пророчество оказалось особенно мрачным: "Этот мальчик рожден одержимым. Он — и проклятие, и благословение, ибо хотя ему уготована жизнь, полная несчастий, он удержит великое зло от этого мира. Не убивайте его, ибо его смерть освободит заключенного духа. Никогда не давайте ему мяса, иначе пробудится в нем вкус к человеческой плоти"

Старая карга подохла годы назад, ещё во время засухи, но её дурацкое пророчество осталось. Каждую ночь я продолжаю проклинать её. Слова прорицателя несут в себе огромный вес, посему мои односельчане крайне скрупулёзно отнеслись к её наказу. Рыба и индейка были навсегда запрещены для меня, как и кролики, птицы, лягушки и саламандры. Мне даже было запрещено трапезничать жуками, а о великих, длинношеих Три-рогах я мог даже не мечтать.

Конечно же, я отрицаю эти глупые суеверия. Гуатемок однажды дал мне кролика, пока его жена собирала травы, а сам я часто охотился на саламандр возле реки. Я ел их в секрете и никакой жажды человеческой плоти у меня не развилось.

Их жизнь - жалкий сон, молвил ветер. Когда ты пробудишь свое истинное "я", ты унесешь их, рыдающих, в безмолвную тьму.

— Заткнись. — я прошептал в ответ голосам.

— Твой отец должен был утопить тебя в этой реке в день твоего рождения, — сказала Некауаль.

Слова ранили, как пощечина, я уставился на нее с молчаливым возмущением.

— Хватит, мама! — взмолилась Эстли. Другие жители неодобрительно наблюдали, но ничего не делали. — Достаточно.

— Бледные волосы, пустая душа. — со злобой сказала Некауаль — Так сказала прорицательница в день его рождения. Пустая душа - это проклятие для дома. Нам никогда не следовало брать его. Даже его родная мать не хотела его.

Мужчина не должен поднимать руку на женщину, в особенности перед её же дочерью, но в этот момент я изо всех сил подавлял желание схватить камень и швырнуть его в Некауаль.

— Что за бардак? — раздался голос из дома. Некауаль вздрогнула, когда её муж Гуатемок вышел наружу. Его высокая фигура отбрасывала длинную тень в солнечном свете, а одежда пахла забродившей чичей. — Что здесь происходит?

— Я поймала его за поеданием рыбы, — пожаловалась Некауаль.

— Опять? — Гуатемок раздражённо закатил глаза. Как бывший воин он был силён, статен, даже красив: чёрные волосы и глаза, кожа цвета меди. Ранение на войне заставило его опираться на деревянный шест - левое колено плохо слушалось, но он оставался грозным. — Будь полегче с ним. Он наш единственный работник, забыла?

Мой отец Итцили умер от засухи четыре года назад, и поскольку правительство платило немалые деньги семьям, берущим сирот, Гуатемок взял меня под опеку. То, что я мог работать на поле вместо него, сильно помогло. Некауаль вечно держала на меня зло, считая, что я навлёк проклятие на их дом, хоть и тянул на себе хозяйство, но последнее слово всегда оставалось за её мужем.

— А теперь вытритесь и оденьтесь, — приказал Гуатемок. Некауаль скрестила руки, но промолчала. — Я голоден.

Мы завтракали молча, устроившись снаружи дома. Никто не разговаривал у очага, пока мы ели варёные бобы и лепёшки; как обычно, мне досталась самая маленькая порция. Эстли аккуратно нанесла на мою рану целебный порошок, смягчивший боль. Её мать была знахаркой, и дочь переняла умения, однако выросла куда добрее.

— А теперь за работу, Истак, — сказал Гуатемок, как только мы закончили. — Сегодня у тебя нет занятий в школе, так что трудись до заката.

— Ты поможешь? — спросил я, бросая Некауаль взгляд.

— Я буду наблюдать. — Гуатемок повернулся к жене. — Налей мне ещё чашу.

— Я могу помочь ему, — мягко предложила Эстли. — Праздники не слишком меня радуют.

— Нет, — фыркнул отец. — Ему нужно научиться уважению. Иди с матерью.

Эстли открыла рот, чтобы возразить, но я едва заметно мотнул головой. Не хотелось, чтобы её родители злились на нас обоих.

