Дверь самолёта открыли только через два часа после посадки. Услышав, что разрешение на въезд получено, Чжу Сынён двинулся с места.

С ними прибыли двое сотрудников МИДа, двое из разведки и трое телохранителей — по виду, профессионалы.

Аэропорт имени Даниэля К. Иноуэ оказался не таким уж большим.

Наоборот, от него ощутимо веяло старостью и обветшалостью, никакой загадочной атмосферы, как в фильмах или дорамах, вовсе не ощущалось.

Наверное, просто потому, что это аэропорт. На самом деле Чэа была настолько вымотана, что легко могла поверить: всё это время она просто снова летела в Инчхон.

— Дай руку. Боюсь, потеряешься.

Чжу Сынён встал перед ней и протянул руку. Несмотря на долгий перелёт, от него исходила лёгкая, непринуждённая аура отпускника.

Чэа сверкнула глазами из-под очков и отшвырнула его руку.

— Я не ребёнок. Не потеряюсь.

— Правда? Даже шанса не дашь?

— Мы летели восемь с половиной часов, потом ждали ещё два. Уже десятый час пошёл, и ты ещё спрашиваешь, почему я не хочу с тобой разговаривать?

Чэа была вся на взводе, и в голосе это чувствовалось. Сынён усмехнулся. Глаз за тёмными стёклами не было видно, но губы явно улыбались.

Как же жарко. В коридоре между взлётной полосой и пограничным контролем не работал кондиционер. Воздух стоял душный, вязкий.

На Чэа была кофта с длинными рукавами, а Сынён шёл рядом в светлых джинсах и рубашке с коротким рукавом, будто ему совершенно не было жарко.

От этого возникало странное чувство, словно они встретились, перепрыгнув через время года. Всё казалось каким-то нереальным.

— Я хочу поскорее увидеть Ёну.

Чэа нарочно холодно отстранилась и пошла вперёд. Похоже, удар, который она пережила, когда он оставил её одну в отеле, оказался куда сильнее, чем она ожидала.

— Идём вместе.

Даже после такой жёсткой отповеди Чжу Сынён не растерялся и спокойно пошёл за ней.

Он выхватил у неё пальто, будто это была вещь, которую он имел право забрать, и закинул его себе на плечо. Чэа, махнув на него рукой, всё же пошла с ним в ногу.

Чувствовалось, что они за границей. Даже воздух здесь пах иначе.

Когда они вышли из здания аэропорта через так называемый «чёрный вход» для VIP-персон, на стоянке их уже ждали три внедорожника среднего размера.

В небе не было ни пылинки — только чистота, которую медленно поглощал закат. Пока Сынён разговаривал с представителями спецслужбы, Чэа ждала в машине.

Рядом с ней устроился Квон Хидже и громко зевнул. Чэа видела, что он нарочно старался держаться непринуждённо, но на его лице, устремлённом в окно, было слишком много невыразимой горечи.

— Мы же идём к Ёну. Разве вам не радостно?

Квон Хидже тихо усмехнулся и кивнул:

— Мне страшно. Всё ещё не понимаю, правильно ли мы поступаем.

— Мне тоже. Даже не верится, если честно...

— Ты ведь не злишься, что мы втянули тебя во всё это?

— Я сама пришла. Пусть сначала меня и втянули, но в конце концов это было моё решение.

Квон Хидже здесь, за границей, казался совсем другим. Не было ни следа той холодной ироничности, что обычно была с ним. Будто всё это время он только притворялся.

Оба молчали, каждый в своих мыслях, пока ждали Чжу Сынёна.

Минут через пять тот открыл дверь, окинул взглядом Чэа и Квона Хидже, сидящих рядом, и молча сел за руль. Он снял солнцезащитные очки и завёл двигатель.

Только когда машина тронулась с места, Чэа смогла разглядеть пейзаж за окном. Кроваво-красное небо, тёплый, но не липкий ветер и чуть выцветшие цвета городской застройки — всё это говорило об одном: они больше не в Корее.

