Поцелуй начала она, но инициативу мгновенно перехватил Чжу Сынён. Он жадно захватил её губы, скользнул рукой под свободную ткань её свитера, мягко провел по тонкой линии спины.

— Чжу… Чжу Сынён, подожди!

Она попыталась остановить его, но он не слушал. Без промедления пальцы ловко расстегнули застёжку бюстгальтера, рука нырнула внутрь.

Он сжал мягкую, тёплую грудь, одновременно впиваясь в её нижнюю губу.

Когда Чэа опёрлась о его плечи, Сынён внезапно сменил положение: теперь она оказалась под ним, прижатая к постели.

Всё кружилось. Настойчивые поцелуи и ощупывающие пальцы сводили с ума, в самом низу живота разливалось тягучее, щекочущее возбуждение.

Он провёл языком по её губам, обводя их по контуру, и раскрыл глаза. В его взгляде отражалось всё: лицо Чэа, вспыхнувшее жаром, дрожащие ресницы, сбивчивое дыхание.

— Почему у тебя такое лицо?

Он прикусил её губу и задал вопрос, не особо ожидая ответа — его язык уже снова проник внутрь, а рука, без стеснения, скользнула ей под пояс.

Сжав бёдра, Чэа зажмурилась и отвернулась. Только так она могла хоть как-то дышать и говорить.

Она с трудом оттолкнула Чжу Сынёна, который кусал её и втягивал губы, будто она была конфетой. Голос у Чэа дрожал.

— Мерзавец…

Исчез, не сказав ни слова, а теперь сам же кидается, срываясь с катушек. Это злило её до бешенства.

— Почему? Почему я мерзавец, а? — прошептал он, уклоняясь от её ладоней и прильнув губами к шее. 

Его губы — чуть сухие, мягкие — невыносимо щекотали.

— Что с тобой? Ты… ты просил Квона Хидже позаботиться обо мне?

— А-а…

Он задрал ей свитер почти до горла, прижал её бёдрами, а сам обеими руками сжал грудь.

— Я просил, чтобы он тебя защитил. В моём окружении только Квон Хидже способен справиться с этим.

Выпрямившись, Сынён зажал Чэа между колен, сорвал с себя ночную рубашку и швырнул её в сторону.

Даже при тусклом свете было ясно — он чертовски хорош собой.

Похудел, может, или тренировался больше… тело стало ещё рельефнее.

— А ты… Хан Чэа. Ты почему здесь? Я думал, это сон.

Он улыбнулся и снова опёрся ладонью рядом с её лицом. От его движений по телу пробежала странная дрожь, и Чэа откинулась назад, уткнувшись спиной в изголовье кровати.

Он проследил за её взглядом и тоже посмотрел на свою правую руку.

Пальцы, лежащие на кровати, были все в ссадинах и синяках.

Она поспешно включила настольную лампу на тумбочке и, морщась от яркого света, принялась рассматривать раны.

— Что у тебя с рукой?

Теперь их было видно ясно. Суставы были сбиты в кровь, кожа содрана, пальцы в ужасном состоянии.

Чэа осторожно взяла его распухшую руку, губы дрогнули от растерянности.

— Я в порядке.

— «В порядке»?! Ты даже ушибы не обработал! Ни мази, ни бинта… Всё опухло! А вдруг кость треснула?!

Глаза Чэа быстро наполнились влагой. Сынён левой рукой обхватил её лицо и вдруг расплылся в довольной улыбке.

— Волнуешься?

— Не… Не улыбайся так! Не радуйся из-за таких вещей. Быстро аптечку принеси. И выпей противовоспалительное. И вызови врача, который в тот раз приходил.

Она уже собиралась слезть с кровати и спустила ноги вниз, как вдруг Сынён крепко схватил её за талию. Обняв сзади, он уронил лоб ей на плечо и тихо застонал.

— Я сейчас… слишком возбуждён, чтобы двигаться. Дай немного так… просто полежать.

— Даже сейчас ты только об этом думаешь?