Гуатемок наблюдал, как я работаю под утренним солнцем, сидя на камне, пока Некауаль приносила ему кувшин чичи. Боль сковала мышцы, пока я чистил грязные каналы, питавшие наши посевы, и ухаживал за *Агавамами. В конце концов, ближе к полудню Некауаль и Эстли ушли на празднества — последняя куда менее охотно, чем первая.

Гуатемок дождался, пока жена скроется из виду, и вздохнул: — Можешь отдохнуть, Истак, она ушла. — Он махнул мне. — Подходи, выпьем. Впереди ещё целый вечер.

Я отложил инструменты и с радостью принял предложение. — Ты тоже не хочешь идти на праздник?

— Я пресытился кровью. — Гуатемок налил мне, затем себе. — Так получает каждый своё.

Как я и предполагал, он снова избегает этой темы. Гуатемок провёл жизнь в битвах и устал от них. — Извиняюсь за прямоту, — сказал я, сжимая тёплую чашу, — Но ваша жена - безумна.

— Она знахарка, это её работа принимать проклятия всерьёз. — Он усмехнулся. — Да и выглядишь ты слишком уж похоже на своего отца, разве что волосы и глаза другие. Это её беспокоит.

— Между ними что-то произошло?

— Не устал спрашивать? — Гуатемок пожал плечами. — Спроси у неё.

Я уже пробовал и в итоге она швырнула в меня чашкой. Видимо, мне не обязательно знать причины. Всё равно ненавидеть её меньше не стану.

Любовь и ненависть, ночь и день — одно и то же, прошептал ветер. В её сердце сокрыта обсидиановая тьма, ждущая, когда ты откопаешь её. Как прекрасна она будет тогда.

— Заткнись, — пробормотал я в ответ. — Я устал.

Гуатемок внимательно посмотрел на меня, в его взгляде мелькнуло сочувствие. — Опять голоса слышишь?

— Это просто ветер, — наполовину соврав, ответил я. Голоса в шелесте листьев преследовали меня с тех пор, как я научился понимать речь, и когда я по глупости рассказал о них учителям, это лишь подтвердило пророчество прорицателя. Обсуждать их было не комфортно даже с Эстли.

— Я знал одного воина, что тоже слышал голоса. Он повидал слишком много. — Гуатемок осушил чашу. — Однажды он схватил топор и зарубил собственного сына, потому что голоса приказали.

Однажды мы спляшем в Земле Мёртвых Солнц, молвил ветер, где черепа строят козни, а истинные боги пируют.

— Вот почему я стараюсь не слушать свои, — ответил я, наполовину шутя.

— Тогда пей. — Гуатемок нахмурился. — Это помогает заглушить тёмные мысли.

Я фыркнул и отхлебнул чичи. Мне не нравился кислый вкус, но если это помогло Гуатемоку справляться с кошмарами, возможно, поможет и с моим. — Как думаешь, с помощью выпивки мы сможем выбраться из этой ситуации?

— Даже не надейся. Жрецы разрешат нам пропустить празднества, но посещение коронации обязательно. — Он презрительно хмыкнул. — Их так называемые боги не позволят нам их отвергать.

Чича определённо развязала ему язык. — Так называемые?

Гуатемок побледнел и оглянулся. Убедившись, что мы одни, он расслабился и продолжил: — Я видел, как один из их выродков умер во время налёта амазонок. Лесные женщины застали его врасплох и вытащили на солнце. Он обратился в прах за минуту.

Он рассказывал мне эту историю уже множество раз. Каждый раз, когда напивался, на самом то деле.

— Жрецы говорят, что Родня Ночи — не Владыка Ночи, но я с тех пор задумываюсь… — Гуатемок вертел пустую чашу, глядя в небо. — Если дитя умирает так легко, действительно ли родитель божествен?

У меня не было ответа… хоть я и разделял его сомнения. Мой покойный отец тоже не верил в богов, а ложные суеверия, от которых я страдал, лишь усиливали мой скепсис к власть имущим.

— Однажды я разговаривал с дальним торговцем на рынке, — сказал я. Это была полуправда: большую часть говорила Эстли, ведь она могла очаровать кого угодно. — Он рассказывал, что народ Сапа на юге поклоняется другим богам, не требующим крови.

