Сынён, сжавший запястье Чэа, глубоко вздохнул.

Он понимал, почему Хан Чэа говорит такие вещи. Она хотела услышать не браваду, не лживую брань, а настоящие, искренние слова.

Эгоистичные, прямые, продиктованные желанием.

Он видел, какую неуклюжую ловушку расставила Хан Чэа, но всё равно захотел в неё попасть. Потому что слова, которые она хотела услышать, были теми самыми, что он и вправду хотел сказать.

— Этому ублюдку я сначала глаза выжгу.

Это была правда. Стоило представить, что кто-то ещё делает с Хан Чэа такие вещи, — голову сносило к чёрту. Хорошо, что раньше такие мысли не приходили, — иначе бы совсем ёбнулся.

— Чтобы к тебе никто не сунулся.

Он поднял её ладонь к губам и поцеловал, глядя на неё снизу вверх. От Чэа пахло знакомым лосьоном. Он нарочно шумно провёл губами по коже ещё пару раз.

— Но я не могу лезть в твою жизнь как вздумается, Хан Чэа.

Она молча смотрела на него сверху вниз и кивнула.

— Знаю.

— Даже если я захочу, ты не сможешь остаться в Корее. Ты теперь связана с НРС, и тебе всё равно придётся пройти через всё это.

— Это я тоже понимаю.

Говорила она спокойно, но лицо было бледным. Он чувствовал, как она старается держаться.

Часть его хотела сунуть ей в руку билет на самолёт. Не спрашивай ничего, просто поехали со мной.

Будь рядом, когда я захочу тебя видеть. Мечту свою ты успеешь осуществить потом. Просто… побудь со мной. Сделай вид, что не замечаешь ничего. Можно?

Но нет. Так нельзя. Он уже проходил через это, и слишком хорошо знал, чем всё закончится.

Его мать переехала в Корею, не имея тут ни одного близкого человека. Поехала за отцом. А потом бросила всё и уехала.

Уехала в самый привычный, родной мир. Туда, где её ждали любимые вещи. Исчезла из его жизни навсегда, вернувшись в то место, по которому скучала.

Родиться с синими глазами и расти в Корее было непросто. Симпатия без причины, любопытство к «иностранцу с чёрными волосами» были поверхностными, а за ними скрывались предвзятость и странная, липкая брезгливость.

У людей были приветливые лица, но за ними звучали два разных языка. В детстве это пугало. Он боялся взглядов, сам нацепил на себя очки предубеждения и так и жил.

Потом у отца дела пошли в гору, и тело Чжу Сынёна начало расти: он превратился в красивого юношу, на которого все засматривались. С того момента отношение людей к нему поменялось на сто восемьдесят градусов. Но в нём недоверие к ним так и осталось, оно намертво вросло в голову.

Если бы отец действительно любил мать, он бы не позволил ей всё бросить. Ведь человек, привыкший от чего-то отказываться, в итоге выбросит даже любовь.

— Как только ты откажешься хоть от чего-то, я тебя утяну на дно. Так что не бросай ничего, Хан Чэа.

— А ты тоже входишь в это «ничего»?

— Да. Меня тоже не бросай.

— Чжу Сынён.

Её голос был ровным и ясным. Не как обычно. Похож на тот, каким она говорила с учениками. Она повернула руку в его ладонях, переплела пальцы и улыбнулась по-настоящему тепло.

— Посиди, пока я не усну. Не уходи сразу… Ты ведь так и сделаешь, да?

* * *

Стимулы один за другим накрывали, затуманивая чувства.

Толстое тяжёлое одеяло и влажные от пота простыни. Он поцеловал её в шею. Длинные волосы прилипли к лопаткам, тело изгибалось. Он прикусил округлую белую ягодицу, и, опускаясь ниже, уткнулся лицом между ног. Чэа вздрогнула.

Сынён жадно облизывал влажные половые губы, добираясь языком до входа и настойчиво посасывая его.

— Ым… что ты… делаешь, Чжу Сынён…

Голос у неё был слабый и сонный. Сынён отодвинул её правую ногу и прикусил клитор. Обвёл набухшую плоть языком — она сдавленно застонала и инстинктивно сжалась.

Когда Чэа начала отталкивать его дрожащими руками, он выпрямился. Чжу Сынён уже и сам не помнил, в который раз.

Из опустевшей коробки он достал последний презерватив и разорвал упаковку зубами. Смазка Чэа осталась на плёнке.

Он встал между её узких бёдер. Длинные ресницы Чэа, дрожавшие в мелких судорогах, медленно приподнялись. Даже в темноте её глаза казались наполненными светом.

Захмелев от неё, он выдохнул горячо и ввёл головку внутрь. Мягкое, распаренное отверстие раздвинулось, и тугие стенки сжали его.

Когда он надавил ей на низ живота, из её рта вырвался стон, похожий на плач. Он навалился коленями и проник глубже, сильнее проталкиваясь с каждым движением.

Скользкие от влаги стенки легко пропускали его, пока он не упёрся в более плотное место — туда, где выпуклая плоть чувствовалась особенно ярко.

Он резко ткнул туда, и Чэа резко вдохнула.