— Каждый раз, как тебя вижу — вот так. Бля. Я реально ёбнутый. Хан Чэа, я как пёс в гоне, только тебя увижу — сносит крышу.

Слова были неприличные, грубые, но почему-то это её совсем не отталкивало. Чэа нащупала сильную руку, обвившую её талию, провела по ней, а потом опустилась ниже.

Просунув пальцы под его тонкие пижамные штаны, она нащупала влажный, горячий кончик.

Медленно поглаживая его рукой, Чэа спустилась до яиц, а потом снова поднялась вверх, сжав ствол. Сынён выдохнул, дыхание стало прерывистым.

Она нарочно дразнила, охватывая всё, что не умещалось в ладони, проводила вверх-вниз, будто испытывая его, и от этого сама ощущала, как между ног всё сильнее намокает.

Заражённая его возбуждением, она чувствовала, как тянет внизу. Ей хотелось, чтобы он заполнил её до конца.

— Сынён, я…

— Сними штаны. 

Он поднял голову и прикусил её мочку уха. Ладонь Чэа уже была покрыта прозрачной жидкостью.

Когда она стянула с себя штаны вместе с бельём, тёплая плоть тут же скользнула в ложбинку. Он водил членом вверх-вниз вдоль щели, а потом чуть сильнее надавил, заходя глубже, между бёдер.

Массивная головка, влажная от возбуждения, медленно раздвигала её вход. Тело откликалось, с дрожью раскрывалось ему, по коже побежали мурашки.

— М-м…

Он коснулся почти безволосой промежности и пальцем провёл по выступившему клитору. Этот крошечный кусочек плоти, созданный только для наслаждения, предсказуемо вывел Чэа на край.

Её грудь стремительно вздымалась, она откинула голову, затылком утыкаясь ему в плечо, и дрожала под этим медленным, нарастающим скольжением.

— Ха…

Сдерживая слёзы, она содрогнулась. У неё дрожали колени и талия. Мышцы сами собой расслабились, бёдра разошлись.

И в тот же миг он вошёл.

С её всхлипом и звуком влажного толчка толстый и тяжёлый член одним движением проскользнул внутрь, до самого основания.

Он тихо выругался сквозь зубы и провёл языком по губам.

— Сынён, а-а…

— Двигаться можно?

— Да…

— Нравится?

— А-а… да…

Чэа вдруг захотелось плакать. Внутри жгло, между ног пульсировало, и ничто в этом моменте уже не поддавалось контролю.

Тело, до предела чувствительное, само подстраивалось под его ритм.

Секс. Почему он так влияет? После — только пуще накатывает одиночество, а всё равно тянешься за этим, будто за лёгким наркотиком.

Теперь ей было мало просто объятий. Хотелось прижаться всем телом, задыхаться рядом, видеть, как он теряет голову так же, как она.

Он с глухими ударами вдавливал её в матрас и вдруг рывком поднял.

Она встала, опираясь ладонями в стену, бёдра прижались к его тазу.

Живот оказался прижат к холодной поверхности, а сзади был всё глубже входящий в неё Сынён. Перед глазами у Чэа рассыпались искры.

— А! По… погоди!

— Хочешь кончить — кончай. Ха… Ты знала, что я чувствую даже складочки внутри?

— Ха… я… я сейчас с ума сойду…

— Потому что хорошо. Всё нормально, Хан Чэа.

У неё подрагивали ноги от нестерпимого желания сходить в туалет. Мысли исчезли напрочь.

Она больше не могла даже формулировать, что чувствует. Каждый глубокий толчок выбивал воздух вместе с жидкостью, что сочилась из неё без остановки.

Стыд и наслаждение переплелись в абсолютном беспорядке. Чэа задыхалась, бессвязно стонала. Кажется, она даже успела снова обозвать его ублюдком.

Когда у неё окончательно сорвался голос, Чжу Сынён кончил и тут же подхватил её, прижав к себе и уложив обратно на кровать.

Он сменил презерватив, а потом, целуя её, снова направил головку обратно ко входу.

Но, глядя на задыхающуюся Чэа, опустил взгляд ниже и нахмурился. Он потрогал её щёку, потом без слов поднял на руки и прошептал:

— У тебя «эти» дни.