— Может, тебе стоит перебраться туда после учёбы, — задумчиво произнёс Гуатемок. — Что стало с тем торговцем?

Я скривился. — Жрецы забрали его однажды, и я больше не видел его.

— Так и думал. Торговцы с длинными языками долго не живут. — Он пожал плечами. — Запомни это, когда наконец получишь лицензию.

Я усмехнулся и поднял чашу. — За ещё три года.

— За ещё три года, — откликнулся Гуатемок с усталым взглядом. — Три года…

Мы провели весь оставшийся день, наблюдая за облаками. Вернее, я наблюдал, а Гуатемок в итоге напился и уснул. Я уложил его на траву, а сам забрался на крышу дома, чтобы лучше видеть небо.

Сегодня было зимнее солнцестояние, самый короткий день в году. Интересно, удастся ли мне увидеть звёзды до коронации?

Астрономы говорят, что мир — шар, столь огромный, что ум отказывается верить, подумал я, глядя, как солнце садится за горизонт. Луна поднималась кроваво-красная, полная и ужасающая. Интересно, видят ли люди на другой стороне земли те же созвездия? Они тоже боятся ночи?

Ходили слухи о далёких землях за Кипящим Морем, где живут варвары с волосами цвета золота и кожей, как мрамор. Когда я накоплю достаточно денег, куплю лодку и попытаюсь пересечь море. Владыки Ночи не властвуют за океаном. Или, может, стоит последовать совету Гуатемока и бежать на юг, в земли Сапа. Вряд ли они примут беглеца из Йохуачанки, но попытаться всё равно можно.

— Время пришло, — раздался холодный голос, и на этот раз не призрачный. — Истак Се Эекатль.

Я резко повернул голову на звук и увидел два красных глаза, смотрящих на меня из сада. На поле проникли двое незнакомцев. Один тряс Гуатемока, пытаясь разбудить, а второй взирал на меня снизу. Как они подкрались так бесшумно — загадка.

Как и все жрецы Владык Ночи, они носили доспехи из слоёного хлопка и костей, достаточно плотных, чтобы остановить стрелы, круглые бамбуковые щиты и шлемы из твёрдого дерева. Каждый держал обсидиановую дубину — деревянный меч с лезвиями из вулканического стекла, столь острыми, что могли отсечь голову одним ударом.

Жрецы Владык Ночи были связаны с хозяевами кровавым договором, и это выдавали их глаза с красными ободками и бледно-алыми зрачками. Их плащи были сшиты из человеческой кожи: когда Владыки и их отпрыски насыщались подношением, жрецы забирали останки, чтобы жертва не была забыта.

— Боги скоро восстанут ради Императора, — сказал красноглазый. От него исходил тошнотворный запах разлагающейся плоти. — На Кровавую Пирамиду. С тобой.

Смерть ожидает, прошептал ветер.

Моя деревня лежала в тени столицы Йоуачанки — великого Мацатилиа.

Ее кирпичные стены, пропитанные кровью, возвышались выше холмов. Мозаики из драгоценных камней — орлы, змеи, ящеры-тираны и рыбы — покрывали их поверхность. Каждый день из порта отплывали корабли: от рыбацких каноэ до исполинских галер, везущих товары через озеро Матцаяни и питающие его реки. Каменные ворота были так широки, что пропускали пять повозок запряжённых ламами одновременно. Улицы, запутанные и бесконечные, кружили голову.

Наша группа отставших, разросшаяся до двух десятков душ, пробиралась по площадям, вдесятеро превосходящим размеры всей моей деревни, под сенью пирамид из красного известняка. Статуи из нефрита и мрамора, изображающие зверей, взирали на горожан, словно посланцы богов. Город вмещал рынки, кормящие миллион душ, и стадионы для игры в мяч, где частенько вспыхивали бунты.

И всё же город затаил дыхание под светом кровавой луны.

Я бывал в столице не раз, помогая Некауаль продавать еду и зелья, и хорошо знал здешние запахи: сладкий аромат фруктов, кожи и трав; пряный шлейф редких товаров вроде тёплого шоколада; густую горечь животных, продаваемых мёртвыми или живыми. Но сегодня не чувствовалось ничего. Всё затмевало зловоние человеческой крови.

