Сняв с неё ремень безопасности, Чжу Сынён вышел из машины, и Чэа последовала за ним. Прищурившись от солнца, она прикрыла глаза рукой.

Весь день наряжались, ездили на церемонию… и всё ради того, чтобы вернуться домой?

Их новый дом стоял недалеко от кафе. Двухэтажное здание с аккуратным садом и перголой на крыше — типичный загородный дом в городском стиле. Они выбрали его только потому, что он был ближе всего к школе, где работала Чэа.

— Если бы не свадьба, мы бы сегодня просто отдыхали дома?

— Ага. Дома столько всего хочется поделать.

Ах, да, чуть не забыла. Чжу Сынён — такой же домосед, как и я. При всей своей внешности, удивительно нелюдимый, да ещё и предпочитает ночь дню.

Как только они прошли через гараж и вошли в дом, Сынён сразу повёл Чэа в спальню.

— Переоденься во что-нибудь удобное, — сказал он и тут же поднялся на крышу.

Ну точно что-то задумал.

Переодевшись в короткие шорты из махровой ткани и свободную футболку, Чэа встала перед зеркалом. Летом такие вещи — просто спасение. Дискомфорт от церемонии уже начал забываться.

Возможно, Сынён привёл её домой именно по этой причине. В таком состоянии вряд ли можно чему-то по-настоящему радоваться. Сжав в зубах чёрную резинку, Чэа собрала длинные волосы в высокий хвост.

— Чувствую себя виноватой, даже не знаю почему…

Смыв макияж, она зашла на кухню, достала из холодильника газировку и пошла на крышу. Когда она открыла стеклянную матовую дверь, в лицо подул тяжёлый влажный ветер — типичный летний зной.

— …Это ещё что такое?

Прикрывая глаза от солнца, Чэа рассмеялась: зрелище оказалось неожиданным.

— Вы что, в поход собрались, господин Чжу?

Сынён превратил крышу в настоящий приватный кемпинг: огромный навес от солнца, под ним палатка и куча походной утвари. Даже надувной детский бассейн стоял, а в нём плавала резиновая уточка.

Он снял пиджак, закатал рукава и выпрямился.

— Быстро в тень. Жарко же.

Он откинул с глаз мокрые от пота волосы. В глазах сияла радость.

— И что всё это значит, а?

Чэа, не скрывая улыбки, подбежала к нему, а он тем временем вскрыл пакет со льдом и высыпал всё в бассейн.

— Залезай.

— Сюда?

— Ага. Сегодня у нас водные процедуры.

— Ой, ну ты даёшь.

Смеясь, Чэа сняла шлёпки и опустила ноги в надувной бассейн. Воды было по колено. Она устроилась поудобнее и, подняв голову, увидела, как Сынён наклоняет зонт, полностью закрывая их от посторонних глаз.

— Ну как?

— Кайф. Освежает.

— Офигенно, да?

— Ага. Когда ты всё успел?

Она зачерпывала воду в ладонь и поливала резиновую уточку.

— Тайком, уже неделю как. Самое трудное — спрятать палатку. Хорошо, что Хан Чэа абсолютно не интересуется хозяйством, только поэтому и прокатило.

— Эй, ну и шуточки у тебя…

Она надулась, но он тут же поцеловал её в губы, потом встал и посмотрел вниз, за ограду. 

— Еда приехала. Времени готовить всё равно нет, так что я заказал всё, что мы любим. 

— Я только за.

— Так я и думал.

Усмехнувшись, он легонько растрепал ей волосы и ушёл в дом.

Чэа осталась в бассейне, открыла бутылку персиковой газировки и отпила. Впервые в жизни она так отдыхала на крыше. Вокруг — тишина, никого, музыка — идеальная. И если еду заказывал гурман Чжу Сынён, значит, на вкус она будет как из рая.

Она откинулась назад и начала тихонько шлёпать ногами. По поверхности вспархивали брызги.

Когда всё началось?

С каких пор каждое утро стало казаться счастьем само по себе?.. Может, потому я и стала такой чувствительной.

Она вдруг ощутила, как тревога сжимает щиколотки — будто прошлое может разрушить то, что она с таким трудом держит в руках.

