Она сидела на складном стуле, поджав колени, и подняла голову. Выглядела вымотанной, но не заплаканной. 

Впрочем, Хан Чэа вообще-то не из тех, кто легко плачет. Если и случалось, то либо она была на взводе, либо дело касалось бабушки.

И то, с тех пор как мы поженились, она успокоилась. Ни слёз, ни срывов.

Хотя это вовсе не значит, что внутри у неё всё в порядке.

— Зачем пришёл посреди рабочего дня? — угрюмо спросила она.

Он подошёл ближе и опустился перед ней на корточки с таким видом, будто она сказала какую-то глупость. 

Чэа не выдержала и фыркнула. Вид у него был почти хулиганский и оттого вдвойне смешной. Улыбка у неё вышла обычная, но именно это и смутило Сынёна ещё больше.

— Не улыбайся, как будто сейчас расплачешься. В этом, блядь, есть что-то, что сводит меня с ума.

— Что это с тобой, Чжу Сынён? До сих пор сердце ёкает от любви?

— Конечно. Я и от твоих пальцев на ногах могу завестись.

— Врёшь.

— Проверь, если не веришь.

— Не буду. От меня потом воняет.

— Я же не сказал, что у меня встаёт. Я сказал, что возбуждаюсь.

Чэа на секунду замерла, только потом сообразила, что муж её подкалывает, и с размаху шлёпнула его по плечу.

— Идиот.

— Не знаю, что случилось, но хочешь, я разберусь? У меня ещё есть рычаги давления.

Лицо у него было всё такое же лукавое, но Чэа знала, что он говорит серьёзно.

Сынён не умел бросаться словами. Она провела пальцами по его щеке, потом обвила руками шею и прижалась к нему.

— Просто обними меня. Этого хватит.

Она говорила искренне. Да, Ли Чеджун и правда её выбесил. Но злиться, и реветь — толку никакого.

— Почему от моего мужа пахнет мылом, а от меня — потом?

Он рассмеялся и поцеловал её в щёку, крепко прижимая к себе.

— Руки помыл. Я же не могу тебя трогать грязными.

— И что ты делал?

— Мусор выносил.

— А потом решил, что раз уж зашёл, можно и меня домогаться?

Она насупилась, прижалась лбом к его лбу. Свет из окна мягко осветил глаза Сынёна — они были яркими, чистыми, как стекло, но с дикой, хищной искрой.

Он поднял руку и погладил её затылок. От этой родной, тёплой ласки Чэа невольно улыбнулась.

— Кажется, мне уже полегчало.

— А мне что теперь делать, а? Я завёлся. Зачем ты так на меня посмотрела?

— И как же я на тебя смотрела?

— Слишком... вызывающе.

Он обхватил её затылок и, наклонив голову набок, глубоко ввёл язык.

Чэа, всё ещё держащаяся за его плечи, крепче обвила Сынёна руками и прижалась к нему всем телом. Язык скользнул по нёбу. Влажное, липкое тепло разливалось между их телами. Их дыхание смешалось, и в голове стало мутно.

Он расстегнул на ней пуговицы одну за другой, отодвинул лифчик и сунул руку внутрь. Мягкая от жары грудь упруго ложилась в ладонь, и он принялся мять её, поглаживая сосок кончиком пальца.

Чэа застонала, горло дрогнуло. Каждый раз, когда скользкие губы и язык тёрлись друг о друга, они издавали влажный, неприличный звук, который эхом отзывался у неё в ушах.

Сынён оторвался от её губ, наклонился и, опустившись на колени, впился в изгиб под косточкой лифчика, прижавшись к ней языком и зубами.

Чэа зажала рвущийся наружу стон, сжалась, уткнувшись лбом в его макушку.

— Ха-а… Я же говорила, от меня потом пахнет…

— Чувствую, у меня появился новый фетиш. Мне нравится.

— А-а!

Он жадно, почти мучительно, покусывал сосок, одновременно расстёгивая пуговицу на её брюках.

Они плавно соскользнули вниз. Сынён поднял брюки и положил на полку рядом, потом провёл рукой по влажному белью.