Стражи патрулировали улицы верхом на Трирогах, с копьями в руках и мрачными лицами. Их трёхрогие скакуны — четвероногие твари длиной в три человеческих роста, способные нести двоих, — беспокойно переступали, чуя приближение тьмы. Их зелёная чешуя отражала стрелы, а рога могли распороть ягуара, но страх перед грядущим мраком не щадил никого.

— Сюда — жрецы вели нашу группу к центральной площади, столь огромной, что всё население города могло собраться здесь под тенью Кровавой Пирамиды. И они собрались. Бесформенная масса из миллиона людей стояла плотно, но покорно безмолвствовала. — К основанию пирамиды.

Гуатемок молчал так же, как и я, но был бледнее. То, что жрецы привели нас так близко к Владыкам Ночи, означало лишь одно: мы оба в списке претендентов. Я содрогнулся, молясь, чтобы не выбрали никого из нас.

Один лишь вид Кровавой Пирамиды вблизи заставил меня замереть в благоговейном ужасе. Это была гора из багровых камней. Насколько высоко она вздымалась? На сто пятьдесят футов? На двести? Я насчитал как минимум десять ярусов, сложенных один на другом. Статуи гигантских аллигаторов из обсидиана с пылающими жаровнями в пастях охраняли массивное основание. Гигантская лестница из узких каменных ступеней вела к жуткому алтарю на вершине. Его замысловатый узор изображал ужасающее лицо с пылающими глазами, двумя огромными рогами и пастью, полной острых клыков; его кости были вырезаны из чёрного обсидиана, а взгляд и зубы — из сверкающих рубинов.

Это было грозное лицо Первого Императора, отца Владык Ночи и основателя Йоауачанки, вознёсшегося, чтобы стать Последним Солнцем.

Я не видел ни Эстли, ни Некауаль в толпе. Жрецы и стражи подтолкнули нашу группу к канаве, где уже ждала тысяча других мужчин в возрасте от шестнадцати до сорока лет. Я узнавал лица из деревень вокруг столицы — видимо, нашу административную область включили в список. Старики и юноши, воины и учёные, сильные и слабые — никто не смел проронить ни слова. Я вцепился в свою хлопковую рубаху, ибо ночь была тёмной и беспощадной. Алая луна сияла, словно второе солнце, её кровавый свет затмевал даже звёзды.

Три протяжных звука рога возвестили о прибытии императора. Жрецы с красными глазами заставили толпу разделиться надвое, открыв путь к лестнице Пирамиды.

— Все падите ниц перед великим императором Йоауачанки, глашатаем богов, слугой долгой ночи, покорителем земли и последним царём Двенадцатого Цикла — Хуэйм Тлатоани! — Стражи ударили копьями по деревянным щитам, и грохот нарастал. — Ночтли Четырнадцатый и его четыре супруги!

Народ Йоауачанки, включая меня, опустился на колени. Императорский кортеж вступил на площадь под грохот рогов и бой военных барабанов. Я осмелился приподнять голову, чтобы взглянуть.

Тысяча солдат шла в чётком строю. Могучие воины в шкурах ягуаров и плащах из орлиных перьев шагали бок о бок с всадниками на трирогах и другими боевыми тварями. Знаменосцы подняли знамёна Йоауачанки с изображением солнечного затмения на красном поле. Это была поистине могущественная армия — гордость империи, элита, выжившая в сотнях битв. Достойный эскорт для императора.

На площадь вступило огромное чешуйчатое четвероногое. Земля содрогалась при каждом шаге его ног, толстых, как деревья. Хвост чудовища извивался, словно плеть, способная раздробить камень, а шея была такой же длины, как и туловище. На спине существа располагался золотой паланкин, в котором восседали император и его четыре супруги.

Впервые я видел этих людей во плоти. Ночтли Четырнадцатый провёл свой год правления в войнах и разврате, покоряя вождей и добавляя их дочерей в свой гарем. Я ожидал увидеть исполина-воина, гиганта с мечом из обсидиана.

Но вместо этого я увидел толстобрюхого мужчину, настолько жирного, что я задался вопросом, как женщина могла выжить в его объятиях. Его роскошная хлопковая одежда не могла скрыть обвисшего бледного живота и толстых чёрных вен. Голова была выбрита. Тёмные круги окружали его пустой взгляд; он машинально помахал рукой толпе, словно выполнял заученный ритуал.