Всё же уже в прошлом…

Дура…

Вздохнув, Чэа сжала в ладонях утёнка. Резиновая игрушка жалобно пискнула, высунув клюв. Она рассмеялась и начала мучить игрушку ещё усерднее. Именно в этот момент вернулся Сынён, неся в обеих руках большие пакеты, а под мышкой — охлаждённое вино.

— Пора есть.

Он подошёл, начал расставлять еду на низкий столик и рассказывал, что в меню: любимая паста Чэа, острая пицца из печи, набор суши и бинсу на десерт.

Блюда всё прибывали, и вскоре стол оказался полностью заставлен.

— С чего начнём?

Он только что положил бинсу в термоящик и повернулся, а Чэа, смотревшая то на него, то на еду, вдруг потянулась вперёд.

Она схватила его за запястье, и тут же его губы сомкнулись с её. В этом поцелуе смешались запах кофе, что они пили в машине, и персиковая газировка.

Чэа обвила Сынёна за шею. Они оба быстро стали липкими от пота, слюна тянулась серебристой нитью, а щёки порозовели, покрытые горячим дыханием.

— Эй. А еду кто есть будет?

Он держал её за подбородок, облизал губы и промурлыкал с ленивой улыбкой. Чэа, вцепившись в него, медленно потянула за ремень.

— А если я начну с другого?

Когда её прохладная и мягкая ладонь скользнула по животу, он тихо хмыкнул, находя это забавным.

— Я тебя такому не учил… Почему Хан Чэа всё осваивает сама?

— Тебе не нравится?

Она приподняла брови. Щёки её вспыхнули, будто окроплённые розовыми лепестками.

— С ума сошла? Да как мне может не нравиться.

Он снял с запястья часы и положил их на стол, обнял Чэа за плечи и талию, после чего начал целовать её по-настоящему, жадно и без остановки.

Покусывая её нижнюю губу, он запустил руку под тонкую футболку. От этого плечи Чэа вздрогнули.

Сынён придвинул походное кресло. Сбросив ремень, он погрузился в него с ленивой тяжестью и протянул руку. Она, озираясь по сторонам, опустилась между его ног. Он ласково провёл пальцами по её щеке.

— Справишься?

— Только прикрой меня, ладно? Чтобы совсем ничего не было видно.

— Никто не увидит.

— Уверен?

— Если бы я хотел, чтобы нас видели, я бы и бассейн сюда не поставил.

Она прикусила его палец и расстегнула молнию. Бельё слегка приподнялось, и член коснулся подбородка. Спустив ткань, она сжала ствол обеими руками и поцеловала головку.

Даже с широко раскрытым ртом он врезался так глубоко, что упирался в горло. Слюна, которую она не успевала проглотить, стекала по стволу. 

Трудно. Трудно дышать, трудно глотать — всё идёт наперекосяк.

Ноги свело, глаза наполнились слезами. Она подняла взгляд и посмотрела на Сынёна: он запрокинул голову, одной рукой прикрыл глаза и срывающимся голосом выдохнул:

— Бля… Сейчас кончу.

Врёт.

От этого хриплого шёпота Чэа вспыхнула ещё сильнее. Холодная вода у ног только подчёркивала жар между бёдрами, сердце билось так, что, казалось, вот-вот выскочит.

— Ха-а…

Она распахнула рот, хватая воздух, и тут же почувствовала, как большая ладонь легонько сжала затылок. И хоть он говорил, что близок к финалу, по лицу этого не скажешь. Возбуждение было очевидно, но в его глазах стояла всё та же привычная невозмутимость. И всё же он был на взводе — это выдавала сеть вен, проступившая на шее и руках.

Когда Чэа высунула язык и слегка прикусила ствол, он скривился в улыбке, словно от щекотки, и вставил ей в рот палец, растягивая уголки губ. Скопившаяся слюна стекала по подбородку.

Прислонившись к его твёрдому бедру, Чэа принялась медленно и терпеливо покусывать палец, который был у неё во рту.

— Я хочу тебя.

— Ты с ума сошла, Хан Чэа. Мы ведь на крыше. Ты вообще не боишься?

— Ты же сам сказал, что нас не видно.

— Звук-то ты не заглушишь.

Она надула губы и, глядя ему в глаза, лизнула чувствительное место под головкой:

— Ты же сам этого хочешь.