* * *

Она сидела в ванне, а он мыл её под горячим душем. Чжу Сынён стоял на коленях, словно за что-то искупал вину, и бережно отмывал её тело.

Секс оказался куда более яростным, чем она ожидала. На плечах, спине, на затылке — всё пылало от оставленных им следов.

И, как он и сказал, у неё действительно начались месячные. Неудивительно, что я была такая нестабильная в последнее время. Просто в этой суматохе совсем перестала следить за датами.

Он даже вымыл ей волосы, не пропуская ни одной пряди, а потом укутал в огромное полотенце и поднял на руки.

Чэа, нарочно расслабив тело, посмотрела на его лицо, полное заботы.

— Прямо как преступник. Знаешь, парни, которые накосячили, тоже внезапно становятся ласковыми.

Она хихикнула, а он, доставая фен, только повёл плечом:

— Я и есть преступник. Влез к тебе, даже не узнал, что у тебя с телом.

— Да мы только начали. Я и сама не знала.

— Всё равно. Теперь тебе будет больно.

— Это правда, — кивнула она, позволяя ему заняться её мокрыми волосами.

Но вот с сушкой длинных волос у Сынёна было туго — высушил пряди кое-как. Зато потом он намазал всё тело лосьоном, и его прикосновения щекотали до мурашек.

— Надо обработать твои ссадины. 

— Ага.

— Расскажешь, что произошло?

Он не ответил и молча намазывал ей шею, а потом наклонился, поцеловал её в губы и посмотрел прямо в глаза:

— Если вдруг что-то случится, беги на пятнадцатый. Помнишь проектный отдел? Он откроется по твоему отпечатку.

— Всё настолько серьёзно?

— На всякий случай не помешает. И как только всё закончится, я подберу тебе жильё. Рекомендацию уже подготовил, поступишь в любую школу, какую захочешь.

Фразы вылетали из него одна за другой, без пауз. У Чэа в голове всё смешалось. Какой переезд, какие школы, какие рекомендации?

Она потянулась, схватила его за руку, и полотенце, обёрнутое вокруг неё, соскользнуло на пол.

— Ты чего? Куда-то собрался?

— Ага… скорее всего, да.

— Серьёзно? Мы расстаёмся?

На столь внезапный вопрос Сынён только скривился и зло прикусил Чэа за нос.

— С ума сошла? Куда я от тебя денусь после такого?

Судя по привычной грубости в голосе, с головой у него всё в порядке. 

Он снова обернул полотенце вокруг её тела, поцеловал в губы и продолжил:

— Не знаю, сколько лет это займёт. Так что ты живи нормально. Хочешь — даже другого парня заведи. Я не обижусь. Но как только я вернусь, возвращайся ко мне. Без остатка.

— Совсем, что ли? А если я влюблюсь? А если он будет красивее, мускулистее, богаче тебя и любить меня будет по-настоящему? Думаешь, таких не бывает?

— Пусть даже бывают. Всё равно никто сильнее меня тебя любить не будет.

Сынён улыбался, но взгляд у него был напряжённый. Как будто он не до конца верил в свои же слова.

Чэа, глядя на него, вдруг замолчала и сжала губы.

— Я оплатил пансионат на пять лет вперёд. Хан Джуа скоро вернётся. Ну, или окончательно сбежит. Но теперь можешь не волноваться. Я знаю, где и с кем твоя сестра.

— …Правда? А при чём тут пансионат?

— Чтобы ты не вышла за Чхве Сохуна. Хотя бы в ближайшие пять лет, пока не расплатишься со всем, что я сделал.

— Говори нормально. Причём тут Чхве Сохун?

— Бабушке его не показывай. Сука… у меня от него ревность зашкаливает.

— Что?..

Она моргнула, округлив глаза, и, рассмеявшись, обняла его за шею.

— Меня не интересуют те, кто хуже тебя. Так что даже не думай меня бросать. Это тебе не «трахнул и смылся», мерзавец.

Конец 2-го тома