Когда палец задевал клитор через тонкую ткань, Чэа дрожала всем телом. Он нарочно дразнил её, прерывисто дыша от возбуждения, потом поднялся и, ощупывая рукой полку, пробормотал:

— Расстегни мне ремень.

Чэа расстегнула ремень, затем пуговицу и молнию, и, когда стянула трусы и прикусила уже вставший член, он, продолжая шарить рукой по полке в поисках презерватива, только усмехнулся:

— Я бы засадил тебе прямо в рот, но… если слишком заведусь, будет тяжко.

Он отстранился, достал член и надел презерватив. Чэа, не сводя взгляда, сжала рукой ствол и медленно провела от головки к основанию, чтобы латекс плотнее сел.

— Ха… Блядь…

Сынён облизнул пересохшие губы и, шепча, что сходит с ума, обхватил её под ягодицы.

— А!

Он поднял её на руки, и когда она чуть осела, член скользнул и упёрся во вход между ног.

— Обхвати меня ногами, если не хочешь упасть.

Чэа крепко обняла его за шею и обвила ногами талию. Он поддерживал её одной рукой под ягодицы, другой отодвинул бельё и прижал головку к раскрытому отверстию.

Скользкий член медленно проникал внутрь. Чэа едва слышно застонала и пошевелила бёдрами. Сынён покрывал мелкими поцелуями глаза, щеки, лоб и вошёл до самого корня.

Скользкие, расслабленные стенки обхватили его крепко и горячо, будто он вошёл в растопленный крем. Каждый толчок сопровождался хлюпающими звуками, от которых возбуждение только росло.

Уже от первого движения Чэа казалось, что она вот-вот кончит. Слюна скапливалась под языком, дыхание сбивалось, а с губ сами собой срывались стоны.

Мышцы Сынёна напряглись, вены на руке, упирающейся в стену, вздулись. Просторная кладовка наполнилась жаром их тел. 

— М-м… ха-а! Помедленнее…

Но несмотря на её мольбу, он только ускорился. Случайный ритм уступил место размеренным, плотным толчкам. 

Голова кружилась, всё тело горело от липкого удовольствия, разлившегося с кровью по венам. Он впился в её покрасневшее ухо, а потом лизнул внутри.

Чэа задрожала, начала извиваться. Ей казалось, что она сходит с ума от сильного, непрекращающегося возбуждения.

Внутри всё было мокрое, горячее, как будто в неё вылили кипяток. Она яростно замотала головой. Как при позыве в туалет — невозможно было оставаться неподвижной, но Сынён не останавливался.

Чэа зажала рот, чтобы не закричать. Она прижалась затылком к стене, вцепилась зубами в костяшки, и в тот момент, когда всё внутри сжалось, почувствовала, как презерватив стал тяжелее, а тело Сынёна дёрнулось.

Он опёрся одной рукой о стену, тяжело дыша и пытаясь успокоиться.

Чэа, чуть не плача, пролепетала:

— Отпусти, мерзавец.

Он хрипло рассмеялся, поцеловал её в уголок глаза и спросил:

— С чего я вдруг мерзавец?

— Всё снаружи слышали!

— Да нет, не слышали. Не переживай.

— Ты откуда знаешь?

— Я всё знаю. Даже о чём ты сейчас думаешь.

Охренеть.

Чэа выбралась из объятий Сынёна и посмотрела на себя — растрёпанную, всю красную, с отчётливыми следами его рук на бёдрах.

Он подошёл сзади и крепко её обнял, распахнув руки, как будто хотел снова прижать к себе всем телом.

Она вздохнула и, не удержавшись, погладила мужа по затылку.

— С чего это ты так возбудился?

— Решил прибраться.

— «Прибраться»?

— Навести порядок в голове Хан Чэа.

Из-за Ли Чеджуна, что ли.

Она потрепала его волосы ещё сильнее, а потом обернулась, поднялась на носки и поцеловала.

— Мой муж — гениальный уборщик.

Сынён обвил её за талию и лениво улыбнулся:

— Тогда погладь меня по голове.