Большинство императоров перед восхождением к алтарю одурманивали препаратами. Я думал, этот будет исключением.

Его четыре супруги были стройными, в отличие от него, — прекрасные дамы, выбранные со всей империи, чтобы служить императору доверенными лицами. Их тоже обрили и одурманили, их нагота была выставлена напоказ. Они напомнили мне мёртвых индеек, отправленных прямиком к мяснику.

Так оно и есть, — прошептал ветер. Сладкий десерт для пиршества.

Длинношеий зверь опустился у подножия пирамиды. Жрецы с красными глазами помогли императору и его свите спуститься и начать восхождение по ступеням. Они вели этих пятерых одурманенных правителей вверх, медленно и методично. Наш император был настолько тяжёл, что для его переноски потребовалось четверо мужчин. Кровавый лунный свет освещал им путь.

Гуатемок затаил дыхание, как и все вокруг. Леденящий холод опустился на площадь. Звёзды на небе погасли, оставив лишь багровую луну, заливавшую небеса красным. В вышине мелькнули тени, кружащиеся в темноте.

Вся Йоуачанка наблюдала в гробовом молчании, как император завершил своё восхождение. Жрецы сорвали с него одежды и распростёрли на алтаре. Обладая такой силой и размерами, император мог бы швырнуть любого из них в пропасть под пирамидой — но не сделал этого. Он даже не сопротивлялся, как и его супруги. Четверых женщин привязали к алтарю верёвками, чтобы они не дёргались.

Когда император оказался распластан на жертвеннике, жрецы пригвоздили его руки и ноги к каменным рогам алтаря. Император не издал ни звука, когда его кровь потекла по уступам пирамиды. Ни единого.

Зато боги огласили небеса ликующими воплями.

Я оцепенел от ужаса, когда они начали спускаться с потемневшего неба. Они прибыли сотнями — их тёмно-багровая шерсть отсвечивала в кровавом лунном свете, а острые морды вздрагивали, улавливая запах крови. Их заострённые когти могли унести Трирога и снести человеку голову с плеч. Полупрозрачные крылья позволяли им грациозно планировать на ступени пирамиды. Никто не смел приближаться к вершине. Ибо они были лишь Роднёй Ночи — порождениями богов, но не истинными владыками тьмы.

Их повелители материализовались на вершине пирамиды в клубах тумана.

Четверо Владык Ночи возникли вокруг алтаря, облачённые в церемониальные багровые одеяния из тончайшего шёлка, расшитого золотом и перьями. Тёмные капюшоны и деревянные маски скрывали их лица от смертных, недостойных лицезреть их красоту. Но никакая тьма не могла погасить багровое сияние их голодных взоров. Со стороны они казались почти людьми — но на самом деле были чем угодно, кроме этого. Я сразу узнал каждого по маске: Оцелоциуатль (Женщина-Ягуар), Йолоксочитль (Цветок Сердца), Истакоатль (Белая Змея) и Сухей (Птица Войны). Владычицы севера, запада, востока и юга; дочери Первого Императора и королевы ночи.

Пиршество началось с императорских жён.

Я находился слишком далеко внизу, чтобы разглядеть всё чётко, но увидел достаточно, чтобы меня затошнило. Каждая Владычица Ночи схватила свою жертву и приступила к трапезе. Манера богинь разительно отличалась. Йолоксочитль изящно вонзила клыки в шею подношения и безболезненно осушила её до последней капли. Сухей, ненавидящая тратить время, сдавила череп женщины, словно спелый плод, пока глаза не вытекли из орбит, затем оторвала голову и дала струям крови стечь в свою глотку. Жестокая Оцелоциуатль разорвала свою жертву на части, швырнув окровавленные обрывки плоти Родне Ночи вниз — твари с мордами летучих мышей визжали и дрались за кусок ноги, как псы за кость. Истакоатль играла с пищей, кусая груди и запястья, смакуя кровь с утончённой жестокостью.

Хотя я наблюдал за этим внизу, алая луна отражала происходящее во всех жутких подробностях, будто гигантское зеркало. Я отвел взгляд, ощущая во рту привкус желчи. Многие в нашей группе поступили так же. Остальные же смотрели либо с неприкрытым ужасом — по большей части Гуатемок — либо с фанатичным благоговением. Я не понимал этих людей. Никогда не находил ничего возвышенного в ритуальных убийствах.