— Ха!

— Здесь тебе нравится?

Он прикусил ей мочку и прошептал почти ласково. Она сжала кулаки, пальцы на ногах дёрнулись.

Уткнувшись лицом в подушку, Чэа не знала, куда себя деть. Внутри её сотрясала дрожь, струйки горячей влаги стекали по бёдрам. Каждый его толчок вызывал новый прилив.

Он запустил руку под неё, сжал грудь и ускорился. Его натянутые икры и напряжённые бёдра выталкивали простыню. Сильное тело двигалось слаженно, как у племенного жеребца, по позвоночнику стекал пот.

С каждым движением на спине проступали очертания лопаток, широкие мышцы спины, рельеф трапеций. Из приоткрытых губ вырывался тяжёлый, злой, почти звериный выдох.

На руках, вцепившихся в простыни, вздулись ярко-синие жилы. Капли пота с его лба падали на её спину, стекая по коже.

Приближение оргазма раздражало. Он старался сдержаться, но стоило ей отреагировать на его прикосновения, на его голос — всё рушилось.

Сынён схватил Чэа за бёдра, уложил на четвереньки и начал яростно, почти в исступлении, трахать. Это последний раз.

— Сейчас… — прошептал он и прикусил её плечо.

Чэа, качаясь под ним, с трудом повернула голову. Не говоря ни слова, она протянула руку назад, притянула его лицо. Их губы соприкоснулись, и он зажмурился.

Блядь…

Оргазм накрыл его.

* * *

— [Господин начальник прибыл.]

Сообщение пришло, когда Сынён, закончив мыться, вытащил линзы и переоделся в чистую одежду. Он даже не зашёл к спящей Чэа и сразу вышел из дома.

Слишком много времени я потратил. Всё из-за того, что окончательно свихнулся по Хан Чэа. Думал, одной встречи хватит, чтобы унять тоску, но стало только хуже. Жажда обострилась, а слабость расползлась под кожей.

Уходя, он всё ещё думал о том, что Чэа так и не сказала ему ни слова. Это тоже было своего рода ответом.

Может, так она просит дать ей время?

Он тихо вышел из дома, забрал диктофон и сел в машину. Ночь только начала отступать — белый иней опускался на крышу машины, несущейся прочь из Сеула в сторону Капхёна.

Дом — двухэтажный, отдельно стоящий, окружённый полями. Снаружи он числился мастерской вышедшего на пенсию керамиста.

Печь за домом топили по нескольку раз в неделю. Там сжигали многое. Что именно — никто не знал.

— Поздно вы.

Когда он вошёл, Чан Йесо вышла из кухни и взглянула на него, стараясь угадать его настроение.

В гостиной сидели Со Мёнтэк и Пак Минсу, они просматривали что-то на планшете. Это была видеозапись допроса Хан Джуа. Хотя больше походило на беседу — Хан Джуа оказалась на удивление сговорчивой и в итоге согласилась дать показания.

Конечно, не без лёгкого давления.

— Это расшифровка. Отправьте её прокурору Чхве.

— Да, — коротко кивнула Чан Йесо, забрав у него диктофон.

Со Мёнтэк сделал глоток эспрессо и поднял руку. Пак Минсу взглядом указал наверх — там стояла Хан Джуа.

— А с ней что?

Сынён снял куртку, подошёл и сел по диагонали.

— Сейчас она проходит лечение. Не в тяжёлой форме, но ублюдки кололи ей что-то.

— Ха, вот суки. Такие дорогие препараты — и вот так сливают?

— Что вас сюда так рано привело? Вы ж не жаворонок, господин Со.

— Пора закрыть дело. Теперь я работаю в связке с министром юстиции. Нужно вычистить линию прокурора Ли Чжонын и снести весь «Сихян». А значит — зачистить всё, что связано с этим делом. Квона Хидже, тебя, всё.

Со Мёнтэк указал пальцем на Чжу Сынёна. Тот спокойно кивнул. Тогда Со Мёнтэк, опершись локтями на колени, прищурился:

— И бабу свою тоже сотри.

В доме, оформленном как жилище мирного гончара, стояло больше десятка камер. На экране, вмонтированном в стену, показалась Хан Джуа, спускающаяся по лестнице.

— Чэа не трогайте. Если подтвердится, что она не замешана — вернётся к обычной жизни.

— Думаешь, Сон Наби вот так сольёт Чха Хоёна? Хм. Сейчас, наверное, башку ломает, как выкрутиться. Вопрос — на кого она согласится сыночка своего обменять?

— Сон Наби до сих пор не знает, что я агент.

— Это тебе так кажется. У неё чуйка зверя. Думаешь, не поняла, что дело идёт не туда? Говорю же по-доброму: не давай ей рычаги давления.

За их спинами раздались лёгкие, быстрые шаги. Хан Джуа спустилась с лестницы и сразу уселась рядом с Чжу Сынёном, вцепившись в его руку.

— Причём тут Хан Чэа? Она ж глубоко не замешана…

Выглядела девушка лучше, чем в день спасения. Побледневшая, но силы немного вернулись. Сынён взглянул на её лицо, так похожее на Чэа, и мягко высвободил руку.