— Нельзя. Но дома и ванну тебе устрою, и за хорошее поведение награжу.

Он медленно моргнул, чуть прикусил губу, потом обернулся и протянул ей брюки.

— Можем идти домой. Пак Минсу только что написал, сказал, что закрываемся пораньше сегодня.

От этой наглой физиономии Чэа не сдержалась и рассмеялась. Они вдвоём встали перед маленьким зеркалом, привели себя в порядок, поправили одежду.

Как и рассчитывал Чжу Сынён — в голове и правда прояснилось. От прежнего хаоса, вызванного Ли Чеджуном, не осталось и следа.

Чэа переплела их пальцы.

— Спасибо. Я тебя люблю.

Он как раз собирался открыть дверь, но услышав это, остановился, медленно повернул ручку обратно и, наклонившись, снова поцеловал её.

— А я тебя люблю больше, Хан Чэа.

И как раз в тот момент, когда поцелуй начал углубляться, снаружи послышалась суета. Раздался голос Пака Минсу, а за ним — ещё один, до боли знакомый, такой, что они оба разом пришли в себя.

— Что за…

— Не может быть…

Чжу Сынён резко распахнул дверь подсобки, и в ту же секунду в лицо хлынул солнечный свет, вперемешку с густым запахом кофе. На фоне всего этого показался силуэт мужчины. Он только что расплатился на кассе и снял солнцезащитные очки. И у Чэа в ту же секунду глаза налились слезами.

— Чжу Сынён, учительница Хан. Давненько не виделись.

— Квон Хидже…

Квон Хидже, в светлом поло и тёмных брюках, усмехнулся, раскинул руки и сделал шаг навстречу. Заметив ошарашенное лицо Сынёна, он нагло кивнул:

— Ну, ты чё. Беги обнимать хёна, придурок. Не рад меня видеть?

Сынён цокнул, но тут вмешался Минсу, с наигранной серьёзностью подняв руку:

— Если Чжу Сынён не хочет обниматься, можно я?

Все рассмеялись. Чжу Сынён обошёл стойку, шагнул к Квону Хидже и крепко обнял его.

— Давно не виделись, хён.

— Пиздец, как же я рад.

Чэа словно во сне смотрела на происходящее. Она не могла представить, что когда-нибудь снова увидит его в Корее. Он был человеком, которого никто не ждал, потому что никто не знал, когда он вообще вернётся. Квон Хидже был как незаживающая рана, которая вечно саднила.

— А я?

Она подбежала и схватила его за край рубашки. Он, скривившись, театрально изобразил великодушие и обнял её за талию:

— Ты меня убить вздумала, что ли.

Чэа прижала пальцы к глазам, чтобы не дать слезам пролиться.

Квон Хидже мягко улыбнулся.

— Я вернулся.

Сердце на миг взлетело, потом медленно опустилось обратно. Чэа взяла Сынёна под руку и улыбнулась:

— Так рада, что вы вернулись.

Она уткнулась лицом в плечо мужа. Не хотела плакать, но когда увидела Хидже — возникло ощущение, будто семья наконец снова в сборе. И слёзы сами покатились по щекам.

Чэа всхлипнула, и тут же оба мужчины засуетились, начав одновременно искать салфетки. Сынён осторожно промокнул уголки её глаз мягкой бумажной салфеткой и буркнул:

— Почему ты, чёрт побери, приехал без предупреждения?

— Ух ты, как быстро ты сменил тон.

— Я серьёзно. Зачем приехал?

Улыбка исчезла с лица Квона Хидже. Он на секунду замер, будто что-то вспомнил. Его взгляд стал тяжёлым, острым, направленным в никуда.

— Поймать кое-кого. Если найду, сломаю ей ноги. Вот зачем. Мы сейчас играем в прятки.

И на его лице промелькнуло нечто. Живое, настоящее чувство.

— И получается… если я ищу, значит, я водящий, да? А её тогда как называть? Интересно вдруг стало.

Конец экстры.

Спасибо, что были с нами и наслаждались историей .