Теперь она окончательно поняла — они действительно сбежали.

* * *

Место, окружённое пальмами, чьи листья поднимались выше забора, находилось далеко от моря. У азиатских богачей, как правило, дома всегда стояли у побережья, но, как ни странно, именно на Гавайях дороже всего стоили особняки, стоящие как можно дальше от воды — в горах. Говорили, это из-за вулканов. На случай морских катастроф такие дома были безопаснее.

Вилла Квона Хидже тоже располагалась довольно высоко, добираться до неё пришлось долго. И даже когда они заехали за ворота, проехали ещё немало, прежде чем наконец показался дом.

Машина остановилась у невысокой лестницы, ведущей к типичному американскому особняку кремового цвета. На газоне играл Ёну с двумя собаками. Заметив Квона Хидже, он замер.

Поначалу мальчик не поверил, что отец действительно вышел из машины, и просто смотрел на него, будто в забытьи. И только когда одна из собак залаяла, Ёну расплакался.

— Папа! Папа-а-а!

Не обращая внимания на рассыпавшиеся кубики, из которых он что-то строил, Ёну бросился к нему. Квон Хидже, с красными от слёз глазами, подхватил ребёнка на руки. Трость выскользнула и глухо ударилась о землю, он немного пошатнулся, но не упал.

— Как ты, мой Ёну? Всё хорошо?

Мальчик не отвечал. Он только уткнулся ему в плечо и судорожно обнял за шею, уронив ещё пару крупных слёз.

Если бы он хотя бы закричал, разрыдался навзрыд — было бы легче. Но видеть, как Ёну беззвучно всхлипывает, не отпуская отца ни на миг… У Чэа тоже защипало в глазах.

— Давай не будем им мешать. Пойдём, — Сынён взял Чэа за руку. 

И правда, сейчас между отцом и сыном не было места для посторонних.

Квон Хидже, спрятав лицо в волосах ребёнка, не отпускал его из объятий. Ёну, прижавшись к нему, перестал замечать всё остальное. Он то смеялся, то снова начинал плакать, сидя прямо на траве.

— Господи, директор! И... мисс Хан?

Заведующая Кан выбежала из дома и, увидев троих, закрыла лицо ладонями, не в силах сдержать эмоций. На ней было написано всё: облегчение, радость, неверие.

Чжу Сынён просто махнул ей рукой в знак приветствия.

Они шли по тропинке, обсаженной пальмами и низкими тропическими кустарниками, мимо здания из кремового мрамора. Сколько времени прошло — Чэа не заметила.

За домом, по другую сторону бассейна, показалась небольшая пристройка. Чжу Сынён уверенно обогнул бассейн по кромке и вошёл внутрь, как будто бывал здесь не раз.

Узкая терраса, навес, дверь, которая открывается только ключом — всё это пронеслось мимо взгляда Чэа. Но чем дальше они заходили, тем отчётливее её охватывало беспокойство.

Сынён говорил про десять часов, и они уже прошли. Но это совсем не значило, что он не исчезнет снова. И он всё ещё не дал ни одного внятного ответа.

— Ты отпустишь меня уже?

Когда дверь в пристройку закрылась, Чэа резко остановилась и сказала это с вызовом. 

Сынён обернулся, снял с плеча её пальто и сумку и положил на стул. Затем он снял очки.

Шторы были задвинуты на всех окнах. Внутри царила тишина, только едва слышно гудел кондиционер.

Сынён присел на край столика у изголовья кровати, не отпуская её руки, а потом потянул к себе, обнял за талию и прижал лицо к её груди.

— Прости меня.

Чэа отпрянула, упёрлась руками в его плечи.

— За что?

— За то, что оставил тебя одну.

— Из-за одного «оставил одну» люди так себя не ведут.

— Значит… я заставил тебя бояться?

— Лучше бы… Лучше бы я вообще не поддалась, когда ты начал меня добиваться.

Она закусила губу, сдерживая злость. Сынён провёл большим пальцем по её губам, высвобождая их, и просунул руку под её свитшот.