У Сынёна задёргались уши, на челюсти выступили жилы, а ладонь, лежащая на её щеке, дрогнула.

— Соски встали и покраснели, посмотри.

Взгляд, скользнувший исподлобья, упал на ставшую прозрачной от влаги футболку. Она не ожидала, что окажется в воде, поэтому не надела лифчик, и подмокшая ткань ясно обрисовывала изгибы тела.

Чэа с нарочито безразличным видом кивнула:

— Это ты меня намочил.

— Ха...

Он глубоко выдохнул и на секунду посмотрел на еду, что остывала на столе. А потом, не говоря ни слова, поднял Чэа на руки. Сынён легко прижал её к себе, и она обхватила ногами его талию. К шее тут же прижались острые зубы.

— Раз ты такая горячая… Похоже, у Хан Чэа скоро «тот самый день».

— А? Какой ещё день?

— Есть такой. Тебе знать необязательно. Главное, чтобы я знал.

Почему эти несколько шагов до лестницы кажутся такими долгими?

Как только Сынён открыл дверь, ведущую в дом, маска сдержанности слетела с него.

Он положил Чэа на деревянные ступени, задрал рубашку, завязав ей запястья, и стянул с неё шорты. Чэа, лежащая на животе, судорожно втянула воздух.

Горячий, налитый член скользнул меж округлых ягодиц. Он раздвинул мягкие бёдра обеими руками и, наклонившись, поводил пальцем по влажной щели.

Холодный укус в плечо обжёг её. 

— С ума сойти, ну и видок. Ты всегда так течёшь?

— Н-не знаю...

— Из-за того, что сосала мне, да? От этого завелась?

Она кивнула и оглянулась на него. Лицо её было раскрасневшимся, полным нетерпения. От этого взгляда у Сынёна по спине пробежала дрожь.

Он медленно вошёл, с трудом преодолевая тесное сопротивление.

— А-а...

Ты даже не представляешь, насколько захватывает это ритмичное погружение до самого основания.

Капли пота, скопившиеся на лбу, падали на белую спину. Удушающая жара, тесная лестничная площадка, рассеянный свет и доносящиеся издалека звуки повседневной жизни — всё это смешивалось с их тяжёлым дыханием и стонами.

Каждый раз, когда он глубоко входил и выходил до конца, обнажались её алые внутренние складки — зрелище настолько откровенное, что захватывало дух. Он прижал ладонью плоский живот, ускоряя движения, а её тело, опирающееся на край ступени, дрожало. Даже растрёпанные волосы, собранные в небрежный хвост, выглядели как кадр из откровенного кино.

Сынён упёрся рукой в стену, чтобы не навалиться на Чэа всем весом. И когда он снова резко вошёл в неё, она не выдержала и вскрикнула громче обычного.

— А!

Внутри неё всё сжималось и судорожно подёргивалось. Казалось, будто её плоть сама обволакивает и жадно захватывает его.

Разливающееся по телу удовольствие было настолько острым, что перед глазами всё поплыло. Кровь пульсировала в висках. И в следующий миг оргазм накрыл его с головой — как если бы скопившийся внутри жар вдруг вскипел и вырвался наружу.

Он до боли стиснул челюсти и, впиваясь пальцами в белоснежные ягодицы, с резким рывком излился в неё. Чэа, обессилев, осела на ступени.

Сынён поспешно подхватил её, не давая упасть. Она тяжело дышала, грудь ходила вверх-вниз, пока из её горла не вырвался внезапный смех. Придя в себя, Чэа села и, не спеша, натянула шорты.

Ошарашенный Сынён погладил ей щёку.

— Ты что творишь?

— Привожу себя в порядок.

— Ха… Ну и лиса ты, Хан Чэа.

— Прости. Мне нужно было отвлечься.

В отличие от неё, оправившейся моментально, он всё ещё выглядел растрёпанным. Сынён молча смотрел на свою жену, потом внезапно подхватил её на руки и спустился по лестнице.

— Куда ты? Мы же не поели.

— Поедим. Но не на крыше.

— А где?

Да, выпускать Хан Чэа на улицу — опасно.

Никогда не угадаешь, когда она превратится в лисицу. Когда внезапно разрыдается. Поэтому сегодня он решил изменить планы: удержать её в тесном, тёмном и тёплом месте, где она будет принадлежать только ему.