— Наверх. Это не твоё дело.

— Вы только что от неё, да? Я тоже хочу с сестрой поговорить. Пожалуйста.

— Когда придёт время.

— А когда придёт это «время»? Не хочу так говорить, но… с моей сестрой не всё в порядке. У неё психические отклонения. Поэтому я должна убедиться. Вдруг с ней что-то случилось…

Услышав словосочетание «психические отклонения», Чжу Сынён изменился в лице, Пак Минсу резко нахмурился, а Со Мёнтэк с интересом посмотрел на Джуа.

Под таким вниманием Джуа нервничала: она сглотнула, облизала губы и снова схватила Сынёна за руку.

— Ну… не совсем отклонения. Иногда Чэа думает, что она — это я. Что-то типа синдрома Рипли. Она врёт, но сама в это верит…

(Прим. пер. Синдром назван в честь главного героя «Талантливого мистера Рипли». Суть в том, что человек лжёт настолько убедительно и систематически, что сам начинает верить в собственную ложь. Это не патологическое враньё ради выгоды (как при психопатии), а именно уход в вымышленную реальность, где ложь становится частью самоидентификации. Часто проявляется у людей с заниженной самооценкой, стремящихся компенсировать своё положение фантазиями).

— А ты злая. Это ж твоя сестра, она из кожи вон лезла, чтобы тебя спасти.

Сынён освободил руку, достал сигарету из пачки, лежавшей перед Со Мёнтэком.

Хан Джуа нервно провела рукой по волосам. Оглянулась, словно искала поддержки. Она скорее сама выглядела как больная.

Последствия того, что её держали в плену?

— Я не злая. Просто… сейчас всё сложно. А если Чэа будет и дальше ходить везде, будто она — это я… вдруг кто-то поверит? А если с ней что-то случится?..

— Ничего с ней не случится. И при мне она не пыталась притворяться тобой.

Каждый раз, когда Джуа произносила имя Чэа, внутри у него что-то поднималось. Неприятное, вязкое, будто чужой голос лез в уши.

— Вы её защищаете? Я вспомнила вас. Точно.

Сынён прикурил и прищурился.

— И кто же я?

Голос его стал ледяным. Уверенность Джуа сразу дрогнула.

— Мы же вместе учились… вы же тогда… Ну, вы были известны в школе. А Хан Чэа сперла у вас что-то, и вы пришли к нашему дому. С того дня у неё и начались проблемы с клептоманией… бабушка тогда её сильно отругала.

Вот блядь.

Сынён вспомнил забытое. Он тогда хотел поддеть Чэа — эта девчонка постоянно сидела с наушниками и училась, как ботан. Взял и по-детски подменил её плеер своим — сунул ей в сумку.

Она долго не замечала, а потом пришла в бешенстве, швырнула его плеер:

«Почему твоя хрень у меня в сумке? А моя где?»

Эта тихая девчонка, когда злилась, выглядела чертовски мило.

Он извинился и отдал ей плеер. А с того, что вернула она, исходил тонкий запах её лосьона.

Так он впервые унюхал тот самый аромат, который сносил ему крышу. В тот день я даже шёл за ней и извинялся. Было и такое. А теперь — клептомания?

— Тебе, похоже, лечиться ещё надо.

Он изменил свою оценку.

«Психическое расстройство», о котором говорила Хан Джуа, скорее всего касалось поведения Хан Чэа перед бабушкой. Да, оно было странным — и, с точки зрения Хан Джуа, возможно, не менее отталкивающим.

Но именно Чэа, со всем этим непрошеным грузом, влезла в пекло, чтобы вытащить младшую сестру.

Сынён усмехнулся, потушил сигарету в пепельнице и жестом подозвал Йесо. Она подошла и взяла Джуа за руку.

— Я что-то не то сказала?.. Разве нельзя беспокоиться за семью?

— Это не забота. Из тебя комплексы прут. Зачем ты вообще мне всё это решила вывалить?

— Я просто…

— Я вытащил тебя оттуда только потому, что Чэа меня об этом попросила. Если бы не она, тебя бы прикопали вместе с остальными.

— …Что?

— Так что не лезь. Не выёбывайся. Ты ей жизнью обязана, поэтому либо сиди тихо, либо будешь гнить в тюрьме. Выбирай.

Голос у него был мягкий, почти добрый. Оттого — вдвойне ледяной.

Пак Минсу тяжело вздохнул, глядя на побелевшую Джуа. А Со Мёнтэк, подняв чашку эспрессо, улыбнулся:

— На первый взгляд, её показания вполне в порядке. Пора на сцену. Пак Минсу.

— Да.

— Ну-с… Хан Джуа.

Джуа, не отводившая взгляда от Сынёна, перевела его на Со Мёнтэка. На этом юном лице теперь читалась только ярость.

— Слушай внимательно. Сейчас начнётся пляска с ножами. Одно неосторожное движение, и тебя тоже порежет. Так что сиди тихо и заткнись. Пока тебе позволяют жить — моли о пощаде. Поняла? Это единственный способ выжить.