— В таком случае, я бы не остановился и добивался тебя до конца.

Его синие глаза плавно сощурились в ленивом движении.

Она знала. Знала, почему Чжу Сынён тогда её оставил. Знала, почему он вышел из гостиничного номера и не вернулся.

Для него Хан Чэа была чужаком. Той, кто вмешалась в его расчёты, спутала все возможные варианты, разрушила план. Он мог в любой момент от неё отказаться, просто вычеркнуть.

И именно потому, что понимала это, она выстояла.

Она никогда раньше не испытывала к кому-то таких чувств. Никогда не любила настолько, чтобы это ощущалось раскалённым куском металла внутри. Именно поэтому она так боялась выдать себя и показать, что он ей по-настоящему дорог.

Но даже когда она думала, что дошла до предела, чувства продолжали разгораться. И теперь она уже не могла их спрятать.

— У меня всё кипит…

И от этого мужчину, который вёл себя так беззаботно, так спокойно, ей хотелось сжечь.

— Чэа…

Сынён целовал её ладони и обнимал, будто ничего не случилось. И от этого ей хотелось его ударить.

— Не плачь. Я виноват.

Он стянул с неё свитшот и стал осыпать поцелуями подбородок, ловя и слизывая скопившиеся там слёзы. Капли из её глаз стекали к уголкам губ и исчезали под его поцелуями.

— Я больше никогда не уйду, ни слова не сказав. Обещаю тебе, Чэа.

— Тогда зачем… зачем ты солгал про эти десять часов? Почему сказал, что просто пришёл меня проводить, если не собирался уходить?!

— Потому что у меня всё горело внутри.

Его большая, горячая ладонь скользнула по её спине и залезла под пояс. Сынён поднял голову, слегка прикусил ей подбородок, потом наклонился к шее, медленно касаясь губами кожи.

— Я увидел, как ты держишь Хидже за руку… и мне просто сорвало крышу.

Ха! Чэа аж передёрнуло одновременно от злости и от абсурдности происходящего. Она резко дёрнула его за щёку. Он покорно дал себя оттянуть и моргнул наивно, как щенок.

— Ты просто… конченый подлец.

— Знаю. Я пёс и мразь.

Он не отрывал от неё взгляда, одновременно спуская штаны до середины ягодиц.

— И этот пёс сейчас пиздецки возбуждён… не чувствуешь?

— Ха…

Чэа с трудом сглотнула и вцепилась ему в запястье. Она сделала шаг назад. Сынён последовал за ней.

С ухмылкой, как ребёнок, которому позволили шалость, он вошёл за ней в спальню. Его взгляд зацепился за лежащие на полу гавайские бусы из живых цветов.

И только тогда, увидев цветы, Чэа по-настоящему осознала, где они находятся. Сжав плечи Сынёна, она толкнула его на кровать. Он сел с тихим шорохом, в его глазах вспыхнуло ожидание.

Этот взгляд, в котором одновременно читались облегчение и безумная искренность, не дал ей ни заплакать, ни рассмеяться.

— Обними меня, Чэа.

Он рухнул на спину и раскинул руки. Она стояла, обнимая себя за одно плечо и колебалась. Потом Чэа залезла на него сверху. На самом деле, ей давно хотелось это сделать: обнять его до боли крепко.

Не только Сынён сдерживал себя от Инчхона до этих дверей.

Его ладонь медленно скользнула вверх по её бедру, подтянувшись к колену.

Она взяла цветочные бусы и, цветок за цветком, принялась срывать лепестки и бросала их ему на грудь.

— Обещай мне. Я постараюсь понять, какой ты человек… Но ты должен возвращаться. Всегда. Я дождусь тебя, только не обмани.

— Обещаю. А если не веришь, можешь привязать меня. Заковать, чтоб я никуда не делся. Пока твоё сердце не простит меня.

Чжу Сынён потянул за нитку, распустив бусы, и положил ей на ладонь красную ленточку. А потом он раскинул руки, весь в лепестках.

— Свяжи меня.