Потому что эти богини — ложь, ответили голоса. Паразиты, изгнанные от рассвета до заката, тени на стене.

Я заставил себя взглянуть снова. Не хотел запоминать эту сцену — слишком много раз уже видел подобное — но обязан был. Не мог позволить себе забыть лицо жестокости. Владычицы Ночи хотели, чтобы мы боялись, точно так же, как Некауаль запугивала меня. Пусть у меня и не было сил что-то изменить — я не собирался отводить глаза.

Когда они закончили пировать, осушив жён до последней капли крови, Владычицы обратили внимание на императора. Четыре королевы ночи возложили по руке на его грудь. И в следующий миг — разорвали его. Когти богинь впились в рёбра и раздвинули их, рассекая плоть. Боль должна была быть чудовищной, ведь она прорвалась сквозь одурманенный туман в сознании жертвы. Император закричал, когда фонтан крови хлынул из его тела. Владычицы не проявили ни капли милосердия — напротив, его агония лишь разожгла их безумную ярость. Они рвали его на части, их рты жадно пировали вкуснейшей кровью.

Вскоре они нашли то, что искали: всё ещё бьющееся сердце Императора.

Женщина-Ягуар вырвала его из груди за мгновение. Её багровые одежды скрыли брызги крови. Император испустил дух без последнего крика, а Владычицы торжествующе подняли трофей над его телом. Затем, в кульминации кровавого пиршества, они насадили сердце на один из рогов алтаря. Рубиновые глаза жертвенника вспыхнули зловещим светом — казалось, сами камни жадно впитывали драгоценную кровь.

Удовлетворённые, богини приблизились к краю вершины, ближе к народу. Родня Ночи покорно склонилась перед своими повелительницами, как и жители Йоуачанки. Леди Сухей, Птица Войны и Владычица Битв, заговорила от имени сестёр. Её низкий, мощный голос прокатился над городом, подобно грому:

— Наш завет обновлён, — провозгласила она с гордостью. — Мы, Владычицы Ночи, принимаем вашу дань от имени Первого Императора. Кровь правителя купит Йоуачанке процветающий рассвет. Не страшитесь безмолвных сумерек — ибо мы поведём и защитим вас сквозь долгие ночи.

Она подняла кулак к багровой луне.

— Да здравствует Йоуачанка!

Толпа взорвалась ликующими криками и аплодисментами.

С удовлетворением богов напряжение в воздухе рассеялось. Женщины рыдали от облегчения, мужчины подпрыгивали на месте, Родня смеялась. Я стоял, словно угрюмый остров тишины посреди этого моря шума и радости. Смерть императора сулила год процветания.

— А этого мне будет не хватать, — услышал я за спиной. — Он выиграл для нас много битв.

— Надеюсь, следующий император принесёт удачу, — почти весело ответил другой мужчина. — Интересно, кто это будет.

Неужели я сошёл с ума? — подумал я. Неужели только мне этот обряд кажется чудовищным? Возможно, я слишком долго слушал голоса, называющие богов ложными.

Не все боги ложны, ответил ветер. Но истинным божествам нечего доказывать.

Впервые голоса в моей голове прозвучали почти мудро. Гуатемок тоже не испытывал радости от смерти императора. Трон никогда не оставался пустым надолго.

Женщина-Ягуар хлопнула в ладони — и миллионная толпа замерла в тишине.

— Двенадцатый Цикл завершается сегодня с жертвой пятьдесят второго императора, — голос Оцелоциуатль был менее грубым, чем у сестры, но более острым. Каждое слово отправляло холодок по спине. — Звёзды предвещают, что Тринадцатый Цикл станет эпохой славы. Мы изберем нового императора, чтобы возвестить его приход. Он будет вести наше стадо, защищать вас от врагов и отпускать грехи. А ровно через год поднимется по этим ступеням, чтобы обновить завет.

Большинство из нашей группы затаили дыхание — но не от страха, вовсе нет. Быть избранным императором считалось величайшей честью. Пусть его правление будет недолгим, но оно пройдет в роскоши и славе. Их имена навеки останутся в летописях.

Гуатемок был иного мнения. Он дрожал так сильно, что я боялся, как бы он не рухнул замертво у моих ног. Отец Эстли любил богатство, но предпочел бы умереть в собственной постели через десять лет, чем на алтаре через один. И я чувствовал то же самое.

— Звезды изрекли, — провозгласила Женщина-Ягуар. — В этом году император будет избран из Акампы Кальпулли.

Мое сердце пропустило удар. Я резко повернулся к Гуатемоку. Его лоб покрылся таким обильным потом, будто из фонтана, а руки сложились в немую молитву. Кому он вообще молился? Сегодня никто не стал бы слушать.

— Рожденный в первый день месяца, — продолжала Женщина-Ягуар, — под покровительством Ветра…—

Я побежал.

Не думая, не дыша, не останавливаясь. Просто бежал, насколько хватало сил. Я оттолкнул Гуатемока так сильно, что он рухнул лицом в каменную плиту. Мгновенно пожалев об этом, я все же не вернулся, чтобы помочь ему подняться. Мне было слишком страшно.

Моя паническая реакция застала жрецов с алыми глазами врасплох, и мне удалось проскочить мимо них. Толпа впереди расступилась с удивленными криками. Я недолго размышлял, почему - тень с крыльями уже настигла меня, впившись когтями в плечи. Мои ноги беспомощно повисли в воздухе, в то время как площадь подо мной становилась все меньше и меньше.

Впервые в жизни я летел. И это было ужасно. Я дрожал от страха, чувствуя, как ветер бьет в лицо, а окровавленная земля манит меня вниз.

— Отпусти! — Я отчаянно вырывался, не сразу осознав, что свобода в данном случае означает смертельное падение. — Отпусти меня!

Родня Ночи лишь сильнее сжал когти. Оно направилось к вершине пирамиды и бережно опустило меня перед алтарем, выпустив из лап прямиком в руки куда большей опасности.

— Вот и ты, Истак Се Эекатль.

Меня охватил холод, более пронизывающий, чем всё, что я когда-либо чувствовал. Мои мышцы двигались сами по себе, шея подняла голову, пока я не встретился взглядом с четырьмя парами глаз, взирающих на меня свысока. Колени оставались прикованными к земле, погруженными в вязкую лужу крови. Принадлежала ли она женам или императору — я не мог сказать. Вонь стояла невыносимая.

— Бедное дитя, переполненное страхом. — Йолоксочитль наклонилась ко мне ближе. Её голос звучал успокаивающе, почти по-матерински, но цветочная маска не скрывала острых клыков. — Почему ты так встревожен? Ты удостоен величайшей чести.

Вы ошибаетесь, хотел я сказать, но мой рот не слушался. Алые глаза Владычиц повелевали моими костями и мышцами; её магия подавляла мой разум. Как марионетку, Сухей бережно взяла мою руку и подняла меня. Моё тело развернулось к толпе в миллион лиц. Люди казались такими маленькими отсюда... Я едва мог различать одно лицо от другого.

— Прежний император мёртв, — провозгласила Сухей, прежде чем представила меня народу взмахом руки. — Да здравствует новый император, да продлится его правление!

Гром аплодисментов встретил мою коронацию. Родня Ночи вторили ликованию смертных нетерпеливыми визгами. Народ Йоуачанки смеялся, улыбался и ликовал по поводу моей коронации. Моего будущего умерщвления.

Я так долго ждал, чтобы сбежать из этого места. Я сносил унижения и прикусывал язык, терпя всю несправедливость. Я ждал, трудился и страдал — всё напрасно. Мои желания остались без ответа, и теперь мне уготована смерть.

Сдашься? спросил ветер. Или умрёшь?

— Надеюсь, ты будешь вкуснее своего предшественника. — прошептала мне Сухей тем тоном, каким Эстли жаловалась на пережаренные лепёшки.

В моём сердце вспыхнула ярость. Пламя, рождённое гневом и несправедливостью. Дало ли оно мне силы преодолеть оковы разума, или Владычицы ослабили хватку, позволив мне говорить, — но я сумел произнести два слова. Два маленьких слова, которые определят мою судьбу правителя.

— Я отказываюсь. — сказал я.

От переводчика:

* Агава — священное растение у Ацтеков, насколько я понял. В оригинале было maguey cacti